Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
вызревали и в «Симплициссимусе» Г.Я.К. Гриммельсгаузена, и в «Телемаке» Ф. Фенелона. Однако впервые в центр романа было поставлено именно духовное развитие личности, история очарований и разочарований, поиски собственного предназначения, гармонии с самим собой и с миром. «Агатон» проторил дорогу «Вильгельму Мейстеру»
И.В. Гёте, «Гипериону» Ф. Гёльдерлина, а затем романам немецких
романтиков («Генрих фон Офтердинген» Новалиса, «Франц Штернбальд» Л. Тика и др.). Очень высокую оценку «Агатону» дал Лессинг
в «Гамбургской драматургии». Он отнес роман к числу «первоклассных сочинений» своего века и высказал сожаление, что немецкая публика не смогла оценить его по достоинству, предпочитая ему поверхностные французские и немецкие романы. По мнению Лессинга,
«История Агатона» – «это первый и единственный роман для мыслящего человека с классическим вкусом».
В романе изображен эллинский мир IV в. до н. э., довольно точно
передан греческий колорит. Виланд взял реально существовавшего
афинского трагедиографа, о котором практически ничего не известно,
и написал его вымышленную биографию. В «Истории Агатона» есть
черты исторического романа, но целиком его нельзя считать таковым.
Автор вольно обращается с историческими фактами, с хронологией
и в образе Агатона показывает не столько грека, сколько своего современника. История духовных поисков Агатона – это и отражение поисков самого писателя, и история исканий молодого человека XVIII в.
В столкновении с жизненными препятствиями складывается характер героя, вырабатываются его взгляды. В концепции героя своего романа Виланд обнаруживает близость к Филдингу, полемизировавшему
с Ричардсоном, с надуманностью и ходульностью его героев, представавших как высшее воплощение добродетели. По признанию Виланда,
«в намерение автора “Истории Агатона” отнюдь не входило воплощение в герое романа образа нравственного совершенства; автор хотел
изобразить своего героя таким, каким он был, в соответствии с законами человеческой природы, если бы жил при данных условиях» («Об
историческом в “Агатоне”»). Ничто человеческое не чуждо Агатону,
он переживает взлеты и падения, радости и разочарования. Заключенная в нем изначально «прекрасная душа» претерпевает некоторые деформации и искажения под влиянием дурных сторон действительности и все же неизменно остается самой собой.
Согласно верному наблюдению Б.И. Пуришева, «как впоследствии
Фауст и Вильгельм Мейстер Гёте, Агатон проходит на своем жизненном пути ряд “образовательных” ступеней»
1
. Во многом путь героя от-
1
Пуришев, Б.И. Виланд. С. 196.
261
ражает поиски самого писателя. Подобно молодому Виланду, Агатон
вначале живет в некоем воображаемом, идеальном, «серафическом»
мире. Он воспитан в Дельфийском храме в духе религиозно-философской секты орфиков. Восторженный мечтатель, он грезит о чистой платонической любви. Однако уже в Дельфах его ждут первые разочарования в жизни и в людях: оказывается, что жрецы – наглые обманщики
и лицемеры, а «непорочная» Пифия преследует Агатона своими любовными домогательствами.
Затем герой попадает в Афины, где судьба поначалу высоко возносит его. Граждане Афинской республики оценили благородство и ум
Агатона, искренность его заботы об общем благе. Он стремится усовершенствовать политическую жизнь, внедрить в нее высокие этические идеалы. Однако толпа платит ему неблагодарностью, подвергая
остракизму. Герой вынужден покинуть Афины. Он разочарован в разумности республиканского устройства, но в целом идеал дробродетели
в нем не пошатнулся.
На новом повороте своей судьбы Агатон попадает в Смирну (Малая
Азия) и становится рабом богатого софиста Гиппия, который проповедует философию крайнего эгоизма и жаждет только наслаждений.
Видя абсолютную душевную и телесную чистоту Агатона, Гиппий решает развратить его и знакомит с обольстительной гетерой Данаей.
Но Даная не только влюбляет в себя Агатона, но и сама влюбляется
в него. Агатон узнает настоящую любовь, в стихии которой растворяется его «серафический» платонизм. Однако коварный Гиппий, видя
подлинную силу чувства Агатона, рассказывает юноше о неблаговидном прошлом Данаи. С болью в сердце Агатон расстается с возлюбленной.
На следующем витке своих исканий Агатон оказывается в Сиракузах (Сицилия), при дворе тирана Дионисия. Незадолго до этого здесь
побывал великий философ Платон и потратил много сил, чтобы превратить ничтожного, бездарного и деспотичного Дионисия в разумного
правителя, а Сиракузы – в идеальное государство. Но все оказалось напрасным, и Платон покинул Сицилию совершенно разочарованным.
Изображение сицилийских порядков дает возможность в полную мощь
развернуться сатирическому таланту Виланда: он обрушивается на самодержавный деспотизм, до боли знакомый ему по произволу многочисленных немецких князей и императора Пруссии, по деспотизму, царящему во многих странах Европы. Намекая на современность и в
особенности на немецкую действительность, Виланд саркастически
пишет: «Пусть никто из читателей этой книги не узнает на собственном опыте, что должен переживать народ, который имеет несчастье
стать жертвой произвола какого-нибудь Дионисия».
262
Исполненный энтузиазма Агатон мечтает вслед за Платоном установить в Сиракузах разумные порядки, добиться мирного объединения
Сицилии. Для этого он становится приближенным и наперсником Дионисия. Но все усилия Агатона по воспитанию «просвещенного» монарха тщетны (хотя сам Виланд был сторонником «просвещенной монархии», здесь нельзя не увидеть его горькой и иронической усмешки
над собственными иллюзиями и иллюзиями своего века). Дионисий
основывает академии и окружает себя философами только для того,
чтобы прослыть просвещенным монархом. На самом деле он презирает философов и считает их шутами (современники улавливали здесь
прозрачные намеки на императора Пруссии Фридриха II). Агатон
на собственном печальном опыте убеждается, как опасно быть при
дворе честным и благородным человеком, болеющим за интересы государства и народа. Здесь подлинную власть имеют только низкие
льстецы и блудницы, фавориты и фаворитки. В результате дворцовых
интриг Агатон оказывается в тюрьме, где вновь встречается с Гиппием. Тот по-прежнему проповедует свою циническую и человеконенавистническую философию. И хотя Агатон тяжко переживает произошедшее, хотя он горько разочарован и ощущает почти полное бессилие
и сомнение в собственных идеалах, он по-прежнему не может и не хочет принять позицию Гиппия.
Итак, писатель прослеживает, как, проходя через различные испытания и «образовательные» ступени, меняется герой. Согласно замыслу писателя, его Агатон был попеременно «платоническим и патриотическим мечтателем, героем, стоиком, сластолюбцем и в то же время
никем из них в отдельности, поскольку он шаг за шагом проходил все
эти состояния, и каждое оставляло на нем следы своего цвета». Путь
Агатона – это путь разочарований, и одно из самых горьких – разочарование в народе, который водят за нос демагоги (в Афинах) и который
привык нести ярмо рабства (в Сиракузах). Тем не менее есть смысл и в
этих разочарованиях: Агатон приобрел жизненную стойкость и душевную мудрость. В финале герой принимает философию пифагорейца
Архития, согласно которой главное для человека – нравственное самосовершенствование. Только таким путем, полагает Виланд, можно
со временем прийти к более разумному обществу. Этот вывод отражает общие установки века Просвещения, но в особенности – позицию
немецких просветителей, предваряет мысли зрелых Гёте и Шиллера
об изменении мира через духовное преображение человека, в том числе – через прекрасное искусство.
В «Истории Агатона» Виланд плодотворно использовал все, что наработал до него немецкий и европейский роман: опыт авантюрного
плутовского и галантно-героического романов, уже у Филдинга пере-
263
работанный в тип романа «большой дороги»; опыт «Симплициссимуса» Гриммельсгаузена, в котором герой отстаивает собственное «я»,
проходя страшную школу испытаний; опыт романов Шнабеля и Геллерта, где герои проходят череду нравственных испытаний, где критика общества соединяется с утопией. При этом Виланд выступил безусловным новатором, создав первый «роман воспитания», являющийся
также романом морально-дидактическим, психологическим, социально-философским и политическим.
Политические и социально-философские проблемы находятся
в центре социально-политического и морально-дидактического романа
Виланда «Золотое зеркало, или Властители Шешиана» («Der goldene
Spiegel, oder die Könige von Scheschian», 1772). В нем писатель учел
собственное прекрасное знание поэтики сказки, которое со всей силой
проявится позднее в его стихотворных и прозаических обработках
многочисленных сказочных сюжетов народов мира
1
. Роман выдан
за индийское произведение, попавшее в руки автора в переводе на латинский язык, в свою очередь сделанный с китайского; автор же только
«перевел» его на немецкий. Уже это вводит особую ироническую интонацию, которая доминирует в романе. В одеждах Востока (Индостан) предстает современная Европа, и прежде всего Германия. Восточный колорит в романе условен, условны и персонажи. По словам
Гёте, в романе все является «прописью, тезисом, поучением, моралью,
золотыми буквами начертанной на стене, а фигуры нарисованы вокруг» (из рецензии Гёте на роман Виланда)
2
. Условная притчевая модель нужна Виланду для создания в равной степени обобщающей и в
то же время конкретной сатиры и социальной утопии.
Роман иронически стилизован под сказочные новеллы арабского
сборника «Сказки 1000 и одной ночи», который в свою очередь
во многом является переложением знаменитого индийского сборника
«Панчатантра». Правитель вымышленного индийского государства
Шешиан, шах Гебель, которого мучает бессонница, и философ Данишменд ведут беседы о государственном и общественном устройстве.
Гёте в своей рецензии, следуя иронической манере самого Виланда,
излагает это новеллистическое обрамление следующим образом: «Шах
Гебель, повелитель Шешиана, управлял своей страной так плохо, а порой так хорошо, что ни хорошие, ни дурные не были им довольны. Для
здорового усыпления его величества в государстве разыскивают когонибудь, кто мог бы рассказать шаху историю страны, и такой человек
находится в лице Данишменда. Сцена разыгрывается у постели царя,
1
См. подробнее в разделе «Немецкая поэзия XVIII века».
2
Цит. по: Пуришев, Б.И. Виланд. С. 192.
264
в присутствии султанши Нурмахаль, и как только философ воодушевляется и начинает с убеждением излагать самые благородные и великие истины, царь, как и следовало ожидать, погружается в сон»
1
.
Несмотря на то что шах Гебель погружается в сон как раз в самые
неподходящие моменты, неутомимый философ не оставляет надежды
воздействовать на пребывающего в дреме шаха. Он обличает деспотизм, крепостное право, рисует портрет разумного монарха. Только радостный труд свободных людей может явиться залогом всеобщего расцвета страны. Именно тогда пустыни превратятся в роскошные сады
и люди почувствуют себя наконец-то людьми. По мнению Виланда,
вложенному в уста Данишменда, благодетельным для общества является некое «среднее состояние», которое сглаживает имущественные
и сословные различия и, таким образом, объединяет, а не разъединяет
граждан. В романе резко критикуется клерикализм и религиозный фанатизм. Виланд отстаивает веротерпимость и свободу совести, противопоставляя церковному догматизму «естественную» религию. Все необходимые реформы должен провести просвещенный монарх. Таким
в романе является Тифан, выросший среди народа, знающий его нужды и чаяния. «Горе народу, повелитель которого предпочитает стать
могущественнейшим из царей, чем лучшим из людей», – говорит Тифан. Рисуя картину правления мудрого Тифана, при котором прекращаются кровопролитные войны, свято соблюдаются законы, ограничивается роскошь двора, изживается позорный фаворитизм, Виланд
представляет свой идеал государственного устройства. Тифан поощряет развитие искусств и образования, ведь в разумном государстве
и граждане должны быть разумными, образованными, должны ценить
свой родной язык и научиться пользоваться им во всех сферах жизни.
Так, рисуя свою утопию, Виланд от противного критикует порядки
в родной Германии, где все было как раз наоборот.
...Но пока мудрый Данишменд рассыпал перед шахом Гебелем жемчуга своих слов и мудрых мыслей, тот продолжал спать, а в Шешиане
все продолжало идти тем же заведенным порядком, ведь мудрый Тифан оставался всего лишь придуманной сказкой. Так Виланд высказывает не только надежды на преображение мира и родной Германии,
но и горький скепсис по поводу возможности этого преображения.
Р.Ю. Данилевский пишет: «Виланд назвал свой роман “книгой для королей” и прилагал старания, чтобы книга попала в руки молодого императора Иосифа II, с которым просветители связывали надежды
на прогрессивные перемены в германских государствах. Надежды эти
не осуществились, как не сбылось и желание Виланда оказаться в роли
1
Пуришев, Б.И. Виланд. С. 192.
265
“мудрого Данишменда”, советчика при императоре “германской нации”. В 1794 г. Виланд дописал в книге главу о вырождении потомков
просвещенного монарха Тифана, выразив этим скептическое отношение к своей прежней мечте об идеальном государе»
1
. В «Золотом зеркале» отразились как очарования века Просвещения, так и его разочарования, не только вера в приход «царства разума», но и критика собственных иллюзий.
Однако с великой мечтой расставаться трудно. Виланд и позднее
продолжал надеяться на то, что его книга привлечет внимание государей и повлияет на них. Его роман, безусловно, имеет прежде всего дидактический смысл. Но поучение изложено здесь в легкой, непринужденной, иронической рокайльной манере, приближающейся к стернианской и предвещающей манеру «Истории абдеритов». Не случайно
в «Золотом зеркале» писатель утверждал: «Важнейшая цель шутки состоит в том, чтобы все, что во мнениях, страстях и поступках людей
не согласуется со здравым смыслом и всеобщим чувством истины
и красоты, т.е. все, что нелепо, изобразить достойным осмеяния».
Именно такую задачу – «все, что нелепо, изобразить достойным осмеяния» – Виланд поставил в одном из самых знаменитых своих романов – «История абдеритов» («Die Geschichte der Abderiten», 1774). Это
философско-сатирический роман, размышляющий о путях развития
человеческой цивилизации и направленный прежде всего против мещанского убожества и ограниченности духа, против филистерства –
как немецкого, так и всеобщего. «История абдеритов» – роман о благоглупостях человеческой цивилизации. Виланд, по словам Гёте,
«восставал против всего, что принято понимать под словом “филистерство”, – против мертвящего педантизма, захолустного провинциализма
городской жизни, крохоборческой критики, показного целомудрия, тупого довольства существующим, надменного чинопочитания и прочих
пороков, как бы они ни назывались, имя которым – легион»
2
.
В дополнительной главе «Ключ к “Истории абдеритов”» (1781) Виланд шутливо-иронически рассказал, как «внезапно», «неожиданно»
для самого автора, по наитию, родился замысел романа: «В один прекрасный осенний вечер 177* года... я находился один на верхнем этаже
своего жилища и глядел (почему я должен стыдиться признаваться
в чем-то человеческом?) от скуки в окно, ибо уже несколько недель,
как меня совершенно покинуло вдохновение. Я не мог ни думать,
ни читать. Весь пыл моего духа, казалось, погас, вся моя веселость испарилась, подобно летучей соли. <…> Вдруг мне показалось, – правда
1
Данилевский, Р.Ю. Виланд и его «История абдеритов». С. 230.
2
Цит. по: Пуришев, Б.И. Виланд. С. 184.
266
это была или иллюзия, не могу сказать точно, – что я слышу какой-то
голос, который кричал мне: “Садись и пиши историю абдеритов!”
И внезапно в голове моей прояснилось. “Да, да, – думал я, – абдериты... Что же может быть естественней? Примусь за историю абдеритов. Удивительно, почему такая простая идея давно не пришла мне
в голову!” И я тотчас же уселся, начал писать, перечитывал, сокращал,
приводил в порядок и переписывал. И было радостно видеть, как спорилась работа!» (здесь и далее перевод Г.С. Слободкина). Это удиви-
тельно напоминает один из фрагментов романа Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», где автор обращается к вымышленному автору «научного» трактата «О носах»: «О, Слокенбергий!
...скажи мне, Слокенбергий, какой тайный голос и каким тоном (откуда
он явился? как прозвучал в твоих ушах? – уверен ли ты, что его слышал?) – впервые тебе крикнул: – Ну же – ну, Слокенбергий! посвяти
твою жизнь – пренебреги твоими развлечениями – собери свои силы
и способности существа твоего – не жалея трудов, сослужи службу человечеству, напиши объемистый фолиант на тему о человеческих носах» (перевод А.А. Франковского). Здесь не случайно так много общего
и в стилистике, и в смысле, ведь Стерн был любимым автором Виланда. Но если английский писатель высмеивает псевдоученость, то Виланд иронизирует над «бурными гениями» с их культом вдохновения
и творчества по наитию. (Штюрмеры не принимали Виланда, считая
его слишком фривольным, слишком галломаном, слишком циником,
слишком рационалистом; к сожалению, они не понимали, что в главном – в страстном протесте против немецкого и всеобщего убожества
и мещанства – он был их старшим собратом по духу.)
Однако замысел «Истории абдеритов» возник не так просто, как
шутливо представляет это Виланд. При этом главным стилистическим
«пособием» для создания романа послужили произведения Лукиана,
Рабле, Свифта и Стерна, которых Виланд относил к своему «настольному чтению». Очень близка Виланду также гротескно-ироническая
манера Вольтера, ведь не случайно он получил прозвище «немецкий
Вольтер».
В качестве сатирического зеркала для изображения немецкой действительности и общечеловеческих пороков, и прежде всего самого
неизлечимого – глупости, Виланд избрал Абдеру (или Абдеры) – город
во Фракии, родину Демокрита и Протагора. Тем не менее эти великие
философы покинули город и, как полагали уже древние, именно
по причине глупости своих сограждан. Уже в античности об абдеритянах ходила слава как о глупцах и чудаках, конечно же, имевшая мало
общего с подлинной историей греческого города-государства. Так, рассказывали будто в Абдере каждый житель может иметь собственного
267
глашатая и провозглашать публично любую глупость. Возможно, это
была насмешка над уходящим в прошлое народным собранием. От античности дошел также анекдот о том, как абдеритяне поместили статую богини на такой высокой колонне, что покровительницу города
невозможно было рассмотреть (Виланд включил эту историю в свой
роман). Абдеру и «абдеритство» упоминал Цицерон, критикуя порядки, принятые в сенате Рима. О глупости абдеритян писали Овидий
и Марциал. Виланд цитирует также строки из Лукиана и Ювенала, посвященные Абдере.
Образ Абдеры и ее странных жителей, хотя и не очень развернутый,
присутствует и в более поздней литературе довиландовских времен.
Так, Лафонтен в басне «Демокрит и абдеритяне» (1678) обработал
анекдот, восходящий к одному из писем, приписываемых Гиппократу.
В письме рассказывалось, как жители Абдеры объявили безумным своего великого земляка Демокрита, ибо он утверждал, что вселенная бесконечна и состоит из атомов. Абдериты пригласили в город знаменитого врача Гиппократа, чтобы он вылечил несчастного безумца. Однако
в результате проведенного «обследования» Гиппократ поставил диагноз самим абдеритам: признал их безумными. Эта история станет
стержнем двух первых книг романа Виланда. Кроме того, в «Сентиментальном путешествии» Стерн передает рассказ Лукиана о том, как
абдеритов охватило трагикомическое безумие после постановки в их
городе трагедий Еврипида «Андромеда» и «Андромаха», и это стало
основой третьей книги романа. Вероятно, Апулеем и Лукианом подсказан сюжет о тяжбе из-за ослиной тени, ибо осел играет у этих античных авторов особую трагикомическую роль. В лягушачьей «эпопее» пятой книги просвечивают черты античной «Батрахомиомахии»
(«Войны мышей и лягушек»), упоминающейся также в 10-й главе первой книги романа.
Виланд опирался также на немецкие (и шире – европейские) фольклорные и литературные традиции, и прежде всего на традицию «литературы о дураках», в частности – на народную немецкую книгу
XVI в. «Жители Шильды». Уже в первой главе романа писатель сравнивает абдеритов с шильдбюргерами – обитателями вымышленного
немецкого «города дураков» – Шильды. Он вспоминает также сходных
персонажей швейцарского фольклора – жителей анекдотического города Лаленбурга (шванки о лаленбуржцах, как и о шильдбюргерах, появились в виде народных книг в конце XVI в.; к ним обращались Мошерош, Гриммельсгаузен, Рабенер).
Однако, помимо всех литературных источников, сама жизнь, по
признанию Виланда, стала главным источником его романа. В «Ключе» к роману писатель иронически поясняет, что он вовсе не имел
268
в виду действительность, а только лишь не существующих уже абдеритов, но, помимо его воли, его фантазия оказалась зеркалом его современности: «Итак, я открыто сознаюсь, – и если это неправда, то пусть
простит меня небо! – я натянул постромки своей фантазии до предела,
дабы изобразить абдеритов в их мыслях, речах и поведении как можно
более глупыми. Вот уже две тысячи лет, как все они умерли и похоронены, говорил я себе. Это не повредит ни им, ни их потомству, от которого тоже уже и следа не осталось. К этому присоединилось еще одно
соображение, показавшееся мне гуманным. “Чем глупей я их изображу, тем меньше могу опасаться, что абдеритов примут за сатиру и будут использовать против людей, которых я вовсе не имел в виду, ибо
жизнь их мне не знакома...” Но, заключая так, я заблуждался. Успех
произведения доказал, что я невольно копировал портреты, когда полагал, что только фантазирую».
Сила романа Виланда заключается как раз и в предельной обобщенности, и в конкретности его сатиры. Композиция «Истории абдеритов»
представляет собой, согласно наблюдению Р.Ю. Данилевского, «систему концентрических кругов: от главы к главе примеры абдеритской
глупости становятся все более грандиозными и зловещими»
1
. Каждая
глава в романе становится ступенью, которая ведет абдеритов вниз,
к краху Абдерской республики. Сначала они потешаются над самым
мудрым из них – Демокритом, признают его безумным (1-я книга). Затем степень их невежества расширяется и углубляется: они отвергают
подлинную науку в лице Гиппократа (2-я книга). Абдериты проявляют
свою крайнюю ограниченность и неспособность понимать искусство
в эпизодах, связанных с постановкой трагедий Еврипида (3-я книга).
Глупость абдеритов приобретает все более грандиозные размеры, становится опасной и самоубийственной, что подтверждается судебным
процессом из-за тени осла (книга 4-я) и историей с лягушками Латоны,
заполонившими город и изгнавшими самих абдеритов (книга 5-я).
В романе царят фарс, буффонада, гротеск, ирония, и именно с их
помощью создается невероятно веселая и одновременно горькая картина человеческого ничтожества, интеллектуальной и духовной ограниченности. Абдеритяне абсолютно все делают невовремя и невпопад.
Они не думают, что говорят, точнее – сначала говорят, затем думают.
Они всегда принимают наихудшее из всех возможных решений. Все,
что они делают, неизменно кончается ничем. Однако при этом абдериты преисполнены невероятной гордости за себя и именуют свой город
«фракийскими Афинами». Они кичатся невероятно тонким художе-
1
Данилевский, Р.Ю. Виланд и его «История абдеритов». С. 235; см. также: Трон-
ская, М.Л. Немецкая сатира эпохи Просвещения / М.Л. Тронская. Л., 1962. С. 137.
269
ственным вкусом, ничего на самом деле не понимая в искусстве; носятся с прожектами, которые так и остаются прожектами; они ведут
бессмысленные «мышиные» войны, а военачальника выбирают не за
ум и военный талант, а за статную фигуру. Городом правят хитрые
жрецы и советники с большой головой, но с умом колибри. В судах заседают кляузники, готовые всегда черное выдать за белое. Главная забота абдеритов – их собственный желудок, о воспитании благородных
сердца и ума они вовсе не думают. Главный их азарт – охота за «теплыми» местечками, а главный инструмент их достижения – взяточничество.
В Абдере, почитающей себя верхом интеллектуализма, царит повальное невежество. Единственный луч света, озаряющий эту тьму, –
Демокрит, «друг человечества», вернувшийся из долгих странствий
в родной город. Он пытается просветить своих сограждан, но те,
по ядовитому замечанию писателя, «не желали умнеть». Демокрит
приходит к горестному выводу, что «весьма опасно иметь ума больше,
чем у остальных сограждан».
Еще одно событие, потрясшее Абдеру до основания, – появление
в городе выдающегося драматурга Еврипида с его труппой. Восторг
абдеритян был неимоверен и вскоре перешел в манию, однако поняли
они великого драматурга весьма странно и избирательно. Так, из трагедии «Андромеда» они запомнили только одну арию о власти Амура.
И весь город словно помешался: «Казалось, что какая-то фея взмахнула своей волшебной палочкой над Абдерой и превратила всех ее жителей в комедиантов и певцов. Все живое в городе говорило, пело, наигрывало и насвистывало в бодрствующем и сонном состоянии многие
дни подряд одни только места из “Андромеды” Еврипида. Повсюду
раздавалась знаменитая ария “О ты, Амур, владыка смертных и богов!”, и ее распевали так долго, что от первоначальной мелодии почти
ничего не осталось, а молодые ремесленники, подхватившие ее в конце концов, ревели арию по ночам на свой собственный манер». Болезнь, охватившую абдеритов, Виланд иронически именует «странным
родом френезии, называвшимся у древних абдеритской болезнью»,
а также «театральной горячкой», подчеркивая, что таковая часто охватывает и его соотечественников: «И если припадок, охвативший абдеритов после “Андромеды”, угодно называть лихорадкой, то это было
не что иное, как театральная горячка, поражающая и до сего дня многие города нашей дражайшей немецкой отчизны. Болезнь заключалась
не столько в крови, сколько в абдеритстве этих добрых людей». Абдеритов же излечил все еще находившийся неподалеку от Абдеры Гиппократ: «И так как натура абдеритов была ему хорошо известна, то несколько центнеров чемерицы привели все вскоре в прежнее состояние,
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]