Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
к деревьям, душу которых он так хорошо понимал и которые понимали
его, Эмпедокл говорит:
...Мои любимцы! Вы, освященные
Ликующей песнью друга бессмертных богов,
Умрите, мирные поверенные мира души моей,
Верните ветрам ваши жизни, затем что
Свирепая чернь хохочет под вашею сенью,
И там, где я, просветленный, стоял, погруженный в мечты,
Там они грубо поносят меня насмешкой.
Горе! Вами ли, боги, отвергнут я? Вам в подражанье
Жрец самозванный меня изгоняет бездушно?
Вы меня бросили, о властелины небес,
Вас оскорбившего, бросили в мрак одинокий,
А этот меня исторгает из милой отчизны,
И проклятье, которым я сам же себя заклеймил,
Эхом звучит мне теперь в криках низкой толпы!
Возможно, самое неразрешимое противоречие, терзающее душу
Эмпедокла и обусловливающее трудность и алогичность как его образа, так и всей драмы, состоит в следующем: герою кажется, что причина его внутренней боли, его страданий заключена в отвержении его богами, в то время как истинная причина – в его разрыве с людьми,
в отъединенности от них. Как справедливо отмечает А. В. Карельский,
«в душе Эмпедокла – незаживающая рана не от разрыва с богами, а от
разрыва с людьми, от разрушенных, ненормальных отношений между
людьми». По мысли исследователя, Гёльдерлин передает своему герою
собственное отношение к людям, ярко выраженное также устами Гипериона в одноименном романе: «Гёльдерлин не хочет видеть в людях
только буржуа, но острым чутьем вновь и вновь фиксирует в своих современниках отдаление от идеала человеческой цельности. Поэтому
его отношение к ним двойственно, как и у Эмпедокла».
Эмпедокл, стоически переносящий тяготы начавшегося изгнания,
с горечью видит, как власть Гермократа уродует сознание людей, вселяет в них рабский страх: молва о его изгнании уже облетела окрестности, и ему, столь много сделавшему для Агригента, отказывают
в элементарном приюте и даже кратком отдыхе в тени, в глотке воды,
в куске хлеба. Перепуганный крестьянин не хочет продать Эмпедоклу
и Павсанию еду и питье даже за немалую плату: «Я узнал вас! Горе! //
Ведь это проклятый из Агригента... // Я догадался сразу! Прочь отсюда! // Ступайте!» И хотя негодует только Павсаний, а Эмпедокл с улыбкой принимает удары судьбы, в душе его по-прежнему кровоточащая
рана. Исцеление и радость ему приносит только мысль о скором уходе
431
и возвращении в лоно Матери-Природы, о слиянии с всеблагими богами и Вседвижущим Духом мироздания:
Прекрасная пора цветенья жизни,
Мне предстоит великое. Мой сын,
Зовет меня к себе вершина древней,
Священной Этны, на высотах горных
Мы будем ближе к всеблагим богам.
Там, в горных недрах, будет клокотать
Священный жар земли, и нашего чела
Коснется ласковым дыханьем дух
Вседвижущий...
...Ко мне вернулась нынче
...под нами
Павсаний не понимает слов учителя, напуган ими. В то же время он
прозорливо говорит: «Увы! В твоей груди горит обида, // И ты, великий, своего не видишь // Величья!» Эмпедокл и признает это отчасти
(«...мука эта – как укус ехидны, // Бушующей огнем в моей крови»),
и в то же время считает, что он превозмог в себе обиду: «С богами
и людьми // Мое свершится скоро примиренье, // Оно уже свершилось». Павсаний потрясен и обрадован: «Высокий муж! Ужель дела
людские // Опять чисты, как пламя очага?»
Показательно, что именно в этот момент появляется толпа людей,
идущая вверх по склону, к вершине, на которой находятся Эмпедокл
и Павсаний. Последние узнают в них граждан Агригента во главе
с Гермократом и Критием. Первые чувства, которые охватывают Эмпедокла, – страшный гнев, ярость, ненависть, ибо он уверен, что люди
пришли вновь оскорбить, добить его:
Я рассчитаюсь с вами! Слишком долго
Щадил я проходимцев, опекал
Притворных нищих, доверял лжецам!
Вы все еще не в силах мне простить,
Что я добро вам делал? Нет, довольно!
Сюда вы, мразь! И если нужно, я
Могу прийти к богам, пылая гневом!
Новый взрыв гнева вызывают у Эмпедокла слова приблизившегося Гермократа о том, что сограждане простили его, что он, Эмпедокл,
искупил вину своими страданиями и недугом, которые написаны
на его лице. Эмпедокла буквально захлестывают ненависть и презрение к людям:
Бесстыдные! Так вот к чему пришли вы!
Глаза откройте, посмотрите сами,
432
Как вы дурны, и пусть у вас от горя
Отнимется язык, привыкший лгать
И сквернословить! Не способны даже
Краснеть вы, сброд!
<…>
...Ничтожный сброд, отринутый богами,
Ужимки ваши видеть шутовские
Все время пред собой – какая честь!
Нет, нет, шуты! Стократ предпочитаю
Жить бессловесным, чуждым средь зверей,
В горах, под ливнем и палящим солнцем
Делить кусок с животными, чем к вам
В убожество слепое воротиться!
Кажется, эти слова говорит человек, который никогда не испытывал
любви к людям, но всегда питал к ним презрение – презрение, достойное байронического героя. Но именно люди, в чем-то ограниченные
и слепые, не понимающие до конца слов Эмпедокла, демонстрируют
чудеса всепрощения и любви. Они заставляют замолчать Гермократа,
называющего Эмпедокла безумцем, они молят своего любимца о прощении и любви, они умоляют его вернуться в Агригент, принять царский сан: «О, полюби нас снова! Возвратись // В родной свой Агригент... // Мы давно хотели // Венчать тебя на царство! Будь царем! //
Прими венец, – все этого желают».
Эмпедокл растроган, в его душе опять пробуждается любовь к этим
людям, но он понимает, что уже никогда не сможет к ним вернуться,
не сможет быть прежним с теми, кто видел его унижение:
Забудем зло. Но только вы теперь
Меня оставьте, лучше вам не видеть
Лицо того, кто вами изгнан был, –
Пусть в памяти у вас хранится образ
Любимого когда-то человека,
И ваш так просто возбудимый разум
Не испытает боле помраченья.
Я буду вечно юным в думах ваших,
И будут гимны радости звучать
Прекраснее, когда я вдаль уйду.
Мы разлучимся до того, как старость
И безрассудство разлучат нас, надо
Внять предостереженью, разойтись,
Самим себе назначив день разлуки.
...Добрые мои,
Слова Эмпедокла недвусмысленно свидетельствуют, что он не сможет забыть своего унижения; к тому же он не уверен, что разум у агри-
433
гентян не помрачится еще раз. В ответ на робкий и печальный вопрос:
«Ты покидаешь нас во тьме?» – мудрец раскрывает людям свою душу,
произносит заветное «святое слово», которое созрело, как плод, в глубинах его духа. В этом финальном слове он ободряет людей, призывает их к духовному дерзанию и преодолению самой смерти и тем самым приоткрывает еще одну причину своего ухода:
Нет, не во тьме я покидаю вас,
Отбросьте страх. Детей земли всегда
Все новое и чуждое пугает.
И жизнь растенья, и веселый зверь
Желают одного – собой остаться,
Замкнуться в ограниченных пределах
И сохранить себя – их узкий смысл
Кончается на том. В конце концов
Приходится им все же, боязливым,
Себя покинуть – смерть их возвращает
В круговорот стихий, чтоб, обновясь,
Для новой юности они воскресли.
Благословен лишь человек – он может
Себе вернуть своею волей юность,
В желанный миг, который сам избрал он,
Пройдя сквозь очистительную смерть,
Восстать, как некогда Ахилл из Стикса,
Неодолимым...
Отдайтесь же природе добровольно,
Пока она не овладела вами!
После этого Эмпедокл излагает программу преобразования жизни
в Агригенте на демократической основе. И как ни просят его остаться
народ и Критий («Лишь если будешь рядом ты, в народе, // Как плод,
созреет новая душа»), Эмпедокл неумолим, хотя и раздираем противоречивыми чувствами:
Прощайте! Смертный с вами говорил,
Который в этот час был раздираем
Любовью к вам, о люди, и к богам,
Его к себе призвавшим. В миг прощанья
Наш дух способен будущее зреть.
Правдивы уходящие навеки.
Возвращение народом Эмпедоклу своей любви, равно как и решение героя уйти из жизни, – самое алогичное и неисповедимое в трагедии. Одно из объяснений этой алогичности, и очень глубокое, дает
А. В. Карельский: «Почему вдруг признан Эмпедокл? Почему Гермократ вдруг из врага превратился в друга? Гёльдерлину в этой сцене
434
не до формально-драматургических мотивировок. Это – в сфере переживаний, психологической ситуации самого автора. Белые нитки
и швы его не волнуют. Автор почти насильственно вызывает призрак
единения, союза между гением и массой. Эмпедокл будит в соотечественниках веру в собственные силы, веру в демократическое устройство общества. Но просто примирение невозможно. Эмпедокл все равно считает себя обязанным умереть. Читатель возвращается, свершив
круг, к исходной загадке. Жертвуя собой, оставляя людям свое сердце,
Эмпедокл чувствует себя на вершине счастья. После того, как люди
вернули ему любовь, он хочет “остановить мгновение”, он не хочет
спуститься ниже в этой земной жизни. Кроме того, драма “сама себя
сняла” (Гегель). Эмпедокл вновь чувствует свою божественность
и не ощущает своей вины. Нельзя требовать от этой драмы формальной логики. Здесь одна сцена противоречит другой, перед нами – неразрешимость во плоти».
Действительно, эта «неразрешимость во плоти» до конца не отпускает Эмпедокла, как, по-видимому, не отпускала она самого Гёльдерлина: страстная любовь к земному бытию и к людям – и ощущение
чуждости своей и этому миру, и людям. Только в Эмпедокле гораздо
больше гордыни и стремления увековечить свой триумф, опасения нового падения. Одновременно совершенно очевидно, что он навсегда
хочет впечатать в души и память людей нравственный урок, как
и Сократ:
Пока не поздно, обрести могу
...час очищенья пробил,
Я в новой юности свое спасенье;
Не должен друг бессмертных стать предметом
Людских издевок, злобы и насмешек.
...Не требуйте же, люди, возвращенья
Того, кто вас любил, но как чужой
Жил среди вас и лишь на краткий срок
Родился в мир. Не требуйте, чтоб смертным
Принес он в жертву душу и святыню!
Прощанье наше горькое прекрасно.
Я б отдал то, что мне всего дороже,
Вам, дети, – сердце сердца моего.
Что я могу вам дать еще?
И вот уже Эмпедокл на вершине Этны готовится высшему мигу
своего бытия – соединению с его истоками:
Теперь наступит ночь – и темнотою
Укроет мне главу. Но из груди,
Ликуя, рвется пламя. О тоска
435
По страшному!.. От смерти жизнь опять
Воспламенится, ты же, о природа,
Ты чашу мне даешь, в которой, пенясь,
Клокочет ужас, чтобы жрец твой мог
Испить последний из земных восторгов!
Доволен я, и больше ничего
Не нужно мне, – лишь тот алтарь, где в жертву
Я мог бы принести себя. Я счастлив.
Великую жертву Эмпедокла по достоинству оценила великая и чуткая душа Пантеи, в монологе которой, в самой его ритмике, словно бы
оживает мощный дух греческой трагедии:
Он нисходит в торжественном блеске –
И все радостней, все лучезарней вокруг.
Отчего же скорблю? Нисходя
Лучезарной звездою,
Светит он и душе моей темной,
Он, любимец твой светлый, природа!
Те, кто смерти боится, не любят тебя,
Страх их гложет и им закрывает
Глаза; и не бьется их сердце
На груди твоей,
И они засыхают
Вдали от тебя, о мир!
О священный, живой! В благодарность тебе,
Чтобы славить тебя,
О не знающий смерти,
Жемчуга он, бесстрашный, бросает
В морскую пучину,
В которой родились они.
Это свершиться должно.
Этого требует дух
И время, которое зреет,
Ибо мы ждали, слепые,
Свершения чуда.
И Павсаний, ближе всех знавший Эмпедокла, самый верный его
ученик и преемник, вторит Пантее: «Велик божественный дух, и велик // В жертву принесший себя». Эти финальные строки незавершенной трагедии свидетельствуют о ненапрасности жертвы Эмпедокла,
о том, что он свершил ее во имя людей.
Как считает А. В. Карельский, «не судьбу Эмпедокла толкует Гёльдерлин, но стремится на его примере разобраться в своей собственной
судьбе. Поэтому пьеса принципиально незавершена: Эмпедоклу еще
не настало время броситься в Этну». Собственной «Этной» Гёльдерлина стала его башня над Неккаром, ведь, по его словам, «тот, через
436
кого говорил дух, должен вовремя уйти». Что прозревал великий поэт
во тьме безумия, в которой, возможно, он был более зрячим, чем другие? По мысли А. В. Карельского, Гёльдерлин создал в «Эмпедокле»
одну из самых ярких моделей романтического сознания и «в своем
одиночестве рассчитал все на несколько ходов вперед – вплоть до жестокого крушения романтической мечты, до перелома утопии
в трагедию».
От «надзвездных сфер» Гёльдерлин указывает путь к людям: «Подобает поэтам, даже духовным, быть мирскими». Проходя ускоренно
романтическую парадигму, он преодолевает ее, «стремится додумать
до конца логику романтического эгоцентризма и гениоцентризма»
(А. В. Карельский). Всем своим творчеством Гёльдерлин демонстрирует открытость миру, а не замыкание на себе, как, например, у Новалиса. «Все приводит меня ко мне самому», – утверждает Новалис, выражая тем самым принцип романтического индивидуализма, субъективизма, гениоцентризма. «То, что мы находим, – уже не мы», – говорит
Гёльдерлин устами своей Пантеи, выражая бесконечность поисков
тайны бытия, которая превыше произвола гения, как жизнь – совершеннее любого искусства: «О тайна жизни! То, что мы такое // И что
мы ищем – не найти того, // А то, что мы находим – то не мы».
ТВОРЧЕСТВО ИОГАННА ВОЛЬФГАНГА ГЁТЕ
КАК СИНТЕЗ И ВЕРШИНА
НЕМЕЦКОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ
Безусловной вершиной немецкого и европейского Просвещения является творчество Иоганна Вольфганга Гёте (Johann Wolfgang Goethe,
1749–1832). Гёте – один из самых необычных феноменов мировой
культуры. Это касается в равной степени как его личности, так и творчества, отмеченного художественной мощью и универсализмом. Среди
многочисленных откликов на смерть Гёте были и замечательные строки русского поэта Е. А. Баратынского, акцентирующие именно эту
универсальность и глубину мирообъемлющего гения Гёте, подлинным
масштабом которого были весь мир и весь человек:
Погас! Но ничто не оставлено им
Под солнцем живых без привета;
На все отозвался он сердцем своим,
Что просит у сердца ответа;
Крылатою мыслью он мир облетел,
В одном беспредельном нашел он предел.
Все дух в нем питало: труды мудрецов,
Искусств вдохновенных созданья,
Преданья, заветы минувших веков,
Цветущих времен упованья.
Мечтою по воле проникнуть он мог
И в нищую хату, и в царский чертог.
438
С природой одною он жизнью дышал:
Ручья разумел лепетанье,
И говор древесных листов понимал,
И чувствовал трав прозябанье;
Была ему звездная книга ясна,
И с ним говорила морская волна.
Изведан, испытан им весь человек!
И ежели жизнью земною
Творец ограничил летучий наш век
И нас за могильной доскою,
За миром явлений, не ждет ничего:
Творца оправдает могила его.
(«На смерть Гёте»)
Гёте обладал чрезвычайно разнообразными талантами: лирический
поэт, наделенный, по словам немецкого поэта ХХ в. И. Р. Бехера, «всеми мелодиями души», и эпический певец, автор эпопей и идиллий, романист, новеллист, драматург, эпиграмматист, искусствовед и театральный критик, актер, режиссер и директор театра, живописец, натурфилософ и естествоиспытатель, чьи исследования и сегодня не утратили
своей ценности, знаток минералов и древних монет... Этот список можно продолжать. Кажется, нет такой сферы деятельности, которой не интересовался бы Гёте и в которой он не оставил хотя бы какой-нибудь
след. Но самое главное – он обладал талантом жить и быть счастливым,
обновлять себя и строить свою судьбу вопреки самой судьбе и неблагоприятным обстоятельствам. Гёте поражает исключительным совпадением в нем масштаба дарования и масштаба личности. Не случайно самые знаменитые образы, им созданные, – Гёц и Вертер, Эгмонт и Вильгельм Мейстер, мудрец Хатем и Фауст – воспринимались уже его
современниками (и тем более потомками) как отражение души их творца. Недаром молодой Генрих Гейне, посетив в Веймаре знаменитого поэта, с восхищением писал: «В Гёте действительно во всей полноте ощущалось то совпадение личности с дарованием, какого требуют от необыкновенных людей. Его внешний облик был столь же значителен,
как слово, жившее в его творениях...»
1
Эту мысль продолжил Бехер
в речи «Освободитель», посвященной 200-летию со дня рождения Гёте:
«В своем самом всеобъемлющем и глубоком самораскрытии, какое
только когда-либо встречалось, Гёте предстает великим воспитателем
человечества и провозвестником нового гуманистического учения.
Предстает не в пророчествах и не в поучениях, – воплощая собой новый образ человека, он рисует его с самого себя»
2
.
Однако сам поэт не считал свою универсальность и свой талант исключительно собственной заслугой. В 1830 г., за два года до смерти,
Гёте сказал слова, которые могут рассматриваться как своего рода завещание: «Что я собой представляю, что я совершил? Все, что я видел,
слышал и наблюдал, я собирал и использовал. Мои произведения
1
Гейне, Г. Романтическая школа // Собрание сочинений : в 6 т. / Г. Гейне; под общ. ред.
А. Дмит риева, А. Карельского, Е. Книпович. М., 1982. Т. 4. С. 361.
2
Бехер, И. Р. Освободитель / И. Р. Бехер. // О литературе и искусстве. М., 1981. С. 116.
439
вскормлены бесчисленными различными индивидуумами – невеждами
и мудрецами, людьми с умом и глупцами. Детство, зрелый возраст,
старость несли мне свои мысли, свои способности, надежды и взгляды
на жизнь. Я часто пожинал то, что сеяли другие. Мои труды – это труды коллективного существа, которое носит имя Гёте». И все же это
«коллективное существо», даже если поверить скромному гению, воплотилось в одном человеке, которому удалось стать тем, кем он стал,
благодаря тому, что он был на высоте своей эпохи. Не случайно Гёте
говорил: «Человек – всегда более или менее орган своего времени». Он
был этим чувствительнейшим органом своего времени, его напряженным слуховым и зрительным нервом. В «Разговорах с Гёте в поздние
годы жизни» И. П. Эккермана сохранены следующие слова поэта:
«Мое большое преимущество – в том, что я родился, когда назрели величайшие мировые события; они происходили в течение всей моей
долгой жизни, так что я был живым свидетелем Семилетней войны, затем отделения Америки от Англии и, наконец, всей наполеоновской
эпохи и всех последующих событий. Благодаря этому я пришел к совсем другим выводам и взглядам, чем те, которые будут возможны для
всех, кто родился сейчас».
Гёте стал свидетелем перелома эпох, кризиса просветительского сознания, становления романтизма. И хотя он относился к последнему
настороженно и скептически, романтики считали его одним из своих
духовных отцов, а сам великий поэт, шутя, говорил, что это он подсказал романтикам, куда идти и что искать. Все это обусловило сложность
творческого метода Гёте, который невозможно отнести ни к одному из
направлений или стилей той эпохи. В нем переплетаются и сложно
взаимодействуют рококо, барокко, сентиментализм, классицизм (в его
классическом варианте, сложившемся в XVII в.), специфический «веймарский классицизм» и даже, как полагают некоторые исследователи,
черты преромантизма или самого романтизма. Это позволяет определить индивидуальный творческий метод Гёте как «художественный
универсализм» (термин А. А. Аникста
1
).
Во многом сложность и полистилистичность художественной манеры Гёте связаны со сложностью его творческого пути, протянувшегося
более чем на шестьдесят лет, – случай, не столь уж частый в литературе. Творческий путь великого поэта наглядно воплощает его собственный знаменитый девиз, являвшийся одновременно его жизненным
и художественном кредо: «Stirb und werde!» Эти два императива не так
просто перевести на другие языки: «Умри и становись!»; «Умри
1
Аникст, А. А. Художественный универсализм Гёте / А. А. Аникст // Гётевские чте-
ния. 1984. М., 1986. С. 7–38.
440
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]