История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие

культуры, скрепляемый ассоциативным полетом мысли, которой не по­ставлены пределы, которая свободно устремляется с альпийских вер­шин к долинам Неккара и Рейна, затем – к вершинам Кавказа, оттуда – к берегам Черного моря – Эвксинского (Гостеприимного) моря, как на­зывали его греки:

укрыться от безумной действительности и прозреть истину. Судя по отдельным строкам писем Гёльдерлина, написанных уже в состоя­нии болезни, он сам сознавал свое безумие и даже полагал его законо­мерным. Так, в письме к Бёлендорфу, в котором нет даты и которое на­писано, как полагают исследователи, уже после 1806 г., есть строки: «Могучая стихия, небесный огонь и спокойствие людей, их жизнь на лоне природы, их невзыскательность и довольство пленяли меня не­престанно, но, подобно тому, как говорят о древних героях, я и о себе могу сказать, что меня сразил Аполлон» (перевод Н. Гнединой)

. Не­вольно вспоминается пушкинское: «Пока не требует поэта к священ­ной жертве Аполлон...» Возможно, Гёльдерлин переживал надвигаю­щееся безумие как необходимую жертву Аполлону, как кару за поэти­ческое прозрение или, наоборот, как условие абсолютного прозрения: увиденный поэтом чрезмерный свет толкает его в темноту. И еще в «Эмпедокле» им было сказано: «Тот, через кого говорил дух, должен вовремя уйти».

Так написал о Гёльдерлине выдающийся немецкий поэт ХХ в. Иоганнес Бобровский, видевший в нем – наряду с Клопштоком – одного из главных своих поэтических учителей. Миновав дистанцию в более чем столетие, Гёльдерлин легко и органично вошел в круг поэтов ХХ в., причем самых разных эстетических устремлений. Он – «свой» для неоромантика и символиста Ст. Георге и его круга, к нему обраща­ется как к великому учителю жизни и поэзии Р.М. Рильке, его привет­ствуют как своего собрата по судьбе и по титаническим усилиям пере­создания языка и мира экспрессионисты – и те, которые объединяются вокруг журнала «Штурм», и «активисты». Гёльдерлина провозглаша­ют «орфическим певцом», Орфеем, вновь явившимся в мир, воплоще­нием самой трансцендентной сущности поэзии. Разумеется, это связа­но с новаторскими открытиями Гёльдерлина и с особым его положени­ем в литературном процессе конца XVIII в. – тем положением, которое немецкое литературоведение в основном определяет как положение «между классикой и романтизмом» («zwischen Klassik und Roman­tik») – между «веймарским классицизмом» и становящимся романтиз­мом. Как уже отмечалось, сами романтики с почтительным и немым удивлением относились к Гёльдерлину как к не совсем понятному им гению. Беттина фон Арним, сестра К. Брентано, посетившая забы­того всеми и словно выпавшего из современности в свое загадочное внутреннее время поэта в его башенном заточении в Неккаре, оставила потомкам свидетельство этого изумления: «Слушая его, невольно вспоминаешь шум ветра: он бушует в гимнах, которые внезапно обры­ваются, и все это – будто кружится вихрь; и потом им как будто овла­девает глубокая мудрость, – и тогда совершенно забываешь, что он су­масшедший; и, когда он говорит о языке и о стихе, кажется, будто он близок к тому, чтобы раскрыть божественную тайну языка»

С одной стороны, как неоднократно справедливо замечал А.В. Ка­рельский, Гёльдерлин исчерпал всю романтическую парадигму еще тогда, когда она только складывалась, и шагнул дальше. С другой сто­роны, многими чертами своего миросозерцания он не укладывается в романтическую эстетику. В свое время Гегель, говоря о романтизме, отмечал, что «мир души торжествует победу над внешним миром и яв­ляет эту победу в пределах самого этого внешнего мира и на самом этом мире, и вследствие этого чувственное явление обесценивается», и что именно «этот внутренний мир составляет предмет романтизма». Но в том-то и дело, что у Гёльдерлина нет этой обесцененности земно­го, конкретно-чувственного мира. Не случайно Рильке напишет, обра­щаясь к нему в гимне «Гёльдерлину» («An Hölderlin»): «Was, da ein