Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
тона, и ныне поражающую читателя, «Вертера» нельзя считать всего
лишь психологическим романом о любви. Автор сумел вдохнуть
в частную историю глубокий философский и социальный смысл, поставив в центр своего произведения проблему личности (и прежде всего одаренной, талантливой личности) и общества – вечную проблему
жизни и искусства. «Страдания юного Вертера» можно определить как
социально-психологический роман (именно этот жанр был наиболее
органичен для сентиментализма). Страдания Вертера проистекают
не только из неосуществимой и сжигающей его любви. Они глубоко
коренятся в ощущении собственной бесполезности, ненужности обществу, в несовместимости свободного талантливого человека и предельно несвободного социума, в котором всему лучшему суждена гибель.
Не случайно Пушкин назвал Вертера «мучеником мятежным» («И
Вертер, мученик мятежный...»), а Т. Манн отнес роман к тем книгам,
которые «предрекли и подготовили Французскую революцию»
1
. При
этом великий немецкий писатель ХХ в., безусловно, имел в виду революционизацию сознания, понимание невозможности подлинной свободы в обществе, разделенном нелепыми сословными барьерами
и управляемом тиранически. Сам Гёте совершенно негативно относился к революционным методам изменения действительности и осудил
Французскую революцию, особенно диктатуру Робеспьера и якобинский террор. Тем не менее он с горечью констатировал закономерность
подобных взрывов при таком неразумном общественном устройстве,
при полной бездарности властей. Впрочем, и сам Вертер говорит
о себе как о «мятущемся мученике».
Вертер, несомненно, не революционер, но он открывает собой в европейской литературе галерею образов так называемых лишних людей, обостренно ощущающих недовольство состоянием мира, и в этом
ряду – Рене Ф. Р. Шатобриана, Адольф Б. Констана, герой «Исповеди
сына века» А. де Мюссе, Оберман Э. П. де Сенанкура, Чайльд Гарольд
Дж. Г. Байрона, Онегин А. С. Пушкина, Печорин М. Ю. Лермонтова...
Не случайно А. В. Карельский, размышляя о герое романа Шатобриана
«Рене» и подчеркивая, что он – «один из первых в европейской романтической литературе носителей “болезни века”... меланхолии», замечает: «...гётевский Вертер – его предок по прямой линии...»
исследователя, «Оберман» Сенанкура «часто рассматривался лишь как
французская вариация на вертеровскую тему»
3
. Однако от всех этих
2
По словам
1
Манн, Т. «Вертер» Гёте / Т. Манн // Собрание сочинений: в 10 т. Т. 10. С. 247.
2
Карельский, А. В. Вызревание романтических идей и художественных форм в период Первой республики и Империи. Сталь. Шатобриан. Сенанкур. Констан / А. В. Карельский // История всемирной литературы: в 9 т. М., 1989. Т. 6. С. 150.
3
Там же. С. 151.
461
героев Вертера отличает наличие в нем – кроме черной меланхолии
и жажды саморазрушения, выявляющихся во второй половине романа,
кроме пафоса противостояния миру – великой гармонии, преизбыточного энтузиазма, конструктивной, созидательной мощи, способности
любить и жертвовать собой. В Вертере предугадан также герой-энтузиаст иенских романтиков и Э. Т. А. Гофмана. Подчеркивая отличие романтического героя от героя Гёте, А. В. Карельский тонко отмечает,
что, с одной стороны, «за его внешней отрешенностью от земного кипит еле скрываемая гордыня, жажда вполне посюстороннего признания и поклонения, внутренняя тяжба с враждебным социумом», но,
с другой стороны, «“неосуществимость желаний” как причина меланхолии нигде не подтверждается реальным личным и общественным
опытом, как это было в “Вертере”, она предстает априорной»
1
. Исследователь справедливо полагает: «И та и другая черты знаменуют собой
отклонения от традиционной сентименталистской основы в сторону
романтического “гениоцентризма”, для которого внешний мир мыслится как заведомо враждебный и достойный отрицания целиком, без
погружения в детали»
2
.
Вертер – подлинно сентименталистский герой, «самобытный гений» в гердеровском понимании этого выражения, гений по своему
творческому потенциалу и прежде всего по своей способности чувствовать все богатство и красоту бытия, открывать в чувстве свое
единство с жизнью универсума, по своей способности любить
и в любви подниматься на недосягаемую высоту чистой экзальтации
и самопожертвования. И хотя сентименталисты считали, что все люди
в равной степени наделены способностью чувствовать, что чувство
уравнивает всех, все же любить так, как Вертер, и ощущать жизнь так,
как Вертер, могут только особенные души.
Естественная жизнь в согласии с природой и собственным сердцем – вот идеал Вертера, руссоистско-гердеровский идеал. Вертер почти физически ощущает свою связь с таинственной жизнью вселенной,
созданной необычайно гармонично. В картинах природы, преломленных через сознание и эмоциональный мир героя, наиболее полно выразился спинозизм молодого Гёте – ощущение присутствия Бога во всем
Его творении, от великого небесного огня до самой малой букашки, самой хрупкой травинки: «Когда от милой моей долины поднимается пар
и полдневное солнце стоит над непроницаемой чащей темного леса
1
Карельский, А. В. Вызревание романтических идей и художественных форм в пе-
риод Первой республики и Империи. Сталь. Шатобриан. Сенанкур. Констан. Т. 6. С. 150.
2
Там же.
462
и лишь редкий луч проскальзывает в его святая святых, а я лежу в высокой траве у быстрого ручья и, прильнув к земле, вижу тысячи всевозможных былинок и чувствую, как близок моему сердцу крошечный
мирок, что снует между стебельками, наблюдаю эти неисчислимые,
непостижимые разновидности червяков и мошек и чувствую близость
Всемогущего, создавшего нас по Своему подобию, веяние Вселюбящего, судившего нам парить в вечном блаженстве, когда взор мой туманится и все вокруг меня и небо надо мной запечатлены в моей душе,
точно образ возлюбленной, – тогда, дорогой друг, меня часто томит
мысль: “Ах! Как бы выразить, как бы вдохнуть в рисунок то, что так
полно, так трепетно живет во мне, дать отражение моей души, как
душа моя – отражение Предвечного Бога!”» (здесь и далее перевод
Н. Касаткиной). Таким образом, Гёте подчеркивает, что вертеровская
душа – душа чувствительного и творческого человека – представляет
собой микрокосм, равновеликий отраженному в нем макрокосму.
Вертера недаром так притягивает к детям, и дети так и льнут
к нему: дети – воплощение чистой, еще не испорченной уродливой цивилизацией природы, «естественной» жизни, к которой стремится герой: «Да, милый Вильгельм, дети ближе всего моей душе...» Естественность, непосредственность чувств, гуманность – вот то, что превыше всего ценит Вертер. С огромной радостью и умилением он
рассказывает своему другу о простом крестьянском парне, который открыл ему свою душу, который умеет так сильно и преданно любить.
В уста своего героя сентименталист Гёте вкладывает заветную мысль
о равенстве всех в чувстве, о равном величии человеческих душ: «Значит, такая любовь, такая верность, такая страсть вовсе не поэтический
вымысел; она живет, она существует в нетронутой чистоте среди такого класса людей, которых мы называем необразованными и грубыми.
И мы от нашей образованности потеряли образ человеческий».
Как воплощение самой Природы, естественности, женственности,
материнской любви и любви вообще предстает в романе Лотта, и важно, что видится она глазами Вертера. Такой открывает он ее уже в сцене их первой встречи, наблюдая, как она одаривает окруживших ее детей ломтями черного хлеба. Гёте подчеркивает, что Вертер не мог
не полюбить Лотту, ибо она – родственная ему душа, и родство между
ними – «избирательное сродство» (так назовет писатель свой более
поздний роман). Это «избирательное сродство» проявляется в том, что
они понимают друг друга с полуслова, что их сердца бьются в унисон.
Одной из самых знаменитых сцен романа стала та, где Вертер и Лотта
объясняются в любви, внешне не говоря об этом ни слова. Они просто
созерцают удивительное, заставляющее благоговейно трепетать их
сердца чудо весенней грозы и под звуки благодатного ливня одновре-
463
менно произносят одно и то же слово, точнее – имя: «Клопшток!» Оба
они вспоминают мгновенно это поэтическое имя, ставшее паролем их
чувств, имя кумира всего штюрмерского поколения, имя автора великолепного религиозно-философского гимна «Весеннее празднество»,
в котором душа человека, сливаясь с грозовой стихией, трепещет
в предощущении близости Всевышнего.
С непревзойденным психологическим мастерством Гёте изображает
тончайшие, почти неуловимые оттенки и нюансы любовного чувства,
состояния влюбленной души, исследует логику алогичного – логику самого загадочного и иррационального чувства в человеке. Именно
в любви, неистовой, всепоглощающей и глубоко целомудренной, полнее всего раскрывается великая душа Вертера. «Она для меня святыня, – говорит он о Лотте. – Всякое вожделение смолкает в ее присутствии. Я сам не свой возле нее, каждая частица души моей потрясена».
Любовь вызывает в Вертере огромный взлет всех творческих сил: «Никогда не был я так счастлив, никогда моя любовь к природе, к малейшей
песчинке или былинке не была такой всеобъемлющей и проникновенной...» Однако любовь для героя становится источником не только самого высокого и полного блаженства, но и самой мучительной боли:
Лотта глубоко предана своему жениху Альберту, и дело не только в том,
что они обручены, но и в том, что без помощи Альберта она не сможет
выполнить свой долг, также связанный с любовью, на этот раз – к детям, ее братьям и сестрам, оставшимся на ее попечении.
В оппозиции «Вертер – Альберт» вновь ощущается плодотворное
влияние Руссо, ибо примерно по тем же параметрам со- и противопоставляются его Сен-Пре и Вольмар, два варианта просветительского
характера, две ипостаси единой эпохи Просвещения – Чувство и Разум. Так и в романе Гёте: с одной стороны – тонкость чувств, ранимость, мечтательность, страстность (Вертер), с другой – трезвая разумность, стабильность, суховатая добродетельность (Альберт). Гёте
словно бы ставит вопрос: кому из них легче выстоять, выдержать напор реальности? Безусловно, таким, как Альберт. Они более твердо
стоят на ногах, более уверенно идут по земле. И Лотта понимает, что
именно Альберт поможет ей поднять на ноги детей, за которых она
ощущает огромную ответственность. Симпатии ее к Альберту самые
искренние, но любит она по-настоящему только Вертера... Интересно,
что во второй редакции романа Гёте сделал образ Альберта более притягательным, менее сухим, и это понятно: он хотел более точно психологически мотивировать преданность Лотты Альберту. Сдержанный
Альберт считает, что сильные чувства – безумие и слабость. Слабостью считает он и самоубийство. Совсем иную позицию занимает Вертер, и задолго до конца романа в споре с Альбертом о самоубийстве он
464
предсказывает свой финал, не случайно апеллируя к социальному опыту: «Если народ, стонущий под нестерпимым игом тирана, наконец
взбунтуется и разорвет свои цепи – неужели ты назовешь его слабым?
Человек может сносить радость, горе, боль лишь до известной степени, а когда эта степень превышена, он гибнет. Значит, вопрос не в том,
силен ли он, или слаб, а может ли он претерпеть меру своих страданий, все равно – душевных или физических, и, по-моему, так же дико
говорить: тот трус, кто лишает себя жизни, – как называть трусом человека, умирающего от злокачественной лихорадки».
С горечью и болью Вертер размышляет над мучающим его вопросом: «Почему то, что составляет счастье человека, должно вместе
с тем быть источником его страданий?» Источник страданий для Вертера, подчеркивает Гёте, – не только любовь. Его трагедия – еще и трагедия социальная. Поняв безнадежность своей любви, желая не мешать любимым им людям, Вертер покидает городок, в котором живут
Лотта и Альберт, пытается найти себе практическое применение, становится секретарем посланника. Однако он задыхается на службе,
в казенном мире чиновников, тупых педантов, бездушных себялюбцев:
«А это блистательное убожество, а скука в обществе мерзких людишек, кишащих вокруг! Какая борьба мелких честолюбий; все только
и смотрят, только и следят, чтобы обскакать друг друга хоть на шаг;
дряннейшие и подлейшие страсти в самом неприкрытом виде». Служба для Вертера – галера, к которой он прикован, как раб. Вдобавок он
постоянно должен помнить о своем бюргерском происхождении, терпеть насмешки и издевательства. Не в силах выдержать нанесенного
ему оскорбления, Вертер бросает службу, уезжает в родные места, а затем, как магнитом притягиваемый Лоттой, возвращается в ее родной
городок. Так начинается развязка трагической истории.
Лотта замужем, но теперь весь смысл жизни Вертера сконцентрирован в любви к ней: «Мне так много дано, но чувство к ней поглощает все, мне так много дано, но без нее для меня нет ничего на свете».
Осознавая, что счастье невозможно, что он приносит боль и страдания
любимой, разрывающейся между долгом и глубоко затаенным чувством к нему, Вертер решает уйти навсегда. Это не просто порыв отчаяния, но обдуманное и хладнокровное, долго вызревавшее решение.
Вертер с горечью осознает крушение всех своих иллюзий. В мире нет
и не может быть гармонии и счастья. Недаром Гёте вновь возвращает
своего героя к истории работника, полюбившего свою хозяйку-вдову
и убившего ее из ревности. Ужас охватывает Вертера, когда он всматривается в любимый уголок: «Порог, где так часто играли соседские
дети, был запачкан кровью. Любовь и верность – лучшие человеческие
чувства – привели к насилью и убийству». Эти слова звучат как
465
приговор жестокому и абсурдному миру. Гёте подчеркивает, что самоубийство Вертера – протест против неразумной, бесчеловечной реальности, а неосуществимость в ней подлинной любви – лишь один (но
самый страшный) из ее синдромов. Трагедия Вертера – это трагедия
человека, не находящего себе места в мире, задыхающегося в нем.
С большим мастерством Гёте делает всю природу соучастницей душевной драмы Вертера. Весенний расцвет природы совпадает с началом его любви; знойность лета и буйство красок – с ее счастливым апогеем; осень, умирание природы – с ощущением внешнего и внутреннего разлада, с болью корчащейся в муках души; зима, холод – со
смертельным холодом души, со смертью героя. На смену прежнему
ощущению полного слияния с природой приходит горькое чувство разлада с ней, на смену радости от созерцания ее – ужас, ибо все напоминает герою о смерти: «Передо мною словно поднялась завеса, и зрелище бесконечной жизни превратилось для меня в бездну вечно отверстой
могилы». Не случайно, согласно замыслу писателя, Вертер погибает накануне Рождества: тогда, когда все готовились праздновать приход
в мир – приход для страданий – Иисуса Христа, Вертер уходит из мира,
испив свою чашу страданий. И задолго до смерти горькие слова Иисуса, сказанные на кресте, – «Боже мой! Боже мой! Почему Ты меня оставил?» – срываются с уст Вертера, размышляющего о горьком уделе человека: «Выстрадать всю положенную ему меру, испить всю чашу до
дна – таков удел человека. И если Господу, сошедшему с небес, горька
была чаша на человеческих Его устах, зачем же мне проявлять гордыню и притворяться, будто для меня она сладка? И зачем мне стыдиться
в тот страшный миг, когда все существо мое содрогается между бытием
и небытием, когда прошедшее, точно молнией, озаряет мрачную бездну
грядущего, и все вокруг гибнет, и мир рушится вместе со мной? И как
же загнанному, обессилевшему, неудержимо скатывающемуся вниз созданию не возопить из самых недр тщетно рвущихся на волю сил: “Боже
мой! Боже мой! Для чего Ты меня оставил?” И мне ли стыдиться этого
возгласа, страшиться этого мгновения, когда его не избег Тот, Кто свивает небо, как свиток?»
Воздействие романа на молодое поколение было таким сильным,
что по Германии прокатилась война самоубийств из сочувствия Вертеру, из солидарности с ним. Многие увидели в нем самих себя, свои
страдания. Такая реакция даже испугала Гёте, ибо он совсем не считал самоубийство единственным выходом из лабиринта судьбы, хотя
и написал позднее в «Трилогии страсти» (1823), вспоминая страдальца Вертера: «Тебе – уйти, мне – жить на долю пало. // Покинув мир,
ты потерял так мало!» (перевод В. Левика). В 1775 г., готовя второе
издание романа, Гёте сопроводил его в качестве эпиграфа собствен-
466
ными стихотворными строками, в которых выражал восхищение чувствительной душой своего героя, но призывал молодых людей не следовать его пути:
Так любить влюбленный каждый хочет,
Хочет дева быть любимой так.
Ах! зачем порыв святейший точит
Скорби ключ и близит вечный мрак!
Ты его оплакиваешь, милый,
Хочешь имя доброе спасти?
«Мужем будь, – он шепчет из могилы, –
Не иди по моему пути».
(Перевод С. Соловьева)
Финал романа был превратно понят многими современниками,
в том числе великими, что весьма огорчило Гёте. Не до конца понял
«Вертера» даже Лессинг, увидев в нем лишь трагическую историю несчастной любви, лишь слабость героя. А вместе с тем Гёте не случайно оставил на столе ушедшего из жизни Вертера раскрытую книгу –
пьесу Лессинга «Эмилия Галотти». Не случайно именно она стала последним чтением героя. Тем самым Гёте еще раз отдавал дань
признательности старшему собрату по перу, подготовившему штюрмерское поколение к свободе, к жажде перемен, и подчеркивал глубинную связь героини Лессинга и своего Вертера, социальную, а не только психологическую сущность их бунта, выразившегося в добровольном уходе из жестокого и бесприютного мира.
Позднее, в «Поэзии и правде», Гёте следующим образом объяснил
тот резонанс, который вызвал его роман в обществе, особенно среди
молодежи: «Действие моей книжечки было велико, можно сказать,
даже огромно – главным образом потому, что она пришлась ко времени. Как клочка тлеющего трута достаточно, чтобы взорвать большую
мину, так и здесь взрыв, происшедший в читательской среде, был
столь велик потому, что юный мир сам уже подкопался под свои устои,
потрясение же было таким большим потому, что у каждого скопился
избыток взрывчатого материала – преувеличенных требований, неудовлетворенных страстей и воображаемых страданий»
1
. И хотя в словах Гёте, уже умудренного жизненным опытом, звучит скрытая ирония
по поводу «воображаемых страстей», его «Вертер» выразил чаяния поколения, его страстную жажду самоосуществления, его стремление
к счастью и свободе. Вертер стал кумиром молодого поколения
1
Гёте, И. В. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 3. С. 498.
467
не только в Германии, но и в Европе, а также за ее пределами. Возникает даже вертеровская мода: простой синий сюртук, желтые панталоны и жилет, высокие, до колен, кожаные сапоги, длинные, до плеч, волосы без непременного напудренного парика – как вызов обществу,
как, пусть внешнее, но выражение духа внутренней независимости.
«Он из Германии туманной // Привез учености плоды: // Вольнолюбивые мечты, // Дух пылкий и довольно странный, // Всегда восторженную речь // И кудри черные до плеч...» Черты Вертера угадываются
и в этом портрете пушкинского Ленского, который также наделен
сверхчувствительностью и способностью к творчеству и для которого
жизнь немыслима без любви, который неизбежно должен был уйти из
жизни, ибо слишком несовместим с ней (таким образом, разные «ипостаси» Вертера, творчески переосмысленные Пушкиным, оживают как
в Ленском, так и в Онегине; в последнем ощутимы также черты гётевского Фауста, «скрещенные» с чертами байронического героя).
«Вертер» навсегда стал наиболее полным воплощением силы любовного чувства, той любви, которая, по словам библейской Песни
Песней, «как смерть, сильна» и поэтому, возможно, ходит рука об руку
со смертью. Недаром именно «Вертер» вспоминается Б. Пастернаку,
когда он пишет о роковой власти любви и трагизме бытия: «Я не держу. Иди, благотвори. // Ступай к другим. Уже написан “Вертер”. //
А в наши дни и воздух пахнет смертью: // Открыть окно – что жилы
отворить» («Рояль дрожащий пену с губ оближет...»). «Уже написан
“Вертер”», – эти слова звучат как рубеж, как итог, как признание, что
лучше и полнее сказать невозможно. Для самого же Гёте роман стал
прощанием с годами юности, со штюрмерским движением, началом
переосмысления своего пути в мире.
2. Гёте в Веймаре
В 1775 г. Гёте по приглашению Карла Августа, герцога СаксенВеймарского, переезжает в Веймар. Молодой и честолюбивый герцог
стремился прослыть просвещенным правителем, меценатом, желал
сделать свою столицу известным культурным центром Европы и потому пригласил к себе прославленного поэта, драматурга, автора нашумевшего романа, предложив ему должность тайного советника и члена правительственного совета. Карл Август привлек поэта возможностью преобразований в духе Просвещения, хотя бы в пределах одного
княжества. Дух преобразования жизни действительно захватывает Гёте,
как будет захвачен этим духом его Фауст в V акте второй части. Поэт занимается самыми разнообразными делами, почти забыв о поэзии:
468
усовершенствованием дорог и судопроизводства, горного дела
и школьного образования. Он мечтает, как и его Фауст, увидеть «народ
свободный на земле свободной», создать в Германии хотя бы небольшой островок справедливости и свободы и совершает смелый шаг: отменяет крепостные повинности и подати. Во всех этих делах ярко проявилась бурная активность гётевского духа, жажда практической деятельности – качества, которые поэт полной мерой передаст своему
Фаусту. Однако неизбежно наступило горькое разочарование на политическом поприще (как испытает его Фауст при дворе императора в I
акте второй части): реформы зашли слишком далеко, что вызвало тревогу и враждебность веймарского дворянства. В результате волею Карла Августа реформы были приостановлены. Все надежды на просвещенного правителя оказались иллюзией.
Полностью разочаровавшись в политике, государственной деятельности, Гёте пробует найти выход своей неудержимой энергии в изучении природы. Он занимается ботаникой, физиологией, оптикой, законами восприятия цвета (пишет об этом специальную работу), метеорологией, геологией, минералогией, нумизматикой. Натурфилософские
и естественнонаучные работы Гёте до сих пор не утратили своего научного значения. С необычайной гордостью поэт сообщает Гердеру об
открытии им межчелюстной кости у человека, подтверждающей его
родство с животными. Это был действительно его вклад в эволюционное учение, который казался ему более важным, чем все его поэтические творения. Само увлечение политикой, общественной деятельностью, наукой свидетельствовало, что Гёте в первое веймарское десятилетие (1775–1785) переживает духовный и творческий кризис,
мучительный процесс переоценки ценностей. В сравнении с наполненным интенсивным творчеством штюрмерским периодом он пишет
не очень много, но все, что выходит из-под его пера, становится шедевром, прежде всего в области лирической поэзии.
Лирика первого веймарского десятилетия
Новые, переходные тенденции в творчестве Гёте обнаруживаются
прежде всего в лирике. В цикле стихотворений «К Лиде» («An Lida»),
посвященных возлюбленной поэта Шарлотте фон Штайн (Штейн),
смягчаются бурные порывы штюрмерской лирики, неистовый энтузиастический взлет чувств сменяется элегическими раздумьями над превратностями бытия и необходимой стойкостью духа, как в стихотворении «О, зачем твоей высокой властью...» («Warum gabst du uns die
tiefen Blicke…», 1779):
469
И теперь одно воспоминанье
Нам сердца смятенные живит,
Ибо в прошлом – истины дыханье,
В настоящем – только боль обид.
И живем неполной жизнью оба,
Нас печалит самый светлый час.
Счастье, что судьбы коварной злоба
Изменить не может нас.
(Перевод В. Левика)
Показательна и «Вечерняя песня охотника» (1776), в которой штюрмерская неукротимость чувств, ничем не сдерживаемая радость бытия,
бьющее через край жизнелюбие, яркий солнечный свет вытесняются
тонами светлой печали, тихой грусти и умиротворения:
Мысль о тебе врачует дух,
Проходит чувств гроза,
Как если долго в лунный круг
Смотреть во все глаза.
(Перевод Б. Пастернака)
Новые умонастроения, новые представления о соотношении между миром и человеком выражаются в гимнах, написанных верлибрами, – «Песнь духов над водами» («Gesang der Geister über den
Wassern», 1779), «Границы человечества» («Grenzen der Menschheit»,
1779), «Моя богиня» («Meine Göttin», 1780), «Божественное» («Das
Göttliche», 1783). Как справедливо замечает А. А. Аникст, «Гёте сохраняет в них верность своему пантеизму, вере в единство человека
с силами природы, но лирический герой его поэзии уже не прежний
бунтарь, бросающий вызов богам, а человек, сознающий, что он может осуществить свое земное назначение не в противоборстве с миром, а в тесном слиянии с ним»
1
. И хотя человек – дитя земли и неба,
дитя стихий, хотя его душа, «воде подобна: // С неба сошла, // К небу
взнеслась // И снова с неба // На землю рвется, // Вечно меняясь»
(«Песнь духов над водами»; перевод Н. Вольпин), он должен понимать свое место в огромном божественном мироздании, сознавать
«границы человечества»:
Ибо с богами
Меряться смертный
Да не дерзнет:
Если подымется он и коснется
1
Аникст, А. А. Комментарии / А. А. Аникст // Гёте, И. В. Собрание сочинений:
в 10 т. Т. 1. С. 484.
470
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]