Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
и пребудь»; «Умри и возродись!» В любом случае он означает вечное
движение, преодоление смерти и новое рождение, отрицание себя самого в прежнем качестве и рождение в новом, бесконечное обновление. Этот девиз Гёте в высшей степени передаст своему Фаусту,
но и сам будет двигаться в соответствии с ним – по своего рода диалектической спирали.
Гигантский творческий путь Гёте можно условно разделить на две
неравные во временном отношении части: 1) конец 60-х гг. XVIII в. –
1775 г. (год переезда поэта в Веймар); 2) 1775–1832 гг. Первый период
связан в основном с движением «Бури и натиска», т. е. со штюрмерством, одним из лидеров которого являлся Гёте, второй – преимущественно с «веймарским классицизмом», основоположником которого
также стал Гёте. Кроме того, веймарский период, как он условно именуется, сам по себе насыщен сложными философско-эстетическими
и художественными исканиями и также разделяется на несколько этапов. Финальный этап – начиная с конца 90-х гг. XVIII в. – может быть
определен как собственно этап «художественного универсализма», когда все лучшее, что было найдено Гёте в области философии, эстетики
и художественного творчества, сливается в едином мощном потоке, образуя новое качество, и в первую очередь – в «Фаусте».
1. Молодой Гёте:
начало творческого пути
и штюрмерский период
Становление поэта
Иоганн Вольфганг Гёте родился 28 августа 1749 г. во Франкфуртена-Майне в знатной бюргерской семье имперского советника Иоганна
Каспара Гёте. Отец дал своему сыну очень разностороннее домашнее
образование, план которого разработал сам: вместе с сестрой Корнелией будущий поэт изучал древние и новые языки, историю, литературу,
Библию, живопись, музыку, естественные науки, брал уроки фехтования и в целом занимался физическими упражнениями (последнее было
очень важно, ибо мальчик родился с сильной асфиксией и долгое время был очень слабеньким). Таким образом, истоки универсальности
личности Гёте были заложены еще в детстве, благодаря отцу; ростки
разнообразных талантов не были подавлены, но успешно росли и развивались, чтобы соединиться затем в древо гениальности. Гёте обладал выдающимися способностями и развивал их благодаря упорному
441
труду и невероятной любознательности, позволившими ему проявить
себя в самых различных сферах жизни, науки и искусства.
Начало литературной деятельности Гёте приходится на годы его
учебы в Лейпцигском университете (1765–1768) – крупнейшем центре
немецкого Просвещения. Благотворное влияние на него оказало знакомство с К. Ф. Геллертом, лекции которого он слушал и в доме которого был тепло принят. Первые произведения Гёте были созданы
в русле рококо, для которого характерны внимание к частной жизни
человека, здоровый гедонизм, вытекающий из «естественной» природы человека, утонченность форм, легкость, игривость, эротизм, ироничность манеры. Все эти черты присутствуют в ранних произведениях Гёте – пьесах «Капризы влюбленного» («Die Laune des Verliebten»,
1768), «Совиновники» («Die Mitschuldigen», 1768), в анакреонтических стихотворениях. Особенно в анакреонтике, очень органичной для
рококо, выявляется солнечный, искристый, жизнерадостный талант
Гёте. Даже изменчивость бытия осмысливается поэтом как бесконечная жажда наслаждения и ожидание счастливых перемен – например,
в стихотворении «Смена» (1768), где и уход разлюбившей возлюбленной воспринимается только как предвестие новой любви, подобно
тому, как одна ласковая волна сменяется другой:
Лежу средь лесного потока, счастливый,
Объятья раскрыл я волне шаловливой, –
Прильнула ко мне, сладострастьем дыша,
И вот уж смеется, дразня, убегая,
Но, ластясь, тотчас набегает другая,
И сменою радостей жизнь хороша.
И все же влачишь ты в печали напрасной
Часы драгоценные жизни прекрасной,
Затем, что подруга ушла, не любя.
Верни же веселье, мгновеньем играя!
Так сладко тебя расцелует вторая,
Как первая – не целовала тебя.
(Перевод В. Левика)
Продолжая традиции Ф. фон Хагедорна и других анакреонтиков,
Гёте варьирует классические рокайльные мотивы, насыщая легкие, певучие, звучные строфы тонким эротизмом, как, например, в стихотворении «Первая ночь» (1767), где непременный Амур становится свидетелем брачной ночи, а лирический герой соревнуется с ним в искусстве любви и где откровенная чувственность соединяется с целомудрием и осеняется святостью любви:
442
В покое брачном, в полумраке,
Дрожит Амур, покинув пир,
Что могут россказни и враки
Смутить постели этой мир.
Свечам урок священный задан –
Вам чистый трепет передать,
Разлит в алькове нежный ладан,
Пора любимую обнять.
Целуешь ты нетерпеливо
Лицо, и плечи ей, и грудь,
Ее неопытность пуглива,
Но страстью можно ли спугнуть?
Раздеть ее одним движеньем –
Быстрей, чем смог бы сам Амур!
И вот, лукаво, но с почтеньем
Глаза отводит бедокур.
(Перевод В. Топорова)
Как сердце бьется в такт старинным
Часам, торопящим гостей.
Как хочется к устам невинным
Припасть всей силою своей.
Как долго ждал ты этой встречи
И таинств ласковых молил;
Амур, залюбовавшись, свечи
Наполовину пригасил.
Неповторимый поэтический почерк Гёте особенно сказывается
в тех стихотворениях, где чувства поэта сливаются с окружающим
ландшафтом, одухотворяя и его, и типичную галантную тему – например, в стихотворении «Прекрасная ночь» (1767/1768), построенном
на антитезе одной ночи, проведенной с возлюбленной, и тысячи других, бесцветных, не наполненных страстью:
Покидаю домик скромный,
Где моей любимой кров.
Тихим шагом в лес огромный
Я вхожу под сень дубов.
Я блаженно пью прохладу
Летней сумрачной ночи!
Что душе дает отраду,
Тихо чувствуй и молчи.
Прорвалась луна сквозь чащи:
Прошумел зефир ночной,
И, склоняясь, льют все слаще
Ей березы ладан свой.
Страсть сама почти невнятна.
Но и тысячу ночей
Дам таких я безвозвратно
За одну с красой моей.
(Перевод А. Кочеткова)
Пройдут многие годы, но Гёте сможет удивительным образом сохранить свой, возможно, самый главный талант: умение воспринимать
жизнь сразу всеми чувствами, вновь и вновь переживать ее радость
и красоту, не утрачивать способности удивляться ее чуду. В позднем
стихотворении «Парабаза» («Parabase», 1820) поэт скажет: «Immer
wechselnd, fest sich haltend, // Nah und fern und fern und nah: // So
gestaltend, umgestaltend – // Zum Erstaunen bin ich da» («В вечных сменах сохраняясь, // Было – в прошлом, будет – днесь. // Я, и сам, как
мир, меняясь, // К изумленью призван здесь»; перевод Н. Вильмонта).
443
Н. Н. Вильмонт, известный исследователь творчества Гёте и переводчик его поэзии, писал: «То, что отличает лирику Гёте от лирики его великих и малых предшественников, – это повышенная его отзывчивость
на мгновенные, неуловимо-мимолетные настроения; его стремление –
словом и ритмом – преображенно отображать живое биение собственного сердца, сраженного необоримой прелестью зримого мира или же
охваченного чувством любви, чувством гнева и презрения – безразлично; но, сверх и прежде всего, его способность мыслить и ощущать мир
как неустанное движение и как движение же поэтически воссоздавать
1
его»
(курсив автора. – Г. С.).
Уже в годы учебы в Лейпциге мысль молодого поэта сосредоточивается на таинственной фигуре Фауста, имя которого мелькает на страницах первых гётевских произведений. Как полагают исследователи,
именно в Лейпциге – городе, который сохранил следы присутствия реального исторического Фауста и предания о нем, – складываются первые сцены будущего гётевского «Фауста», и в первую очередь прямо
связанные со студенческой жизнью: Фауст и Мефистофель в винном
погребке Ауэрбаха, Мефистофель в одежде Фауста дает остроумные
и иронические советы не очень сообразительному и настроенному
весьма прагматично абитуриенту – «какой бы факультет избрать».
Однако пока что Гёте вынужден прервать учебу: июльской ночью
1768 г. у него пошла горлом кровь. Кровотечение удалось остановить,
но состояние молодого человека никак не улучшалось, и 28 августа,
в день своего девятнадцатилетия, он вернулся в родительский дом во
Франкфурте, где провел два года. Так и осталось невыясненным, что за
болезнь поразила поэта, но она все-таки отступила, а он силой своего
духа, упорной работой над своим физическим здоровьем сотворил
чудо, до конца жизни оставаясь на удивление здоровым и молодым
человеком.
Во время двухлетнего пребывания во Франкфурте Гёте подружился
и духовно сблизился с Сусанной фон Клеттенберг, принадлежавшей
к религиозной секте гернгутеров
2
. Под ее влиянием Гёте всерьез заинтересовался мистикой, магией, алхимией (позднее эти знания скажутся
в «Фаусте», в сцене вызывания Духа и не только в ней). Гёте штудирует также книгу известного пиетиста Г. Арнольда «Беспристрастная
история Церкви и ересей», которая оказала достаточно сильное влияние на оформление позиции поэта по отношению к Богу, религии,
1
Вильмонт, Н. Н. Гёте и его время / Н. Н. Вильмонт // И. В. Гёте. Собрание сочине-
ний: в 10 т. М., 1975–1980. Т. 1. С. 13.
2
Гернгутеры (от названия немецкого селения Гернгут) – одна из мистических сект вну-
три немецкого пиетизма. См. «Введение», а также раздел «Немецкая проза XVIII века».
444
Церкви. Сохраняя, как и все деисты, веру в существование Творца,
Гёте считает религиозное чувство естественным, Божьи законы – естественными законами мироздания и полагает, что, сохраняя веру, человек вовсе не обязательно должен ограничиваться рамками той или
иной конфессии и быть человеком воцерковленным. Это ярко отразится в «Фаусте» – и в беседах Фауста с Маргаритой о вере, и в строках,
прямо несущих в себе отзвуки чтения книги знаменитого пиетиста:
Немногих проникавших в суть вещей
И раскрывавших всем души скрижали
Сжигали на кострах и распинали,
Как вам известно, с самых давних дней.
(Перевод Б. Пастернака)
За десять дней до смерти, 11 марта 1832 г., в беседе со своим секретарем И. П. Эккерманом, Гёте произнесет: «“Духа не угашайте”, – говорит апостол. Очень уж много глупостей в установлениях Церкви. Но
она жаждет властвовать, а значит, нуждается в тупой, покорной толпе,
которая хочет, чтобы над нею властвовали. Щедро оплачиваемое духовенство ничего не страшится более, чем просвещения широких масс.
Оно долгое, очень долгое время утаивало от них Библию. И правда,
что должен был подумать бедный человек, принадлежащий к христианской общине, о царственной роскоши богато оплачиваемого епископа, прочитав в Евангелии о бедной и скудной жизни Христа, который
ходит пешком со своими апостолами, тогда как князь Церкви разъезжает в карете шестериком»
1
. Здесь устами Гёте говорит дух пиетизма
и одновременно дух истинного Просвещения.
Тем не менее Гёте с его пытливым умом не мог остаться в рамках
пиетизма, в котором весьма часто набожность становилась самоцелью.
Великий поэт скажет позднее в «Максимах и рефлексиях»: «Те, кто видит в набожности самоцель и конечное назначение, обычно впадают
в ханжество». Для Гёте ничего не было противнее религиозного ханжества, любой конфессиональной ограниченности. В той же предсмертной беседе, мечтая о грядущей духовной свободе немцев и всего
христианского мира, Гёте сказал: «Не будет долее существовать и убогое протестантское сектантство, а вместе с ним – вражда и ненависть
отца к сыну, брата к сестре. Ибо когда человек усвоит и постигнет чистоту учения и любви Христовой, он почувствует себя сильным и раскрепощенным и мелкие различия внешнего Богопочитания перестанут
его волновать. Да и все мы мало-помалу от христианства слова и веро-
1
Эккерман, И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. С. 640.
445
учения перейдем к христианству убеждений и поступков»1. Более того,
Гёте как истинный сын Века Разума приходит к убеждению, что Божественная истина – прерогатива не только христианства, что человек
в целом не должен оцениваться ни по сословной, ни по конфессиональной принадлежности. Ускорило осознание этого общение
с И.Г. Гердером, который не раз повторял своему младшему другу, что
неизменна не буква догматики, но те великие духовные силы, которыми Бог наделил человека, что подобно тому как в древности посланцами Бога являлись Моисей, Иов и Давид, так теперь ими являются Ньютон, Лейбниц и другие великие, оставившие замечательный след
в культуре. Эккерман сообщает все о той же предсмертной беседе
с Гёте: «Теперь уже разговор коснулся великих людей, живших до
Рождества Христова среди китайцев, индусов, персов и греков, в которых Божественное начало проявлялось с не меньшей силой, чем в великих иудеях Ветхого Завета. Из этого разговора возник вопрос, как
являет себя Божественная сила в великих того мира, в котором мы сейчас живем. “Если послушать людей, – сказал Гёте, – то, право же, начинает казаться, будто Бог давным-давно ушел на покой, человек целиком предоставлен самому себе и должен управляться без помощи Бога,
без Его незримого, но вечного присутствия. В вопросах религии
и нравственности вероятность вмешательства Господня еще допускается, но никак не в искусстве и науке, – это, мол, дела земные, продукт
чисто человеческих сил, и только. Но пусть кто-нибудь попытается
с помощью человеческой воли и силы создать что-либо, подобное тем
творениям, над которыми стоят имена Моцарта, Рафаэля или Шекспира. Я отлично знаю, что, кроме этих троих великих, во всех областях
искусства действовало множество высокоодаренных людей, которые
создали произведения, не менее великие. Но, не уступая им в величии,
они, следовательно, превосходят заурядную человеческую натуру и так
же боговдохновенны, как те трое. Да и повсюду что мы видим? И что
все это должно значить? А то, что по истечении шести воображаемых
дней творения Бог отнюдь не ушел от дел, напротив, Он неутомим, как
в первый день. Сотворить из простейших элементов нашу пошлую
планету и из года в год заставлять ее кружиться в солнечных лучах,
вряд ли бы это доставило Ему радость, не задумай Он на сей материальной основе устроить питомник для великого мира духа. Так этот
дух и доныне действует в высоких натурах, дабы возвышать до себя
натуры заурядные”»
2
. Вера в то, что великий дух – дар Духа Божьего –
1
Эккерман, И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. С. 640–641.
2
Там же. С. 641–642.
446
действует через художника, гения, являлась непреложной для Гёте
с юности, с того времени, когда он, наряду с Гердером, стал одним из
идейных вождей и вдохновителей движения «бурных гениев».
Новый виток творческого развития Гёте начинается с переездом
в Страсбург летом 1770 г., чтобы продолжить учебу в Страсбургском
университете. Здесь, в Страсбурге, бывшем немецком Эльзасе, который стал областью Франции, немцы в первую очередь чувствуют себя
немцами, не расколотыми на баварцев, саксонцев и т. д. Здесь как нигде талантливая молодежь ощущала единство немецкого духа, болела
за самобытный путь развития немецкой культуры. Кружок молодых
талантов группировался вокруг Иоганна Готфрида Гердера. Встреча
с этим человеком, который на всю жизнь стал одним из ближайших
друзей Гёте, произвела самый настоящий переворот в душе и сознании молодого поэта. Гердер, которого еще во время его учебы в Кёнигсберге Иммануил Кант назвал «бушующим гением», поразил Гёте
вдохновенностью, резкой критичностью по отношению к действительности, неутомимыми поисками нового. Все эти качества его личности предстанут перед читателем в образах Фауста и Мефистофеля,
но прежде всего именно фаустовский дух вечного движения, неудовлетворенности собой, неустанного поиска истины жил в сердце молодого человека, который уже тогда, в момент встречи в Страсбурге со
своим младшим другом, был духовным лидером движения «Бури
и натиска».
Гердер, создатель философской и эстетической базы штюрмерства,
познакомил Гёте с новыми идеями. Родоначальник исторического подхода к искусству, он открыл своему младшему другу понимание национального своеобразия литературы каждого народа, обусловленности ее
развития на каждом этапе определенными историческими причинами – и вместе с тем глубочайшее единство всей мировой культуры.
Стремление Гердера создать единую историю философии и культуры
(во многом осуществившееся в его философских, литературоведческих и фольклористических трудах) стимулировало выработку понятия «мировая литература», сформулированного позднее Гёте. В мироощущении Гердера Гёте привлекает также его спинозизм – взгляд
на природу и – шире – универсум как на целостную, динамичную, вечно живую субстанцию, в каждой частице которой присутствует Творец
(влияние Спинозы и далее остается чрезвычайно важным для Гёте).
Благодаря Гердеру Гёте тщательно штудирует Дидро и Руссо. Руссоистский культ природы и чувства, страстный протест против сословного неравенства чрезвычайно важны для молодого Гёте.
Гердер также по-настоящему открывает для него Шекспира как величайший образец «самобытного гения». В статье «Ко дню Шекспира»
447
(«Zum Shakespears Tag», 1771) Гёте пишет, каким потрясением было
для него это открытие: «Первая же страница Шекспира, которую я прочел, покорила меня на всю жизнь, а одолев первую его вещь, я стал как
слепорожденный, которому чудотворная рука вдруг даровала зрение»
(здесь и далее перевод Н. Ман)
1
. Герои Шекспира становятся для Гёте
олицетворением естественности и жизненной полноты, воплощением
самой природы. Он не щадит даже Вольтера за его неприятие Шекспира, равно как и не принимающих его немецких классицистов: «Вольтер, сделавший своей профессией чернить великих мира сего, и здесь
проявил себя подлинным Ферситом. Будь я Улиссом, его спина извивалась бы под моим жезлом. Для большинства этих господ камнем преткновения служат прежде всего характеры, созданные Шекспиром. А я
восклицаю: природа, природа! Что может быть больше природой, чем
люди Шекспира!»
2
Через Гердера Гёте познакомился также с «философией чувства
и веры» И. Г. Гамана. Идеи «северного мага» (как называли Гамана,
жившего в Кёнигсберге) о единстве вселенской жизни, органичной целостности универсума, который можно охватить не столько разумом,
сколько интуитивным переживанием, а также мысли о первичности
и первоначальности чувств, о том, что эмоционально-образное мышление, поэзия – «изначальный язык рода человеческого», оказали сильное влияние на мироощущение не только Гердера, но и Гёте. Гердер же
привил своему младшему другу глубокий интерес и любовь к фольклору, и не только немецкому, а также к древним культурам и литературам Востока, к библейской поэзии.
Под влиянием Гердера и Гамана написана программная статья Гётештюрмера «О немецком зодчестве» («Von deutscher Baukunst», 1771),
опубликованная Гердером в сборнике «О немецком духе и искусстве»
(1773), ставшем самым важным манифестом движения «Бури и натиска». Статья Гёте – восторженный гимн создателю Страсбургского собора Эрвину фон Штейнбаху, а на самом деле – гимн творческой фантазии гения, которая не может быть ограничена никакими правилами
и канонами, которая есть проявление Духа Божьего через дух художника: «Чем больше искусство проникает в сущность духа, так что кажется, будто оно возникло вместе с ним и ничего больше ему и не нужно,
и ничего другого он создать не может, тем счастливее художник, тем
совершеннее его творения, тем ниже преклоняем мы колена перед ним,
помазанником Божьим» (перевод Н. Ман)
3
.
1
Гёте, И. В. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 10. С. 262.
2
Там же. С. 263.
3
Там же. С. 13–14.
448
В Страсбурге Гёте становится одним из вождей «Бури и натиска».
В штюрмерский период творчества им созданы многочисленные лирические стихотворения, драма «Гёц фон Берлихинген с железной рукой» («Götz von Berlichingen mit eisernen Hand», 1771–1773), роман
«Страдания юного [молодого] Вертера» («Die Leiden des jungen
Werthers», 1774). В эти же годы начинается упорная работа над сюжетом о Фаусте, и Гёте еще не знает, что она продлится до конца его жизни. Пока же то, что создано, – трагедия, написанная импульсивной
штюрмерской прозой, – кажется завершенным. Впоследствии, однако,
первый «Фауст» (исследователи назовут его «Urfaust» – «Прафауст»)
в переработанном виде (прежде всего переведенном в стихотворную
форму) станет первой частью окончательного «Фауста».
Лирика штюрмерского периода
Одним из самых удивительных явлений немецкой и мировой поэзии стала лирика молодого Гёте, в которой впервые с необычайной непосредственностью и глубиной раскрылся духовный мир молодого
человека, «бурного гения», исполненного неукротимых страстей
и стремлений, выразились различные состояния его души, ощущение
органичного единства с природой и мировым целым, тонкость чувств,
мимолетных впечатлений и невероятная творческая мощь. В лирике
Гёте штюрмерского периода отчетливо выделяются и одновременно
переплетаются две тенденции, коррелирующие с двумя различными
жанровыми формами. Первая из них, по сути, основанная Гердером
и Гёте, связана с небольшим по размерам лирическим стихотворением,
которое, подобно мгновенному фотоснимку, передает состояние души,
тончайшие нюансы чувств и одновременно стремится к выразительной простоте, к песенному строю (к этому же разряду лирики примыкают и стихотворения-песни, стилизованные в жанре народной
баллады и продолжающие традицию Г. А. Бюргера). Вторая тенденция
является продолжением новаторских поисков Ф. Г. Клопштока и связана с жанром философского гимна в свободных ритмах (в форме верлибра). Однако и в том и в другом случае, и в кажущейся простоте
и акварельной прозрачности песенной формы, и в сложнейшем прихотливом рисунке философского гимна лирический герой Гёте, его
безусловное alter ego, предстает как «бурный гений», наделенный невероятной активностью, неукротимой жаждой жизни, страстным
стремлением к неизведанному.
Именно Гёте первым осуществил мечту Гердера о создании поэзии,
близкой по форме, духу, языку народной песне, первым в таких больших масштабах начал традицию тонкой стилизации фольклорных
449
песен и баллад, написанных народным немецким дольником (акцентным тоническим стихом), и тем самым проторил дорогу немецким романтикам, особенно представителям гейдельбергской школы (прежде
всего – Л. А. фон Арниму и К. Брентано с их «Волшебным рогом мальчика»). Недаром некоторые стихотворения молодого Гёте действительно
стали народными песнями: «Дикая розочка» («Heidenröslein», 1771),
«Фиалка» («Das Veilchen», 1773), «Фульский король» («Der König von
Thule», 1774), «Спасение» («Rettung», 1774) и др. Они отличаются сочетанием необычайной легкости интонации и глубины чувств, мастерским
использованием аллитераций и ассонансов, рефренов и ретрементов:
Мальчик розу увидал,
Розу в чистом поле,
К ней он близко подбежал,
Аромат ее впивал,
Любовался вволю.
Роза, роза, алый цвет,
Роза в чистом поле!
(«Дикая роза».
Перевод Д. Усова)
Даже в неплохом переводе не удалось вполне сохранить особую
звукопись оригинала, особенно рефрена, где на фоне необычайно мягко и нежно звучащего уменьшительного суффикса -lein в слове Röslein
(«розочка») шестикратно повторяется твердый звук [r]: «Röslein, Rös-
lein, Röslein rot, // Röslein auf der Heiden» («Розочка, розочка, розочка
красная, // Розочка на пастбище [в поле]». – Подстрочный перевод
наш. – Г. С.).
Прекрасную балладу о фульском короле («Es war ein König in
Thule…» – «Король жил в Фуле дальной...»), о его верности своей таинственной возлюбленной, в память о которой он хранил ее прощальный дар – золотой кубок, Гёте вложит позднее в уста своей Гретхен,
через эту песенку выразив силу ее любви к Фаусту и надежду на взаимность этой любви:
...Когда он пил из кубка,
Оглядывая зал,
Он вспоминал голубку
И слезы утирал.
И в смертный час тяжелый
Он роздал княжеств тьму
И все, вплоть до престола,
А кубок – никому.
450
Со свитой в полном сборе
Он у прибрежных скал
В своем дворце у моря
Прощальный пир давал.
И кубок свой червонный,
Осушенный до дна,
Он бросил вниз с балкона,
Где выла глубина.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]