Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
Эмпедокла в интерпретации Гёльдерлина несет в себе еще более сложные, противоречивые аспекты.
Следует принять во внимание, что до «Эмпедокла» поэт задумал
две другие трагедии – «Смерть Сократа» и «Агис и Клеомен» (до сих
пор не известно, были ли эти замыслы доведены до конца; рукописи
трагедий утрачены). Первая из них была задумана в 1794 г., замысел
второй возник уже во Франкфурте, в 1796 г., параллельно с «Эмпедоклом». Совершенно очевидна взаимосвязь всех этих замыслов. Как известно, Сократ был оклеветан врагами и заключен в тюрьму, а затем
приговорен афинским судом к смерти. Он мог совершить побег, но отказался от такой возможности и спокойно выпил чашу с цикутой, чтобы хоть чему-нибудь научить самоуверенных афинян. Точно так же
и Эмпедокл у Гёльдерлина окажется в конфронтации с гражданами
Агригента, и его самоубийство, возможно, продиктовано стремлением
преподнести им урок. Цари Спарты Агис и Клеомен (III в. до н. э.) пытались восстановить в государстве простоту и природную красоту нравов, борясь с роскошью и произволом знати. Как сообщает Плутарх,
Агис «гордился грубым спартанским плащом» и хотел «уравнять состояние граждан и пополнить их число». Агис был предательски убит
знатью. По свидетельству Плутарха, перед смертью он сказал плачущему слуге: «Перестань плакать, я стою выше своих убийц». Клеомен,
который попытался продолжить дело Агиса, был изгнан из Спарты
и погиб. В гёльдерлиновской трагедии об Эмпедокле так или иначе
отозвались все эти мотивы: клевета сограждан, изгнание, добровольная смерть, вызов тирании и олигархии, стремление переустроить мир
на началах справедливости, нравственности, гармонии, красоты.
Известно, что подробный план трагедии об Эмпедокле был записан
Гёльдерлином во Франкфурте в 1797 г., но затем существенно видоизменился. Как отмечает Г. И. Ратгауз, «сначала под воздействием Шекспира Гёльдерлин предполагал ввести в свою трагедию много второстепенных действующих лиц и, по-видимому, чередовать “высокие” сцены
с простыми, бытовыми. Однако драма Гёльдерлина по мере работы над
ней все более приближалась к античным образцам, к подлинной трагедии, сущность которой Гёльдерлин видел в гордом презрении к “случайному”. Трагическая личность героя и его судьба главенствуют
1
в этой драме»
. Скорее всего, изменению замысла и стилистики трагедии способствовало углубленное изучение Гёльдерлином античной
трагедии и уже начатая им работа над переводами трагедий Софокла
(«Антигона» и «Царь Эдип» в переводах Гёльдерлина стали самыми
блистательными интерпретациями шедевров великого греческого
1
Ратгауз, Г. И. Комментарии. С. 531.
421
трагедиографа на новых европейских языках). В неменьшей степени
изменению замысла способствовало усугубление трагического одиночества Гёльдерлина после его вынужденного расставания с Сюзеттой
Гонтар – Диотимой его поэзии – и отъезда из Франкфурта.
Поэт предполагал закончить работу над трагедией летом или осенью 1799 г., но зимой 1799–1800 гг. все еще продолжал работать над
ней. Однако эта работа все более замедлялась и вскоре остановилась
совсем. В итоге сохранились три варианта драмы, из которых наиболее
законченным и совершенным является первый, созданный в Гомбурге
в октябре 1798 – апреле 1799 г. и содержащий два полных акта. Два
других текста – вторая редакция «Смерти Эмпедокла» (май – июль
1799 г.) и «Эмпедокл на Этне» (сентябрь 1799 – зима 1800 г.) – представляют собой лишь отдельные поэтические наброски. «Смерть Эмпедокла» была опубликована только в 1846 г., когда Гёльдерлина уже
не было в живых. При этом текст был избавлен от искажений лишь
в научном издании 1915 г.
Показательно, как в своей пьесе Гёльдерлин предельно концентрирует просветительскую проблематику (проблема разумного пере устройства общества под руководством мудрого философа, сочетающего
религиозное чувство и научное познание природы, отрицание деспотизма, осуществление идеала «естественного состояния» в слиянии
с природой и т. д.), а также выходит к новым, неведомым горизонтам.
В своей трагедии Гёльдерлин не только предваряет и одновременно исчерпывает романтическую парадигму, но и предвосхищает проблемы,
которые будут поставлены самой жизнью и отражены искусством и литературой эпохи декаданса и модернизма.
Речь в первую очередь идет о предельной сложности, загадочной
неуловимости, непрочитываемости с рациональной точки зрения образа главного героя – Эмпедокла. По мысли Г. И. Ратгауза, легенда о нем
«послужила Гёльдерлину поводом для создания символической (курсив
автора. – Г. С.) трагедии, рисующей судьбу непонятого пророка, которому ведомы все тайны природы и человеческой жизни»
1
. Это глубоко
верное наблюдение, однако Эмпедокл у Гёльдерлина сталкивается
не только с непониманием людей, но и с глубочайшими внутренними
противоречиями как в своих отношениях с природой, так и с народом
Агригента. Как отмечал А. В. Карельский, в этой пьесе поднят один из
главных романтических конфликтов – «конфликт гения и прозаической
массы, которая его не понимает»
2
. Однако на какое-то мгновение ге-
1
Ратгауз, Г. И. Комментарии. С. 530.
2
Эти и последующие мысли А. В. Карельского об «Эмпедокле» Гёльдерлина и его
творчестве в целом записаны автором данной книги на лекции о Гёльдерлине, прочитанной А. В. Карельским на романо-германском отделении филологического факультета МГУ.
422
нию удается добиться признания массы, единения с ней, – и, добившись этого, он отказывается от царской короны. При этом Эмпедокл
переживает внутреннюю вину из-за того, что он, смертный, решил возвыситься до ранга Бога. Тогда, быть может, его отказ руководить Агригентом и его самоубийство можно трактовать как наказание и искупление. Однако это лишь один из возможных вариантов прочтения трагедии, и прав А. В. Карельский, когда говорит об «Эмпедокле»:
«“Темнота” пьесы запрограммирована и изначально непереводима
на понятийный язык». Это вполне соотносится с загадочностью реального Эмпедокла, который все силы отдавал на благо родного города
и его граждан, но был при этом невероятно горд и заносчив, был одержим демократическими идеями – и одновременно убежден в исключительности своей личности. Недаром, согласно легенде, жители Агригента установили Эмпедоклу особый памятник-колонну, где философ
представал как загадка – с закрытым лицом.
Во многом гёльдерлиновский Эмпедокл близок гётевскому Фаусту – прежде всего неутомимостью поисков истины, стремлением преобразовать жизнь, создать «народ свободный на земле свободной». Как
и Фауст, одержимый изначально желанием постичь «вселенной внутреннюю связь», открыть единый закон, движущий бытием, Эмпедокл
ищет единое начало, созидающее все сущее, но не находит его. Мир
в его представлении предельно противоречив, ибо движется Любовью
и Ненавистью. Отсюда проистекают все страдания людей, и эти же
страдания, эту расколотость герой ощущает в собственной душе. С одной стороны, он задуман как воплощение гармонии, предельной близости богам, предельного слияния с природой, с другой – эта гармония
оказывается чрезвычайно хрупкой, легко подверженной деформации,
и не только из-за непонимания толпы, но и из-за внутренних сомнений, колебаний самого героя, а также из-за его гордыни.
Эмпедокл у Гёльдерлина выступает как великий духовный наставник народа и провозвестник подлинно свободного человеческого бытия, «прекрасного мира». В его уста поэт вкладывает не только великую мечту века Просвещения о «Царстве Разума», созданном на основе общественного договора, но и собственную величественную версию
этой утопии – представление об абсолютной свободе человеческого
духа, об обществе подлинной духовности и красоты, не нуждающемся
в тирании никакого государства, пусть даже самого лучшего, о союзе
сограждан-братьев, скрепленном нравственным законом, о людях, живущих в подлинном союзе с Природой, насквозь пронизанной движением Единого Духа (те же мысли мы обнаруживаем в романе Гёльдерлина «Гиперион» и его поэме «Архипелаг»):
423
Дерзните! Все, чем овладели сами,
Все, что внушили вам отцы и деды, –
Обряды древние, богов старинных, –
Забудьте и к божественной природе
Свой удивленный поднимите взор,
Как смотрит новорожденный младенец!
И вот, когда, узрев небесный свет,
Ваш дух воспламенится, и впервые
Дыханье жизни напоит вам грудь,
И мир охватит вас, душе внушая
Святым напевом благостный покой,
Когда земля восторженному взору
По-новому зеленой засверкает,
И горы, море, облака, созвездья,
Благие силы, как родные братья,
Предстанут взгляду, зажигая сердце
Порывом к героическим деяньям –
Воздвигнуть собственный прекрасный мир, –
Тогда подайте вновь друг другу руки
И поделите меж собой добро
По справедливости, и труд, и славу,
Как Диоскуры верные; и каждый
Пусть равен всем, и колоннадой стройной
Пусть подпирает кровлю новой жизни
Незыблемый порядок, и пускай
Союз ваш будет укреплен законом.
Тогда, о Гении природы, вас
Народ свободный позовет, ликуя,
На празднества свои, – ведь смертный может
Души своей богатство расточать
С любовью щедрой, если дух его
Не стиснут гнетом рабства.
(Здесь и далее перевод Е. Эткинда)
Однако произносит эти слова человек, твердо решивший покинуть
навсегда людей, которые так нуждаются в нем, которые все еще так
несовершенны, так далеки от «прекрасного мира», чьи контуры обрисованы в речах их учителя. Почему же уходит Эмпедокл, и не только
из Агригента – из жизни? Это самый трудный вопрос. Кажется, Гёльдерлин сознательно так выстраивает свою трагедию и так пишет ее,
что в отдельности понятна каждая сцена, отчетлив и прозрачен каждый образ, внятно каждое слово, но в целом – все неисповедимо, зыблется, мерцает, двоятся и троятся смыслы, ускользают из-под власти
обычной логики.
В начале трагедии мы видим главного героя глазами двух чистых
прекрасных девушек – Пантеи, дочери Крития, архонта Агригента,
424
и Делии. Точнее, об Эмпедокле восторженно и вдохновенно говорит
Пантея, спасенная от таинственной тяжкой болезни его врачевательским искусством и полюбившая его самозабвенной любовью. Для нее
Эмпедокл – высшее, идеальное существо, почти небожитель или даже
нечто большее – великий дух, проникший во все тайны мироздания;
он внушает трепет, смешанный с ужасом, и невероятную любовь: «Говорят, там, где он проходит, к нему тянутся травы и цветы, там, где
посох его касается земли, воды из глубоких недр устремляются на поверхность! Все это, наверное, правда! Еще говорят: когда он в грозу
поднимает очи к небосводу, тучи расступаются, открывая лучезарную
синеву. Только что тебе все это может дать? Ты должна увидеть его
сама, увидеть лишь на миг, – и тотчас прочь! О, я ведь тоже его стараюсь избегать, в нем живет грозный, всепреображающий дух. <…> Величественно прекрасный, он и сейчас стоит у меня перед глазами!
Под улыбкой его очей жизнь моя снова расцвела, мое сердце, подобно
утреннему облаку, плыло навстречу божественно сладостному свету,
и я была слабым отблеском его! ...Звуки, льющиеся из его груди...
В каждом слоге – вся музыка мира... Дух, трепещущий в слове его!..
Я хотела бы сидеть у его ног, сидеть часами, как его ученица, его
дитя, и, устремив взоры в родной ему эфир, подниматься, ликуя,
к нему, чтобы в его небесных высях мой дух потерялся, как жаворонок утопает в синеве».
Пантея не случайно подчеркивает особую силу слова Эмпедокла:
в сущности, он великий поэт, и устами своей героини Гёльдерлин погружает нас в глубины творческого духа, выражает собственное представление о великой тайне творчества. Поэт творит из самого себя, порождая в себе вдохновение; открывая в себе божественную гармонию,
он несет ее людям, и эта гармония способна победить хаос:
Живет он в мире собственном, дыша
...Чужд земному,
Божественным покоем, посреди
Своих цветов и ветер дуновеньем
Счастливца не решается тревожить.
Немотствует природа, вдохновенье
Родится в нем из самого себя,
Даря ему растущее блаженство,
Покуда темный творческий восторг
Не озарится яркой вспышкой мысли
И сонмы духов, будущих деяний
Не вторгнутся в него, – а с ними мир,
Кипящий мир людей и мир природы
Безмолвной, – и тогда, как божество
В клокочущих вокруг него стихиях,
425
Гармонией небесной упиваясь,
Выходит он к народу...
Процесс творчества, описанный Гёльдерлином, весьма показателен для его понимания поэта как посредника между двумя мирами –
небесным и земным, а также почти иллюстрирует идею Ф. Ницше
о рождении великого искусства как синтеза дионисийского («темный
творческий восторг») и аполлоновского («яркая вспышка мысли») начал. Но если у Ницше, любимым поэтом которого был Гёльдерлин,
художник и искусство – не от мира сего и никак с ним не связаны, то
у Гёльдерлина поэт и мыслитель (а поэзия и философия понимаются
им как нерасторжимое единство) низводит небесную гаромнию в земное бытие, открывает ее людям. Согласно одному из поздних гимнов
Гёльдерлина – «Как в праздник...», названном М. Хайдеггером самым
совершенным воплощением сущности поэзии, поэт, стоящий «под Божьей грозою» с головой непокрытой, «ловит луч Отца, Его свет» и,
«одев его в песню», «народу приносит небесный дар». Так и Эмпедокл выходит к народу, неся ему небесную гармонию, высшее знание.
Он обладает такой силой слова, такой харизмой, что заставляет замирать толпу, подчиняет ее своей мысли. Но подлинный мыслитель
и поэт, утверждает Гёльдерлин, никогда не может быть до конца понят и принят этим миром:
...Выходит он к народу – в грозный час,
Когда толпа сама себя не слышит
И с хаосом способен совладать
Лишь он, могучий. И, как мудрый кормчий,
Выводит судно в море он, – но только
Они его, чужого, начинают
И понимать, и чтить, как сразу мир немой
Природы вновь от них его уводит
Под сень дерев, таинственная жизнь
Которых для него открыта настежь,
Даря ему блаженство и покой.
Так уже изначально задается трагическая дихотомия бытия Эмпедокла: с одной стороны, он пребывает в полной гармонии с природой,
с другой – обостренно ощущает дисгармонию социального бытия;
с одной стороны, он стремится жить во имя людей, с другой – ощущает их неготовность к новой жизни, их чуждость себе.
Пантея предвидит трагические события, вспоминая, каким она
в последний раз видела Эмпедокла – подавленным и скорбным:
Когда в последний раз он там стоял,
В тени своих дерев, он показался
426
Мне в тяжком горе, – боговдохновенный,
Он взор свой, полный небывалой боли,
То долу опускал, то устремлял
Сквозь мглу дубравы, в синий свод небес,
Как будто жизнь, уже покинув землю,
Летит к иным пределам, – скорбь лежала
На царственных его чертах, и я
Вдруг поняла: увы, и ты погаснешь,
Прекрасная звезда! Твой свет умрет,
И этот день уж недалек.
Пантея еще не знает и не понимает, как не понимает никто, что
скорбь Эмпедокла продиктована ощущением собственной вины, тем,
что он посмел уравнять себя с богами. Во второй сцене первого действия жрец Гермократ на свой лад объясняет архонту Критию происходящее с Эмпедоклом: «Сидит, опустошенный, в темноте. // Бессмертные его лишили силы // В тот самый день, когда пред всем народом, //
Безумец, богом он назвал себя». Критий убежден, что Эмпедокл «заразил народ своим безумьем», что люди «ждут лишь от него благодеяний. // Он должен стать их богом, их царем». Гермократ прямо клевещет на Эмпедокла, обвиняя его в непомерной гордыне, в желании
мстить и присвоить себе весь мир:
...И дух его, который сном окован,
Боюсь, воспламенится жаждой мести...
...Решив, что боги им сотворены,
Узрит в огромном жизнетворном мире
Утраченную собственность свою,
И страшные мечтания, как змеи,
В его груди зашевелятся, пламя
Гордыни злобной все вокруг него
Испепелит. Да, все, что создавало
Благое время, и закон и нравы,
Искусство и священные преданья,
Все опрокинет он, и не потерпит
Ни радости, ни мира для живущих.
Он миротворцем более не будет.
Лишив людей всего, он все на свете
Возьмет себе, и ни единый смертный
Не обуздает бешенства его.
Гермократ одержим одним – стремлением продемонстрировать всему народу униженность Эмпедокла. Тем временем сам некогда целостный дух мучается разладом с великими богами, олицетворяющими
стихии, самоё природу; он вспоминает о былой гармонии и корит себя
за безмерность своих притязаний:
427
Родимая природа! Ты всегда
В очах моих, ужели ты забыла
О том жреце, который песнью жизни
Кропил тебя, как жертвенною кровью?
Здесь, у святых деревьев,
Где влага всех земных артерий
Стекается и жаждущий находит
Источник вечной юности, – здесь и во мне,
В моей душе, когда-то воды жизни
Стекались из глубин вселенной,
И жаждущие толпы шли ко мне.
А ныне?.. Я один? И ночь.
Ужели ночь царит здесь даже днем?
Я, проникавший взором глубже смертных,
Теперь слепец, блуждающий во мраке.
О где вы, мои боги?
<...> Все позади! Бесстрашно
Взгляни на правду! Ты во всем повинен,
Повинен сам, страдающий Тантал!
Ты оскорбил святыню, дерзновенный,
Кощунственно порвал союз прекрасный,
Ничтожество!
Даже Павсаний, лучший и преданнейший ученик Эмпедокла,
не может его утешить, не может смягчить боль от утраты целостности, гармонии, причастности тайнам Природы, ее богам, ее живительным силам, ибо мыслитель убежден: «Любовь бежит от брошенных богами...»
Но вот уже приближаются к Эмпедоклу жители Агригента, возглавляемые Гермократом и Критием, чтобы обличить его как «бесстыдного
богохульника». Эмпедокл молит только об одном: «О, дайте мне уйти
моей тропою, // Священно тихою тропою смерти». Он уже задумал
уход из мира, ему нестерпимо назойливое внимание толпы, вламывающейся в его душу. В этот момент глухая стена воздвигается между ним
и людьми, и этот процесс подогревается Гермократом, ненавидящим
Эмпедокла за дерзание и высоту духа, недоступную ему. Толпа, которая боготворила Эмпедокла, готова растерзать его: «Все ясно нам! Казнить его! Казнить!» Гермократ проклинает Эмпедокла и обрекает его
на изгнание при полном одобрении агригентян. Он проклинает также
любого, кто окажет помощь, приют или даже посмертные почести
изгнаннику:
428
Проклятие тому, кто с состраданьем
Приимет в душу от тебя хоть слово,
Кто руку помощи тебе протянет,
Кто в полдень даст тебе глоток воды,
Кто за своим столом тебя потерпит
И пустит ночевать под теплым кровом,
А в час, когда умрешь, зажжет огонь
Священного костра. Он будет проклят,
Как проклят ты. Ступай же прочь отсюда!
Тебя изгнали боги Агригента,
Которым храмы здесь возведены.
Эмпедокл мужественно переносит это оскорбление. Он просит
не за себя – за Павсания, своего верного молодого ученика, который
смог бы стать опорой для жителей Агригента. Он все еще любит их,
он думает о них. Но граждане, подзуживаемые Гермократом, не желают ничего слушать. Гермократ проклинает и Павсания, не желающего
оставлять своего учителя. Эмпедокл упрекает Крития, ведь тот должен, будучи архонтом, наставлять народ на путь истинный:
Молчишь ты, Критий! Но проклятьем этим
И ты клеймен. Ты знал его, не так ли?
Потом греха вовеки не зальет
Кровь жертвенных животных! Будет поздно!
Они пьяны от ярости, спаси их
И образумь несчастных трезвой речью!
Эти слова вызывают слепую ярость у людей, и они грозят Эмпедоклу убийством: «Как, он еще бранит нас? Замолчи! // Ты проклят –
уходи, пока мы руки // Не наложили на тебя!» В ответ – неожиданный
взрыв негодования у Эмпедокла, столь прежде терпеливого, столь
кроткого. Из его души изливается страшный гнев на глухих и слепых
людей, ради которых он сделал так много; он обижен, оскорблен, он
произносит жестокие и страшные слова тем, кого недавно так любил:
Умрете все вы медленною смертью,
...Так пусть
Вы, безымянные, и пусть в могилу
Проводит вас воронья песнь жреца;
И так, как волчью стаю манят трупы,
Пусть и на вас найдется волк; и пусть,
Насытясь вашей кровью, он очистит
Сицилию от вас; и пусть засохнет
Земля, где рос пурпурный виноград
И в темных рощах золотился плод
И зрело благородное зерно
Для доброго народа; чужеземец,
Ступив на щебень ваших храмов, спросит:
«Здесь, видно, город был?» Идите. Больше
Вы не увидите меня.
429
Этот эпизод особенно ярко свидетельствует о противоречиях души
Эмпедокла: в ней борются любовь к людям и ненависть к ним, когда
они становятся толпой. Как полагает А. В. Карельский, Гёльдерлин одним из первых увидел ту опасную черту романтического миросозерцания, которая связана с забвением собственно человека (особенно слабого, несовершенного, т. е. обычного, земного) за космическим образом «человечества грядущих столетий»: «Мечтая о грядущем
человечестве, романтизм как бы сбрасывает отдельного человека со
счетов. Над этим и бьется, пытается преодолеть это мысль Гёльдерлина в “Эмпедокле”». Исследователь подчеркивает, что в своих поздних
гимнах (особенно «Рейн», «Германия») Гёльдерлин уже отказывается
от романтической идеи самодостаточности гения и формулирует новый альтруистический принцип. Ситуацию Эмпедокла А. В. Карельский описывает следующим образом: «Инерция гордыни говорит: это
толпа, а сердце тут же поправляет: нет, люди».
Да, Эмпедокл на наших глазах преодолевает инерцию гордыни, сохраняя в своей душе любовь к людям, к каждому отдельному человеку. Пока же, прежде чем отправиться в изгнание, он трогательно прощается со своими рабами, которые хотят уйти вместе с ним и в которых он видит отнюдь не рабов, но с детства близких людей, друзей
и почти братьев:
Охотно мне служили, ибо с детства
Росли мы с вами вместе в этом доме,
Принадлежавшем моему отцу,
А после – мне, и от меня не слышал
Никто властительно-холодных слов.
Судьбы рабов не знали вы и, верю,
Теперь готовы следовать за мной
В изгнанье. Но не мог бы я стерпеть,
Чтоб и на вас его проклятье пало.
Оно известно вам. И мир открыт
Для вас, друзья, и для меня, так будем
Искать в нем счастья – всяк себе.
...Вы всегда
Гёльдерлин подчеркивает в своем герое подлинное человеколюбие:
для него ценностью является всякий человек. Но в то же время Эмпедокл ощущает свою изолированность от обычных людей, и в последних его словах звучит горькая двусмысленность: он уже решился
на окончательный уход из мира. Обида на «чернь» все еще живет в его
душе, но одновременно зреет мысль о собственной вине – и прежде
всего из-за того, что он оскорбил своим вызовом богов. Обращаясь
430
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]