Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
насилием, но благим делом – спасением душ этих детей... Но еврею,
спасшему христианского ребенка, грозит страшная смерть. Ошеломленный тамплиер уточняет:
...А коль скоро
Дитя, когда бы жид его не спас,
Погибло бы в нужде неотвратимой?
И слышит в ответ безапелляционно-фанатичное:
Пусть даже так, жид должен быть сожжен.
Ребенку лучше с голоду погибнуть,
Чем вечного спасения лишиться
Такой ценою. Не жиду пристало
Опережать соизволенье Божье:
Захочет Бог – и без жида спасет.
В образе Патриарха Лессинг воплотил все, что было для него столь
неприемлемо в человеке и особенно противоестественно в духовном
наставнике: ослепляющая душу ненависть, фанатизм, извращающий
все, бесчеловечность, оправдывающая себя религиозными догмами.
Патриарх является к Саладину, требуя казни еврея, осмелившегося
воспитать христианского ребенка как свою дочь.
Тучи сгущаются над Натаном. Тем временем его разыскивает послушник, некогда служивший у одного христианского рыцаря и по его
просьбе передавший его дочь на воспитание Натану. Послушник предупреждает Натана о грозящей ему беде. В их диалоге высказываются
крайне важные для Лессинга мысли о глубинной внутренней взаимосвязи христианства и иудаизма, о единстве связующих их великих религиозно-этических принципов. Послушник утверждает:
...И разве христианство все не вышло
Из иудейства? О, как часто я
Досадовал на то и слезы лил
Над тем, что христиане забывают,
Что и Спаситель наш был иудеем.
Только послушнику Натан открывает особую тайну – при каких невероятно тяжких обстоятельствах он принял у него христианского ребенка:
...Мы встретились тогда
В Даруне. Но едва ль дошло до вас,
Что накануне в Гате христиане
Предали избиенью иудеев,
Что и жена и семеро моих
361
Сулящих счастье сыновей сгорели
У брата в доме.
Послушник только и может воскликнуть: «Боже!» Итак, Натан потерял всех своих близких, как потерял их некогда библейский Иов,
оплакавший своих детей, стойкий в страшном несчастье, но все-таки
затем осмелившийся бросить горькие упреки в лицо Самому Богу. Так,
сознательно вводя аллюзии на Книгу Иова, в центре которой – проблема теодицеи, проблема осмысленности мира и оправдания Бога перед
лицом страданий невинных, Лессинг подчеркивает, что эта проблема –
также одна из важнейших в его пьесе, что его герой по-своему проходит путь Иова – от спора с Богом к новому приятию Его, к приятию
созданного Им мира:
....Перед вашим
Приездом я лежал три дня, три ночи
В золе, во прахе перед Вездесущим,
И плакал... Нет, не плакал, а вопил!
Корил Творца и клял Его творенье
И мстить хотел жестоким христианам
И днесь и впредь!
...Но постепенно разум прояснился
И внятным голосом сказал мне: «Все же
Есть Бог и Божья правда! Встань! Ступай!
И сотвори, что ты постиг умом!
И знай: благое делать не труднее,
Чем веровать в благое, – захоти лишь!
Восстань!» Я встал и крикнул: «Я хочу!
Лишь повод дай мне, Господи!» И тут
Вы спрыгнули с коня и протянули
Дитя в плаще своем. Что вы тогда
Промолвили, что я сказал, – не помню...
Я знаю только, что младенца принял
Из ваших рук... и прорыдал: «О Боже!
Одну взамен семи ты все же дал мне!»
Натан сумел совершить самое трудное: победить себя самого, свои
отчаяние и ненависть, жажду мести, смог отказаться от мести во имя
любви. И девочку он принимает не только потому, что обязан многим
ее отцу, но потому что видит в посланном ему христианском младенце
волю Божью, то, что спасет его собственную душу от неверия и слепой
ненависти. Всю любовь, которую он испытывал к семи своим погибшим сыновьям, он направил на Реху, которую не просто воспитал,
но дал ей главное – свою любовь. Пораженный историей Натана, послушник растроганно восклицает: «Натан, клянуся, Вы христианин, //
362
Из лучших лучший!» На это Натан отвечает с теплой и доброй иронией: «Благо нам! Что в ваших – // Христианином делает меня, // В моих
глазах вас делает евреем». Так Лессинг вновь дает понять, что высокие
нравственные принципы, способность творить добро – не есть сугубо
христианская прерогатива, что дело не в том, кем слыть – христианином ли, евреем ли, но в том, чтобы быть человеком, а этого требуют
и та и другая религии.
Натан и Реха призваны ко двору, чтобы султан вынес свой вердикт
о праве Натана на отцовство и о его участи. Реха узнала, что она –
приемыш, более того – она крещена как христианка. Ей нужно сделать выбор. Однако Натан уже воспитал ее в духе своей высокой веры
в человека, и она знает: именно иудаизм в отличие от христианства
и ислама признает достойными Царства Божьего, достойными Спасения всех, кто веровал в Единого Бога, независимо от конфессии, кто
творил добро, соблюдал Заповеди сынов Ноевых (семь цивилизационных заповедей, завещанных, согласно Книге Бытия, через сыновей
Ноя всему человечеству). Она твердо знает, что нет надобности претендовать на истину в последней инстанции только в своей вере, что
к Богу ведут разные пути. Вот почему она с горечью и недоумением
говорит о поступке Дайи:
Она, ведь я сказала, христианка,
А им любовь повелевает мучить.
Бедняжка мнит, что ведом только ей
Путь к вечной жизни и пути другого
Нет к Вездесущему.
Реха предстает как истинная дочь Натана и хочет остаться ею, даже
узнав, что она – не родная ему по крови. Но не важнее ли кровного
родства – родство духовное?
...Молю лишь об одном?
Меня – отцу, а мне отца оставить.
Не знаю, кто другой имеет право
Мне быть отцом, и не хотела б знать!
Но разве только к кровному родству
Отцовство сводится?
Саладин соглашается с доводами Рехи:
...Но чтобы быть отцом,
Родства по крови мало – и для зверя,
Пожалуй, мало. Ибо кровь дает
Лишь преимущество добиться званья
Отцовского.
363
Султан признает, что Натан является подлинным отцом Рехи, что
он совершил благой поступок – спас ее, и не просто спас, но дал ей истинную любовь – единственное, что делает человека человеком.
В устах Саладина звучит мысль, чрезвычайно дорогая и для Натана,
заветная мысль самого Лессинга: важнее всего – человек, а уж христианин ли он, мусульманин ли, иудей – дело вторичное. И тогда Натан
при Саладине раскрывает тайну рождения Рехи и тамплиера. Оказывается, они родные брат и сестра, что и понял раньше всех Натан, потому и воспротивился их браку. Они – дети любимого брата Саладина
Ассада, который в молодости отправился в Европу, там онемечился,
принял христианство, затем оказался в Палестине, а когда отправился
в свой последний поход, доверил свою малютку-дочь, потерявшую
мать, только Натану.
Итак, в финале выясняется кровное и – главное – духовное родство
всех главных действующих лиц пьесы. Все они обнимаются со слезами радости и любви на глазах, и эти объятия, по замыслу Лессинга, –
символ грядущего единения рода человеческого, грядущего «возраста
мудрости», о котором он говорил в «Воспитании рода человеческого».
Необычный финал пьесы еще раз подчеркивает, что перед нами –
своеобразная утопия, опрокинутая в прошлое, но устремленная в будущее. И сердцем этой утопии является Натан, высшее воплощение человечности. Ничто не способно пошатнуть веру Натана в человека.
Эта вера выше всех религиозных и национальных предрассудков. В человеке Натан видит прежде всего человека, несколько раз повторяя
свою заветную мысль, несомненно, являющуюся одним из идейных
стержней драмы: «Уж ты поверь мне, Дайя: человеку // Всех ангелов
дороже человек»; «...Ах, когда бы // Мне удалось найти в Вас человека. // Хоть одного найти еще, который // Довольствовался б тем, что человеком // Зовется он!»; «...еврей и христианин // Не люди ли сперва,
а уж потом // Еврей и христианин?» Духовный антипод Натана – Патриарх Иерусалимский, низводящий христианство к человеконенавистнической доктрине. В этом образе сконцентрирована страстная ненависть Лессинга к зашоренности и фанатизму, к духовной слепоте,
к мертвящей догме, в нем живет еще не остывший жар сражений с пастором Гёце.
Лессинг не надеялся на постановку «Натана Мудрого» в тогдашней
Германии. «Я не знаю такого места в Германии, где эту пьесу сегодня
могли бы поставить», – писал он в одном из набросков предисловия.
Таким образом, он создавал свою драму скорее как драматическую поэму для глубокого, вдумчивого чтения (отсюда – огромная значимость
монологов, идейные споры, часто перерастающие в небольшие трактаты, малая внешняя сценичность). Два года спустя после кончины
364
Лессинга «Натан Мудрый» пережил премьеру в Берлине, однако успеха пьеса не имела: слишком мало она завлекала внешним действием,
слишком смелыми и не всегда понятными обывателю были мысли,
слишком крупной должна была быть личность актера, взявшегося за
роль Натана. Так продолжалось до 1801 г., когда в Веймарском придворном театре «Натан Мудрый» был поставлен в сценической редакции Шиллера и наконец-то получил признание публики. «Пьеса ставится еще и поныне, – писал Гёте в 1815 г., – и продержится долго, ибо
всегда найдутся толковые актеры, которые будут чувствовать, что роль
Натана им по плечу. И пусть знакомое повествование, удачно поставленное на подмостках, напоминает вечно немецкой публике, что ее
дело не только смотреть, но также и слушать и внимать. И пусть выраженное в пьесе божественное чувство терпимости и милосердия пребудет для нации дорогим и священным».
Гёте как нельзя лучше выразил великий предостерегающий и поучительный смысл, заключенный в пьесе Лессинга. Так оба великих
немца пытались предостеречь свою родину, словно предчувствуя, что
случится с Германией в ХХ в. Знаменательно, что в 1945 г., после крушения нацизма, «Натан Мудрый» стал первой пьесой, сыгранной
на подмостках Немецкого театра имени Макса Рейнгарда в Берлине.
3. Драматургия Позднего Просвещения
(1770–1810)
Драматургия Лессинга и теоретическое осмысление им законов
драматического искусства подготовили блистательный взлет драмы
на позднем этапе немецкого Просвещения, появление целой плеяды
талантливых драматургов, ярчайшим из которых был и остается Фридрих Шиллер. Драма явилась органичным родом литературы как для
выражения штюрмерских идей, так и идей «веймарского классицизма». Она дала яркие плоды и в раннем, и в зрелом творчестве Гёте
и Шиллера.
Штюрмерская драматургия
Штюрмерское десятилетие (70-е гг. XVIII в.) стало временем бурного развития драматургии в Германии. Драма в различных своих
жанровых разновидностях, но прежде всего «мещанская» трагедия,
«мещанская» драма, оказалась одним из важнейших средств для выражения штюрмерских идей – страстной защиты «естественного»
365
ч еловека и «естественного» состояния, борьбы с сословными предрассудками, прокламации культа сильной личности, «бурного», «оригинального» гения. Не случайно и само штюрмерское движение –
движение «Бури и натиска» – получило свое название по пьесе одного
из самых видных штюрмеров – М. Клингера. Это название как нельзя
лучше отражало свойственные штюрмерству вообще и штюрмерской
драматургии в частности бунтарство, неистовость чувств, неукротимость стремлений. Чувствительность, переходящая порой в экзальтацию, высокая патетика, перетекающая в нарочито сниженную и порой
вульгарную речь низов, в нарочитую грубость, – такой стилевой сплав
весьма характерен для штюрмерской драматургии. Чаще всего штюрмеры, даже в трагедии, предпочитали прозу, которая в их глазах служила выражением наибольшего приближения к жизни, к ее суровой,
трагической, а порой убогой прозе. Кроме того, прозаическая форма
предпочиталась в связи со страстной полемикой с классицистическими нормами.
Штюрмеры отрицали всякие нормы и правила, их кумиром был
Шекспир, которого они ценили за историзм мышления, глубинное постижение жизни, неистовость страстей, соединение трагического и комического, естественного и сверхъестественного. Они стремились так
же, как и Шекспир, создавать на сцене незримое присутствие огромной массы людей, самой истории. Следуя свободной форме его трагедий и комедий, штюрмеры еще в большей степени усилили эту свободу, тяготея к фрагментарности формы, к созданию произведений, состоящих из отдельных, практически самостоятельных, сцен. Подобная
штюрмерская «фрагментарность» сохранится даже в окончательной
редакции «Фауста» Гёте, создававшейся тогда, когда Гёте расстался со
штюрмерством. Великолепными образцами штюрмерской драматургии
стали трагедии Гёте «Гёц фон Берлихинген с железной рукой» и первоначальный «Фауст», уничтоженный автором, но открытый позднее
учеными и названный «Прафаустом»
1
.
Одним из наиболее ярких представителей штюрмерской драматургии был Фридрих Максимилиан Клингер (Friedrich Maximilian
Klinger, 1752–1831), известный также как прозаик-романист
2
, но дебютировавший и прославившийся прежде всего как драматург. Судьба
Клингера неисповедимо переплелась с судьбой России, его творчество
вобрало в себя многие русские темы и впечатления. Сам же жизненный путь этого «бурного» гения весьма типичен для писателей-штюрмеров, вышедших из низов общества.
1
См. об этом подробнее в разделе, посвященном творчеству И. В. Гёте.
2
О романном творчестве Ф. М. Клингера см. в разделе «Немецкая проза XVIII века».
366
Клингер родился во Франкфурте-на-Майне и был сыном солдата
и прачки. В 1772 г. он окончил гимназию, но никаких средств для дальнейшего продолжения образования у него не было. Милостивая судьба
распорядилась так, что он познакомился с Гёте, вошел в его кружок,
в котором были также Ленц, Вагнер, Лейзевиц. Молодые люди с восторгом читали Руссо, Гердера, Шекспира. Особенно увлек Клингера
Руссо, досконально им проштудированный. Позже, в 1790 г., он напишет в письме своему другу Шлейермахеру: «Пусть из всех писателей
Руссо будет твоим другом». В 1774 г. Клингеру удается поступить
на юридический факультет университета в Гиссене. Именно здесь начинается его литературная деятельность, и начинается стремительно,
бурно. За два с небольшим года он создает пять пьес: «Отто» («Otto»,
1774), «Страждущая женщина» («Das leidende Weib», 1775), «Близнецы» («Die Zwilinge», 1775), «Новая Аррия» («Die neue Arria», 1776),
«Симсоне Гризальдо» («Simsone Grisaldo», 1776).
Весной 1776 г. Клингер бросил университет и отправился в Веймар
к Гёте. Тот поначалу очень обрадовался приезду старого друга,
но вскоре стал им тяготиться: Гёте к этому времени уже начал пересмотр своих позиций, распрощался со штюрмерством, Клингер же
оставался в кругу старых идей и сам был наглядным воплощением
штюрмерского бунтарства, даже в быту, со своим излишним максимализмом, юношеской пылкостью и резкостью. Однако именно здесь,
в Веймаре, Клингер пишет пьесу, названную первоначально «Путаница» («Der Wirrwarr»), а затем переименованную в «Бурю и натиск»
(«Sturm und Drang», 1776). Именно она стала ярким манифестом
штюрмерства и дала название всему движению.
Покинув вскоре Веймар, Клингер продолжает свой скитальческий
путь, странствует с группой бродячих актеров. В этот период он пишет
пьесу «Стильпо и его дети» («Stilpo und seine Kinder», 1777). Какое-то
время Клингер служит в австрийской армии, затем вновь отправляется
в скитания. Его преследуют материальные заботы, но он упорно работает, открывает в себе талант сатирика и пишет сатирический фрагмент «Сын богов в изгнании» («Der verbannte Göttersohn», 1777), комедии «Принц Зейденвурм» («Prinz Seidenwurm», 1779), «Дервиш» («Der
Derwisch», 1779). Параллельно он приступает к созданию сатирических романов
1
.
В 1780 г. Гёте, стремившийся как-то помочь своему неприкаянному
и непрестанно нуждающемуся другу, просит своего зятя, Ф. К. Шлоссера, ходатайствовать о Клингере перед герцогом Вюртембергским.
Герцог дает Клингеру рекомендательное письмо к своей племяннице –
1
См. подробнее в разделе «Немецкая проза XVIII века».
367
Марии Федоровне, жене наследника русского престола Павла Петровича. Так осенью 1780 г. Клингер оказывается в Петербурге. Покидая
Германию, он даже не предполагал, что уже никогда не вернется на родину. В России Клингер сначала служит в должности лейтенанта
в Морском батальоне, а в 1785 г. переходит в Сухопутный шляхетский
корпус, позднее переименованный в Первый Кадетский, готовящий
цвет русского офицерства. Клингер служит сначала офицером-воспитателем, а затем становится директором Кадетского корпуса и остается
им на протяжении сорока лет, проявляя незаурядный организаторский
и педагогический талант.
В России он не бросает пера. За первые десять лет жизни здесь он
создает 11 пьес, второе десятилетие отдает преимущественно роману,
создает цикл из девяти социально-философских романов, среди которых наиболее знаменит роман о Фаусте
1
. Этот период завершают «Наблюдения и размышления над различными явлениями жизни и литературы» (1801–1804). При этом Клингеру тщательно приходится скрывать
свои литературные труды, ибо в глазах официальных российских властей они (а особенно их содержание) несовместимы с должностью директора Кадетского корпуса. Однако несмотря на то, что его произведения издаются в Германии анонимно, о его авторстве все равно становится известно в России. Он все больше и больше слывет опасным
вольнодумцем. При Александре I Клингер был назначен директором
Кадетского корпуса и куратором Дерптского учебного округа. Он чувствует себя относительно спокойно, но царю постоянно пишут на него
доносы о том, что он ходатайствует об издании опасных книг, в которых содержатся материлы о положении крепостных, в которых, как пишет министр просвещения граф П. В. Завадовский, допускаются
«оскорбительные выражения по адресу европейских властей» и «ощутительно кинуты семена к народному вознегодованию о своем состоянии». В доносах говорится также об «опасных» беседах, которые ведутся в доме Клингера. Немецкая писательница Фанни Тарнов, побывавшая в Петербурге, приводит в своей книге о путешествии в Россию
(1819) отзыв о Клингере «одной петербургской дамы», которая «с благонравным ужасом заявила, что она не прочла ни одной строчки, написанной Клингером, его произведения считаются богохульными и пользуются слишком дурной славой, чтобы она отважилась их прочитать...».
Клингер все больше чувствует себя в изоляции в России, вдали
от родины. Впрочем, он стремится не порывать связей с Германией,
с Европой – переписывается с Гёте, мадам де Сталь, Фанни Тарнов,
Шлейермахером и др. В 1805 г. выходит в свет третий том его
1
См. подробнее в разделе «Немецкая проза XVIII века».
368
« Наблюдений и размышлений...». После этого остались еще 26 лет
жизни в России, но совершенно неизвестно, что он писал в эти годы.
Он больше ничего не печатал, а после смерти писателя, выполняя его
предсмертную волю, его вдова предала огню весь его архив.
Еще в 1788 г. Клингер женился на Елизавете Александровне Алексеевой, которая, как предполагают биографы, была внебрачной дочерью Григория Орлова. Сын Клингера во время Отечественной войны
1812 г. был адъютантом Барклая де Толли. Смертельно раненный
в Бородинском сражении, он умер в Москве, захваченной Наполеоном. Это было большим горем для Клингера. Все сильнее он переживает горькое чувство одиночества, все больше сомневается в искренности политики Александра I. В результате Клингер отстранен
от должности куратора. «Отныне кураторами будут люди известного
благочестия, – с горечью пишет Карамзин Дмитриеву. – Клингер уволен, мне сказывали, что он считается вольномыслящим...» В 1820 г.
Клингер был освобожден от всех должностей и уволен в отставку.
При этом официальные власти обвиняли его в вольнодумстве, корыстолюбии и даже нелюбви к России, что было совсем несправедливо.
Клингер с уважением отзывался о русском народе, выучил русский
язык, интересовался историей России, глубоко переживал из-за ее несвободного состояния, обличал, хотя и скрыто, деспотизм и самодурство русских властей. Это особенно сказывается в его пьесах «Фаворит» (1785) и «Родерико» (1787), говорящих о режиме Екатерины II
и о фаворитизме. Царский двор обличается в трагедиях Клингера
на античные сюжеты: «Дамокл» (1786) и «Аристодем» (1787). В трагедии «Ориант» (1789) драматург обратился к коллизии Петра I и царевича Алексея.
Наибольшую известность Клингеру-драматургу принесли его
штюрмерские пьесы, особенно «Близнецы» и «Буря и натиск». Они
очень показательны для штюрмерской драматургии в целом.
В основе первой трагедии лежит мотив вражды двух братьев-близнецов (новая вариация архаического «близнечного мифа»), типичный
для штюрмерской литературы. Демонстрируя вражду людей, близких
по крови, штюрмеры тем самым утверждали главенство духовного
родства над кровным, доказывали, что внутреннее, естественное право
человека обусловлено уникальностью его личности, его талантом,
а не высоким происхождением. Герои пьесы, братья-близнецы Гвельфо
и Фернандо, являются сыновьями богатого итальянского дворянина.
Однако право наследования принадлежит только Фернандо, ибо он родился первым. При этом Фернандо труслив, жаден, хитер, в то время
как Гвельфо благороден, наделен невероятной волей и огромной физической силой. Однако униженное положение извращает все лучшее
369
в Гвельфо, превращает его в человеконенавистника и убийцу, бунтаряодиночку, бросающего вызов всему обществу и его нормам.
В драме «Буря и натиск» варьируются шекспировские и руссоистские мотивы. Два английских дворянина – Буши и Берклей – находятся
в смертельной вражде, как шекспировские Монтекки и Капулетти. Но
сын одного из них, Карл, любит дочь другого, Каролину (совпадение
имен подчеркивает духовное родство влюбленных). Однако отец Каролины увозит свою дочь в Америку, подальше от ненавистного семейства Карла. Тем не менее новый Ромео находит в Новом свете свою
Джульетту. Здесь влюбленным удается преодолеть вражду родителей
и обрести счастье вдали от извращенной цивилизации.
В пьесе очевидны социальные ноты: несчастья, обрушивающиеся
на героев, связаны не только с враждой семейств, но и с придворными
интригами, королевскими немилостями и т. п. Поэтому не случайно
счастливый финал разыгрывается в Америке, борющейся за независимость. Именно в это время лучшие люди Европы сочувствовали Американской революции и видели в новом рождающемся государстве надежду на торжество независимости духа и прав человека. Сам Карл собирается вступить добровольцем в армию Вашингтона.
Наиболее показательны для идеалов штюрмерства образы главных
героев. В Карле воплощены благородство, способность любить, незгибаемая воля, свободолюбие, неукротимость стремлений. В начале своих скитаний он принимает имя Вильд (букв. «дикий», «буйный»),
символизирующее его неуничтожимое жизнелюбие, неостановимость
стремлений, близость природе. В отличие от Гвельфо из «Близнецов»
бунт Карла не носит сугубо индивидуалистического, разрушительного,
мизантропического характера, он сочетается с созидательной силой, со
светлыми чувствами. Под стать Карлу и Каролина, в которой соединяются нежность и необычайная сила – черты, характерные для образа
«сильной женщины», свойственного штюрмерской драматургии.
Пьеса поражает стремительностью и насыщенностью действия. Все
события, в ходе которых меняются судьбы и разрешаются десятилетние
страдания героев, происходят в течение суток с небольшим. Но, внешне
соблюдая правило единства времени, Клингер создает совершенно антиклассицистическую драму, стремясь передать и структурой пьесы,
и ее стилистикой темп современной жизни с ее резкими, неожиданными поворотами. Язык драмы отличается особой экспрессией, страстностью, неистовостью, сознательно проявляющейся в нарушении грамматических норм. Клингер часто использует неправильный порядок слов,
пропускает связки, нарочито делает фразу судорожной, рваной, беспорядочной. В диалогах он пользуется повторами одних и тех же ключевых реплик и слов, часто неологизмов, созданных им самим.
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]