Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
В тот миг, когда пучиной
Был кубок поглощен,
Пришла ему кончина,
И больше не пил он.
(Перевод Б. Пастернака)
В небольшой балладе «Перед судом» («Vor Gericht», 1775), представляющей своего рода параллель – но с другим исходом – к истории
Гретхен в «Фаусте», безымянная героиня, бедная девушка, родившая
ребенка вне брака и заклейменная как «грязная шлюха», отстаивает
свою честь и любовь и дает достойный ответ неправедному суду:
...А вот и не так:
Я честно всю жизнь жила.
Я вам не скажу, кто возлюбленный мой,
Но знайте: он добр был и мил,
Сверкал ли цепью он золотой
Иль в шляпе дырявой ходил.
И поношения и позор
Приму на себя сейчас.
Я знаю его, он знает меня,
А Бог все знает про нас.
Послушай, священник, и ты, судья,
Вины никакой за мной нет.
Мое дитя – есть мое дитя!
Вот вам и весь мой ответ!
(Перевод Л. Гинзбурга)
Одной из вершин немецкой поэзии стали «Зезенгеймские песни»
(«Sesenheimer Lieder», 1770–1771), навеянные свежим и радостным
чувством молодого Гёте к Фридерике (Рике) Брион (Friederike Brion),
дочери пастора из деревушки Зезенгейм под Страсбургом. Эти стихотворения отличает столь личностный характер, что многие из них
были опубликованы только после смерти поэта. В «Зезенгеймских
песнях» с необычайной силой передана ликующая мощь любви, преображающая и самого влюбленного, и внешний мир, заставляющая
его сверкать ослепительно яркими красками, как, например, в стихотворении «Проснись, Фридерика...» («Erwache, Friederike…», 1771;
в переводе В. В. Левика – «Фридерике Брион»), исполненном неудержимого порыва и властных императивов любви, нежных укоров возлюбленной, проспавшей свидание, и страстных признаний:
451
Erwache, Friederike,
Vertreib die Nacht,
Die einer deiner Blicke
Zum Tage macht.
Der Vögel sanft Gefl üster
Ruft liebevoll,
Dass mein geliebt Geschwister
Erwachen soll.
Проснись, восток белеет!
Как яркий день,
Твой взор, блеснув, развеет
Ночную тень.
Вот птицы зазвенели!
Будя сестер,
Поет: «Вставай с постели!»
Их звонкий хор.
Ist dir dein Wort nicht heilig
Und meine Ruh‘?
Erwache! Unverzeihlich –
Noch schlummerst du!
Horch, Philomelas Kummer
Schweigt heute still,
Weil dich der böse Schlimmer
Nicht meiden will.
...Ich seh‘ dich schlummern, Schöne,
Vom Auge rinnt
Mir eine süsse Träne
Und macht mir blind.
Wer kann es fühllos sehen,
Wer wird nicht heiss,
Und wär‘ er von der Zehen
Zum Kopf von Eis!
Ты слов не держишь, видно,
Я встал давно.
Проснись же, как не стыдно!
Открой окно!
Чу, смолкла Филомела!
Всю ночь грустя,
Она смутить не смела
Твой сон, дитя.
...Ты спишь! Иль нежной снится –
О, счастье! – тот,
Кто здесь, бродя, томится
И муз клянет,
Краснеет и бледнеет,
Ночей не спит,
Чья кровь то леденеет,
То вновь кипит.
(Здесь и далее перевод В. Левика)
В сознании и сердце влюбленного (между ним и поэтом – никакой
дистанции, отсюда – предельная искренность чувств) соловьиный
плач-томление вливается в его песнь любви, а возлюбленная – простая
сельская девушка, естественная, как сама природа, сливается с образом Музы (Камены):
Die Nachtigall im Schlafe
Hast du versäumt,
So höre nun zur Strafe,
Was ich gereimt.
Schwer lag auf meinem Busen
Des Reimes Joch:
Die schönste meiner Musen,
Du – schliefst ja noch.
Ты проспала признанья,
Плач соловья,
Так слушай в наказанье,
Вот песнь моя!
Я вырвался из плена
Назревших строф.
Красавица! Камена!
Услышь мой зов!
Подчеркивая новаторство ранней лирики Гёте, Т. Манн писал: «Как
все это было ново, сколько здесь чудесной свободы, мелодичности
и красочности, как под бурным порывом этих ритмов летела пудра
с рационалистических париков!»
1
Манн, Т. Фантазия о Гёте / Т. Манн // Собрание сочинений: в 10 т. М., 1961. Т. 10. С. 429.
1
В своей любовной лирике Гёте
452
акцентирует в первую очередь естественность чувства и естественность самой поэтической мелодии, непросредственно изливающейся
из сердца, всегда несущей отпечаток его лихорадочного биенья, его радости или тоски:
Скоро встречу Рику снова,
Скоро, скоро обниму.
Песня вновь плясать готова,
Вторя сердцу моему.
...Мучусь скорбью бесконечной,
Если милой нет со мной,
И глубокий мрак сердечный
Не ложится в песен строй.
(«Скоро встречу Рику снова...»
Перевод А. Кочеткова)
Даже традиционные мотивы рокайльной поэзии, отчасти сохраняющиеся в штюрмерской лирике Гёте, обретают новое дыхание:
на глазах читателя буколическая условность декораций, традиционные зефиры и ленты из роз сметаются бурным вихрем истинного
чувства, как, например, в стихотворении «С разрисованной лентой» (1771):
И цветочки и листочки
Сыплет легкою рукой,
С лентой рея в ветерочке,
Мне богов весенних рой.
Видит: розы ей убором,
Всех юнее роз – она.
Жизнь моя! Обрадуй взором!
Наградишь меня сполна.
Пусть, зефир, та лента мчится,
Ею душеньку обвей;
Вот уж в зеркало глядится
В милой резвости своей.
Сердце чувства не избудет.
Дай же руку взять рукой,
Связь меж нами да не будет
Слабой лентою цветной.
(Перевод С. Шервинского)
Одно из самых знаменитых стихотворений зезенгеймского цикла –
«Свидание и разлука» («Willkommen und Abschied», 1771), многократно положенное на музыку различными композиторами, в том числе
и Ф. Шубертом. Оно создано под непосредственным впечатлением
ночных поездок Гёте верхом в Зезенгейм, где в условленном месте,
под гигантским дубом за околицей деревушки, он встречался с Рикой.
Поэт очень тонко передает лихорадочно-взволнованное состояние
влюбленного, стремящегося к своей возлюбленной через ночь, исполненную мистически-сладостного ужаса, его душевный порыв, стук его
сердца, обгоняющий стук конских копыт:
453
Es schlug mein Herz. Geschwind, zu Pferde!
Und fort, wild wie ein Held zur Schlacht.
Der Abend wiegte schon die Erde,
Und an den Bergen hing die Nacht.
Schon stund im Nebelkleid die Eiche
Wie ein getrümter Riese da,
Wo Finsternis aus dem Gesträuche
Mir hundert schwarzen Augen sah.
Душа в огне, нет силы боле,
Скорей в седло и на простор!
Уж вечер плыл, лаская поле,
Висела ночь у края гор.
Уже стоял, одетый мраком,
Огромный дуб, встречая нас;
И тьма, гнездясь по буеракам,
Смотрела сотней черных глаз.
Der Mond von einem Wolkenhügel
Sah schläfrig aus dem Duft hervor,
Die Winde schwangen leise Flügel,
Umsausten schauerlich mein Ohr.
Die Nacht schuf tausend Ungeheuer,
Doch tausendfacher war mein Mut,
Mein Geist war ein verzehrend Feuer,
Mein ganzes Herz zerfl oss in Glut.
Исполнен сладостной печали,
Светился в тучах лик луны,
Крылами ветры помавали,
Зловещих шорохов полны.
Толпою чудищ ночь глядела,
Но сердце пело, несся конь,
Какая жизнь во мне кипела,
Какой во мне пылал огонь!
(Здесь и далее перевод Н. Заболоцкого)
Никакие ночные ужасы не могут остановить влюбленного, наобо-
рот – они стократно усиливают любовь:
В моих мечтах лишь ты носилась,
Твой взор так сладостно горел,
Что вся душа к тебе стремилась
И каждый вздох к тебе летел.
И вот конец моей дороги,
И ты, овеяна весной,
Опять со мной! Со мной! О боги!
Чем заслужил я рай земной?
Позднее Гёте скажет: «Близость возлюбленной сокращает время».
Однако этот великий закон любви он сформулировал уже в «Свидании
и разлуке», навсегда ставшем одним из лучших образцов любовной
лирики в мировой поэзии вообще. Слишком быстро пролетает сладостная ночь свидания, счастье сменяется тоской разлуки, но последняя – столь жизнерадостно мировосприятие молодого Гёте – призвана
только усилить предвкушение нового свидания, ощущение безмерного
счастья любить и быть любимым:
454
Но – ах! – лишь утро засияло,
Угасли милые черты.
О, как меня ты целовала,
С какой тоской смотрела ты!
Я встал, душа рвалась на части,
И ты одна осталась вновь...
И все ж любить – какое счастье!
Какой восторг – твоя любовь!
Показательно, что даже самая интимная лирика у Гёте не может
замкнуться в узком, камерном мирке, она властно требует простора, ей
нужны величие и неистовость чувств, захлестывающих душу, переливающихся через край. Особенно ощутимо это в знаменитой «Майской
песне» («Mailied»; первоначально – «Maifest» – «Майский праздник»,
1771), где буйно расцветающая природа и душа влюбленного человека,
его могучий дух сливаются в едином неукротимом порыве к счастью,
к блаженству любви, осмысливающейся как универсальный Божественный закон мироздания, как великая творящая сила:
Как все ликует,
Поет, звенит!
В цвету долина,
В огне зенит!
Трепещет каждый
На ветке лист,
Не молкнет в рощах
Веселый свист.
Как эту радость
В груди вместить! –
Смотреть! и слушать!
Дышать! и жить!
Любовь, роскошен
Твой щедрый пир!
Твое творенье –
Безмерный мир!
Ты все даришь мне:
В саду цветок,
И злак на ниве,
И гроздный сок!..
Скорее, друг мой,
На грудь мою!
О, как ты любишь!
Как я люблю!
(Перевод А. Глобы)
Предельно короткие строки, перенасыщенные восклицаниями
и эмоциональными возгласами, апофатическими взываниями, как нельзя лучше передают экстатическое, восторженное состояние человеческого духа, ощущающего свое растворение в универсуме. И эти же качества гётевского текста делают его труднопереводимым: ни один из
существующих переводов на русский язык (в том числе и такого мастера, как А. А. Фет) не передает до конца необычайную динамику и экспрессию этого стихотворения, его великолепную звукопись: «O Lieb,
o Liebe! // So golden schön, // Wie Morgenwolken // Auf jenen Höhn!»
(«О любовь, о любовь! // Такая золотая и прекрасная, // Как утренние облака // Над теми вершинами!» – Подстрочный перевод наш. – Г. С.).
Штюрмерская лирика Гёте не только перенасыщена эмоциями,
но и несет в себе глубокую философскую мысль. Прежде всего в ней
преломляется панентеизм
1
молодого Гёте, сформировавшийся не толь-
ко под влиянием Спинозы и Гамана, но и Я. Бёме. Одна из центральных
1
Панентеизм (букв. с греч. «всё в Боге») – мистическое течение в философии, признающее, что мир пребывает в Боге, а Бог – в мире и что Бог раскрывается через каждую
частицу Своего творения.
455
идей философской лирики великого поэта (и она проходит через все его
творчество) – идея органичного единства «одного и всего» (позднее
стихотворение «Одно и всё»), личности и универсума. Если выразиться
словами Ф. И. Тютчева, одним из первых открывшего для русского читателя поэзию Гёте и испытавшего его сильное влияние, это ощущение
«всё во мне, и я – во всем». Идея полного слияния человека с природой,
пантеистического (или панентеистического) растворения в ней звучит
не только в «Майской песне», но и в философском гимне «Ганимед»
(«Ganymed», 1774). Преображая известный греческий мифологический
сюжет о прекрасном юноше, сыне троянского царя Приама, полюбившемся Зевсу, похищенном им с помощью орла и ставшем виночерпием
на Олимпе, переосмысливая этот сюжет в библейском духе, поэт изображает экстатическое восхождение человеческого духа ко Вселюбящему Отцу (Богу; в переводе В. В. Левика – Отцу Вседержителю), растворение всего человеческого существа в Божественной Любви:
Hinauf! Hinauf strebt’s.
Es schweben die Wolken
Abwärts, die Wolken
Neigen sich der sehnenden Liebe.
Mir! Mir!
In eurem Schosse
Aufwärts,
Umfangend umfangen!
Aufwärts
An deinen Busen,
Alliebender Vater!
К вершине, к небу!
И вот облака мне
Навстречу плывут, облака
Спускаются к страстной
Зовущей любви.
Ко мне, ко мне!
И в лоне вашем –
Туда, в вышину!
Объятый, объемлю!
Все выше! К Твоей груди,
Отец Вседержитель!
(Перевод В. Левика)
Вслед за Клопштоком Гёте создает, ориентируясь на греческую хоровую мелику, и прежде всего на Пиндара, великолепные образцы гимнов в свободных ритмах, где нет ни рифмы, ни четко определимого
ритма, где все держится на инверсии, на особой выделенности слова,
на резких анжанбеманах на границах строк и строф. Именно такая
форма позволяет полнее передать смелость мысли и ее неожиданных
поворотов, неукротимость духовных порывов «бурного гения». В этом
смысле особенно показательна «Песнь странника в бурю» («Wandrers
Sturmlied», 1772), где «я» поэта-творца предстает в борении со стихиями и в единении с ними, где лирический герой, сила которого – в «пламени сердца», ощущает себя «братом богам»:
Ко мне слетайтесь, музы,
Роем радостным!
Это – влага,
Это – суша,
456
Это – сын текучих вод и суши,
Я по ним ступаю,
Брат богам!
...Рдей! Рдей! Скрытый пламень,
Пламень сердца,
Мой оплот!
(Перевод Н. Вильмонта)
К вершинам философской лирики Гёте принадлежит также гимн
«Прометей» («Prometheus», 1774) – монолог из задуманной поэтом,
но так и не написанной драмы, которая должна была стать продолжением «Прометея Прикованного» Эсхила, исполненного презрения к тирании, воплощенной в образе Зевса. Уцелевший монолог стал восприниматься как самостоятельное стихотворение, более того – как манифест штюрмерского движения, ибо главное в нем – прославление
человека-творца, художника, мастера, чье «свято пылающее сердце»
(«heilig glühend Herz») отдано людям и делу их освобождения от духовного рабства, чей дух противостоит насилию. Весь монолог Прометея – вызов тирану Зевсу и страстный гимн творческой мощи человека,
излияние души истинного «бурного гения»:
Кто против буйственных титанов
Встал со мной?
От близкой смерти кто меня,
От рабства спас?
Ты не всё ли сам содеял,
Сердца жар святой?..
И ты ж – за подвиг свой –
Хвалило детски, сердце,
Сонливца в небесах!
Мне тебя чтить? За что?
Боль улегчил ли когда
Ты страдальца болящего?
Слезы отер ли когда
Безутешно скорбящего?
В мужа меня отковали
Мощных два ковача –
Время и Рок изначальный,
Мои – и твои – владыки.
Мнил ты, быть может,
Что жизнь разлюблю я, с досады
Уйду в пустыни, –
Коль не все сны сердца
Встанут въяве?
457
А я вот здесь сижу, людей ваяю,
По образу ваяю моему
Род, мне подобный, –
Страдать, скорбеть,
Усладу знать и радость,
О тебе ж и не думать,
Как я!
(Перевод В. Иванова)
Финал гимна недвусмысленно свидетельствует о том, что образ античного Прометея преломлен Гёте через призму библейского текста,
библейского представления о человеке, который сотворен по подобию
Божьему и несет в себе неподвластный уничтожению образ Божий –
образ высокой духовности.
Широкую славу Гёте принесла трагедия «Гёц фон Берлихинген
с железной рукой», сюжет которой был взят из немецкой истории
(в сущности, эта пьеса стала первой немецкой трагедией, написанной
на национальный сюжет). Однако Гёте вольно преображает историю,
подчиняя сюжет своим идейно-эстетическим задачам. Реальный Гёц
фон Берлихинген жил в XVI в., в эпоху крестьянских войн, был мелким
рыцарем, сражавшимся против власти князей, но прежде всего за свои
собственные интересы. Гёте делает его выразителем патриотических
идеалов единой и независимой Германии, защитником угнетенных,
обездоленных, обиженных. Он придает своему Гёцу черты «бурного гения», воплощает в его образе штюрмерский идеал вечной активности,
неукротимого стремления, неуспокоенности духа. Одновременно Гёте
удалось, благодаря творчески воспринятым урокам Шекспира, создать
широкую историческую панораму эпохи, своеобразный «фальстафовский» фон, но сугубо немецкий. Пьеса имела огромный успех у публики, особенно молодой. Сильнейшее впечатление на зрителей производила финальная сцена трагедии, в которой перед смертью герой обращается к своим близким и одновременно к зрителям-современникам
со словами тревоги за судьбу родины, с предостережением и надеждой
на подлинную свободу: «Приходит время обмана, ему дана полная свобода. Негодяи будут править хитростью, и честный попадется в их
сети. ...Небесный воздух... Свобода! Свобода!» (здесь и далее перевод
Е. Книпович). Слушая слова умирающего Гёца, его жена Елизавета
с горечью замечает по поводу свободы: «Она лишь там, в вышине,
с тобою. Мир – темница». В ее уста и в уста сестры героя, Марии, сказанные над телом бездыханного Гёца, Гёте вкладывает обращение
к прошлому, настоящему и будущему Германии: «Благородный муж!
Благородный муж! Горе веку, отвергнувшему тебя! ...Горе потомству,
если оно тебя не оценит!» Эти слова выражали прямую надежду на то,
458
что молодое поколение чему-нибудь научится благодаря урокам прошлого. Именно после появления «Гёца» Гёте становится признанным
вождем штюрмерского движения, а само движение приобретает общенациональный размах.
Роман «Страдания юного Вертера»
Однако подлинной вершиной штюрмерского периода творчества
Гёте стал роман «Страдания юного Вертера» – один из самых ярких
романов немецкого и – шире – европейского Просвещения, одно из самых значительных произведений сентиментализма. В небольшом по
объему романе автору удалось воплотить очень многое, выразить дух
времени, устремления молодого поколения, глубоко раскрыть внутренний мир человека, передать обостренное ощущение красоты жизни
и одновременно ее трагизма, несовместимости с ней, чувство неудовлетворенности окружающим и страстную жажду перемен, столь свойственную юности. Может быть, именно поэтому роман произвел такое
сильное впечатление на современников и продолжает воздействовать
на потомков. Он стал первым произведением немецкой литературы,
снискавшим ей всемирную славу: его семь раз перечитывал Наполеон,
из далекого Китая Гёте получал в подарок фарфор, расписанный сюжетами из «Вертера».
«Вертер» был для Гёте произведением глубоко интимным, кровно
пережитым, ибо в нем отразилось слишком многое из лично испытанного им. «Это создание, – говорил писатель, – я, как пеликан, вскормил
кровью собственного сердца
лось в моей душе, столько чувств и мыслей, что, право, их хватило бы
на десяток таких томиков»
долго, практически до преклонных лет, боялся перечитывать свой юношеский роман, боялся вновь пережить те пограничные состояния
души и сознания, которые отразились в романе, боялся потревожить ту
боль, которая излилась на его страницы и стала болью целого поколения: «...я всего один раз прочитал эту книжку, после того как она вышла в свет, и поостерегся сделать это вторично. Она начинена взрывчаткой! Мне от нее становится жутко, и я боюсь снова впасть в то патологическое состояние, из которого она возникла»
1
и столько в него вложил из того, что таи-
2
. Гёте свидетельствует также, что он очень
3
. Возможно, Гёте
1
В древности существовало поверье, что пеликан кормит своих птенцов кровью
собственного сердца, разрывая грудь своим клювом. Именно поэтому в иконографии
раннего христианства пеликан символизирует самого Иисуса Христа.
2
Эккерман, И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. С. 466.
3
Там же.
459
потому и остался в живых и прошел такой долгий путь, что ушел из
жизни его Вертер. «Личные, непосредственно меня касающиеся треволнения, – говорил Гёте, – подстегивали меня к творчеству и повергали в то душевное состояние, из которого возник “Вертер”. Я жил, любил и очень страдал!»
1
Когда весной 1772 г., после окончания университета, Гёте приехал
в Вецлар и поступил на практику в имперский суд, он нашел утешение
от провинциальной скуки в пылкой любви к дочери местного чиновника Шарлотте Буфф (ее имя и получила героиня романа – Лотта). Однако Лотта была обручена с секретарем посольства Альбертом Кестнером, с которым Гёте связывали дружеские отношения. Поэт все больше ощущал, что его чувство вырывается из-под контроля и может
принести несчастье дорогим его сердцу людям. В результате он неожиданно уехал из Вецлара, оставив друзьям записку: «Он ушел, Кестнер.
Когда вы получите эти строки, так знайте, что он ушел... Теперь я один
и вправе плакать. Оставляю вас счастливыми, но не перестану жить
в ваших сердцах»
2
. Позже, после приезда в родной Франкфурт, Гёте узнал о трагической истории своего коллеги по службе в вецларском
суде – молодого чиновника Иерузалема. Тот полюбил замужнюю женщину, жену своего сослуживца, и, не видя выхода, покончил жизнь самоубийством. Эта весть поразила Гёте, напомнила ему его собственную
ситуацию, которая могла закончиться так же. Писатель решил
соединить две частные истории, наполнив этот сплав более широким
смыслом. Так возник замысел «Вертера» – романа в письмах, а точнее –
лирического дневника, исповеди души. Избранная Гёте эпистолярная
форма как нельзя лучше способствовала чрезвычайной искренности
повествования и отчетливо напоминала читателю о великом романе
Ж. Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (1760) – самом популярном романе XVIII – начала XIX в. Гёте и выступил в своем романе как гениальный ученик Руссо – ученик, не менее полно, чем учитель, воплотивший в своем романе философию чувства и проблемы эпохи.
«Вертер» – это великая книга о любви, и, быть может, тем более великая, что совсем небольшая по размерам. Однако о ней можно было
бы сказать словами А. А. Фета о сборнике стихотворений Ф. И. Тютчева: «Вот эта книжка небольшая // Томов премногих тяжелей». Дело,
безусловно, не в объеме романа Гёте, но в степени концентрации чувства и мысли, духовной энергии. Тем не менее, несмотря на внешнюю
интимность и камерность, исповедальность и предельную искренность
1
Эккерман, И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. С. 467.
2
Миримский, И. Страдания юного Вертера [Предисловие] / И. Миримский //
Гёте, И. В.
460
Страдания юного Вертера / И. В. Гёте. Владимир, 1956. С. 8.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]