Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Идея государства. Критический опыт истории социальных и политических теорий во Франции со времени революции. Монография
.pdf
не относится к выставленному выше «принципу», гласящему, что для
правильного суждения необходим досуг.
Вот на каком узком основании строила либеральная школа при своем возникновении конституционное правление. Вот к чему она пыталась свести политические результаты французской революции.
Вопрос об отношениях индивидуума к государству Бенжамен Констан рассматривает почти со всех сторон. С своей стороны, он сильно,
хотя и менее экономистов, способствовал тому, что невмешательство
государства стало одновременно пробным камнем либерализма и ха-
рактерной особенностью, настоящей печатью индивидуализма, как
его понимали в эпоху Реставрации и Июльской монархии и каким его
передали нам.
В политической экономии Бенжамен Констан повторяет Адама
Смита и Ж.-Б. Сэя, у которых заимствует аргументы против вмешательства государственной власти в промышленность, в форме ли запрещений, или в форме поощрений⁸⁷. Индивидуальная инициатива
кажется ему единственным двигателем прогресса, единственным источником богатства. До сих пор он только ученик. Но он является уже
самостоятельным, когда выступает против излишнего вмешательства
центральной власти в местное самоуправление, когда он отстаивает,
например, то, что муниципальная власть не представляет «отрасли исполнительной власти», а должна быть от нее «независимой»⁸⁸. «Представителям и делегатам всех принадлежит забота о делах всех»; индивидууму — забота о его собственных интересах; а «то, что интересует
только фракцию, должно решаться этой фракцией»⁸⁹. «Муниципальная власть, — говорит он в другом месте, — должна занимать в админи-
имеет сам о себе автор, или том, какое имеют о нем другие. В первом случае
—
все захотят пользоваться ее благами; во втором
ко единицы, баловни таланта и успеха.
Интеллектуальные профессии, не соединенные с собственностью, грозят иска-
зить суждения, так как они приучают пренебрегать указаниями опыта и рас-
суждать «о социальном состоянии — как энтузиасты, о страстях — как геометры,
о человеческих страданиях — как физики». Собственность умеряет эти опасные
склонности. Впрочем, Б. Констан не забывает указать, что выставленное здесь
ограничение избирательного права благоприятствует свободе, так как наука
уживается с деспотизмом, и наоборот. Principes de politique constitutionelle (Сочи-
.
нения. Т.
Réfl exions, notes et additions (Сочинения. Т. . С. и сл.).
⁸⁷
Principes de politique (Сочинения. Т. . С. ).
⁸⁸
Ibid (Сочинения. Т. . С. ).
⁸⁹
С. – ).
ею будут пользоваться толь-
страции такое же место, какое мировые судьи занимают в судебном
строе». «Это
—
власть только по отношению к тем, кто ей подчинен,
или скорее их уполномоченный для дел, касающихся только их одних».
Бенжамен Констан склонен ввести в администрацию то, что он назы-
вает федерализмом⁹⁰, который, впрочем, не похож на федерализм Со-
единенных Штатов, потому что он применяется «только к внутрен-
ним распорядкам отдельных частей государства», если только эти распорядки ничуть не затрагивают государственного или общественного
интереса. Федерализм Бенжамена Констана не что иное, как децентрализация. Под этим именно названием он проник в программу либеральной школы и сделался одним из ее существенных пунктов
.
⁹¹
Бенжамен Констан крайне недоволен, что власть при всяком удоб-
ном случае вмешивается в отношения между индивидуумами. Он замечает, что во Франции обыденная жизнь состоит из такого рода недостаточно обоснованных вмешательств и приводит в пример Англию,
где общественный порядок гораздо лучше обеспечен во всех отноше-
ниях, «потому что он вверен разуму и интересу каждого»⁹². Правительственный произвол, представляющий утонченную, обыденную и при-
вычную форму принципа государственного интереса, находит в Бенжамене Констане самого решительного противника. Знаменитый памфлет его Дух завоевания⁹³ представляет не что иное, как красноречи-
вый протест против произвола.
Либеральная школа, все более и более поглощаемая впоследствии
полемикой с социализмом, будет выражаться сильнее, чем Бенжамен
Констан; но ей не удастся лучше его отметить антитезу между индиви-
дуальным и социальным. «Все индивидуальное,
—
говорит он, — не мо-
жет быть законно подчинено общественной власти». Таким образом,
у Бенжамена Констана появляются и становятся лицом к лицу два со-
перничающие, даже враждебные принципа: государство и индивиду-
ум. Всякое торжество одного наносит ущерб другому. Бенжамен Констан теряет из виду богатую и возвышенную, хотя часто изменчивую
и неопределенную, мысль философов
века, которые в своей
Ibid (Сочинения. Т. . С. ).
⁹⁰
Vues sur le gouvernement de la France герцога
⁹¹
венным влиянием Бенжамена Констана, особенно в том, что касается локализации властей.
«Наши зрелища и празднества пестрят солдатами и штыками. Подумаешь, что
⁹²
троим гражданам нельзя встретиться без того, чтобы не потребовалась пара
солдат для их разъединения». Principes de politique (Сочинения. Т.
См. Сочинения (Т. . С. и след.).
⁹³
де Брольи
написаны под непосредст-
.
С. ).
концепции индивидуализма не отделяли требования индивидуальной
свободы от стремления помочь, хотя бы при содействии государства,
возможно полному развитию наибольшего числа индивидуальностей.
Индивидуализм Бенжамена Констана, подобно индивидуализму экономистов, о которых скоро будет речь, стремится принять преимущественно отрицательный характер.
Несмотря на некоторые, иногда очень заметные различия в мнениях по поводу отдельных пунктов, Бенжамен Констан в данном случае
сходится с Ройе-Колларом, и неудивительно, что в известный момент
их почтительные ученики, пораженные более сходством, чем различием между учителями, образовали одну великую школу, в которой частные оттенки слились с общей окраской.
Одно из первых произведений Бенжамена Констана, где в крайне
сжатой и сильной форме соединено наибольшее количество идей, его
речь О свободе древних сравнительно со свободою новых народов⁹⁴, бросает
яркий свет на его теорию верховенства и теорию политической свободы и в то же время намечает пределы его индивидуализма и показывает, почему он не мог преступить этих пределов.
Руководящая идея этой работы заключается в том, что свобода,
как ее понимают в новое время, не имеет ничего общего со свободой
древних.
Что значат для человека нового времени слова: «быть свободным»? «Они значат, что каждый имеет право подчиняться только
законам, что никого нельзя ни арестовать, ни заключить в тюрьму,
ни лишить жизни, ни подвергнуть какому-либо насилию по произволу одного или нескольких. Они значат, что каждый имеет право высказывать свое мнение, выбирать род занятия и отдаваться ему; располагать своею собственностью, даже злоупотреблять ею; свободно
передвигаться с места на место, не спрашивая позволения и не давая
отчета в мотивах таких передвижений. Они значат, что каждый имеет право соединяться с другими индивидуумами или для обсуждения
общих интересов, или для отправления богослужения, которое кажется им предпочтительнее, или просто для того, чтобы проводить
время наиболее сообразно со своими склонностями и фантазиями.
Наконец, они значат, что каждый имеет право влиять на государственное управление или посредством назначения всех или некоторых
чиновников, или посредством заявлений, петиций и требований, ко-
Речь была произнесена в королевском Атенеуме, в Париже, в году. (Сочи-
⁹⁴
нения. Т. . С. – ). Идея, развитая в этом произведении, намечена уже
в l’Esprit de conquête et d’usurpation, -я ч. Гл. (Сочинения. Т. . С. ).
торые государственная власть более или менее обязана принимать
во внимание»⁹⁵.
А что понимал под теми же самыми словами человек древнего
мира? Свобода для него состояла «в коллективном, но непосредственном отправлении многих функций единой верховной власти: в решении на общественной площади вопросов войны и мира, в заключении
союзных договоров с иноземцами, в вотировании законов, в произ-
несении приговоров, в проверке отчетов и деятельности магистра-
тов, в привлечении последних к ответственности перед всем народом,
в осуждении или оправдании их. Но в то же время, наряду с такого
рода коллективной свободой, древние признавали полное подчинение индивидуума власти целого». И Бенжамен Констан показывает,
что у древних почти совсем нет и следа того «пользования правами»,
которое присуще новой свободе. Религиозные воззрения, мнения,
род занятий
—
все в древности регламентировано коллективной во-
лей. Таким образом, «у древних индивидуум является почти постоян-
но господином в общественных делах и рабом во всех своих частных
отношениях… У людей нового времени индивидуум независим в част-
ной жизни, но даже в самых свободных государствах является верховным повелителем только по видимости»
.
⁹⁶
Наблюдение вполне справедливое и плодотворное. Оно стоило
того, чтобы его усвоил себе и углубил один из наиболее выдающихся представителей либеральной школы⁹⁷. У Бенжамена Констана оно
выясняет, как только что было сказано, и его теорию политической
свободы, и его теорию верховенства. Действительно, Бенжамену Констану, так как он ищет в другом месте тех благ, какие древний человек
находил в реальном осуществлении верховенства, должно было быть
достаточно, чтобы человек нового времени обладал лишь «видимостью» верховенства. И в самом деле, Бенжамен Констан, предоставляя
гражданину только видимость верховенства, в то же время обеспечи-
вает ему весьма широкую личную независимость.
Но названная статья кажется нам очень удобной и для определения границ индивидуализма Бенжамена Констана и raison d’être этих
границ.
Действительно, он не довольствуется указанием разницы, существующей между двумя вышеуказанными понятиями свободы, но объ-
ясняет, почему от одного перешли к другому. Прежде всего по поли-
De la liberté des anciens comparée à celle des modernes (Сочинения. Т. . С. ).
⁹⁵
De la liberté des anciens comparée à celle des modernes (Сочинения. Т. . С. ).
⁹⁶
См.
⁹⁷
Laboulaye
. La Liberté antique et la liberté moderne ().
тическим причинам. Древние республики были очень малы и по духу
своему воинственны. Государства нового времени миролюбивы и несравненно более обширны. Затем причины экономические: торговля, столь ограниченная в древности, у народов нового времени с каж-
дым днем развивалась все сильнее. Наконец, социальная причина:
исчезновение рабства. Уничтожение рабства отняло у граждан досуг,
необходимый для постоянного решения дел на общественной площа-
ди. Труд внушает людям любовь к независимости и потребность в ней.
Кроме того, он наполняет всю их жизнь. Древние в промежутках меж-
ду войнами истомились бы от безделья, если бы только у них не было
в запасе участия в верховной власти. Наконец, пространство государства уменьшает политическое значение каждого индивидуума. «Самый незаметный республиканец в Риме или в Спарте представлял собой силу. Совсем не то простой гражданин Великобритании или Соединенных Штатов».
Причины эти интересны и важны, хотя их и нельзя считать прони-
кающими в суть дела. Бенжамен Констан указывает еще причину пси-
хологического характера. Древние потому более дорожили верховною
властью, что действительно пользовались ею на общественной площа-
ди. Осуществление своей воли было для них живым и постоянным удовольст-
вием⁹⁸. Люди нового времени, наоборот, находят это живое и посто-
янное удовольствие в пользовании своей индивидуальной свободой.
Таким образом, «древние, жертвуя своей независимостью ради поли-
тических прав, жертвовали меньшим ради большего, а мы, принося
ту же жертву, отдали бы большее для получения меньшего». Замечание
тонкое и глубокое, но, в конце концов, сводящее индивидуализм к вопросу о наибольшей выгоде.
Бенжамен Констан чувствует, впрочем, недостаточность утилита-
ризма, и, как мы видели, пытается опровергнуть Бентама. Однако, показав, что право и свобода как таковые выше пользы, он останавливается и не доходит до последнего, единственно достаточного и удовлетворительного объяснения — рационального. Он предчувствует
возражение: «Правда ли, что счастье, в чем бы оно ни заключалось,
служит единственной целью человеческого рода?» И тотчас отвечает на это: «В таком случае наше поприще было бы очень узко, наше
предназначение не слишком высоко». Он ссылается на «лучшую часть
нашей природы, на благородное беспокойство, которое преследует
и мучит нас, на горячее стремление расширять свои познания и развивать свои способности» и заключает: «Судьба зовет нас не только
De la liberté des anciens (Сочинения. Т. . С. ).
⁹⁸
к счастью, но и к совершенствованию»⁹⁹. Красивые слова, но только
слова. Бенжамен Констан не приложил усилий к тому, чтобы возмож-
но более развить способности гражданина, увеличить его экономиче-
скую и моральную ценность, дать политическому обществу постоян-
но возрастающее число членов, которые были бы настоящими индивидуумами
¹⁰⁰
.
Когда Лабуле, сохраняя даже сходство в заглавии, вновь берется
за интересную идею своего учителя и, в свою очередь, ищет причин,
объясняющих обе концепции свободы и переход от одной к другой,
он не останавливается ни на утилитарных доводах Бенжамена Констана, ни на его социальных, экономических и политических аргументах. Его соображения другого рода. Он показывает, что люди нового
времени настроены враждебно по отношению к деятельности власти
и вмешательству государства, потому что после появления христиан-
ства существует крайне важная область, куда государственная власть
не может и не должна вмешиваться: область совести. «Совесть осво-
бождена, индивидуум существует»
¹⁰¹
.
Лабуле прекрасно развивает эту идею, счастливо дополняющую
идею Бенжамена Констана. «Как историк, а не как христианин», он
показывает, как подействовали на римский мир слова Христа: «Воздайте Божие Богу». Это — новый принцип, который «противоре-
чит всем античным идеям» и разбивает «деспотическое единство»,
под которым задыхалась человеческая душа. Руссо, как мы видели,
упрекал христианство в том, что оно отделило религию от поли-
тики; хвалил, напротив, Гоббса за то, что тот «сблизил обе головы
орла», и, в свою очередь, пытался их соединить. По учению либе-
ральной школы, моральный прогресс заключается именно в таком
разделении; а моральный прогресс после многовековой непрерывной борьбы вызвал прогресс социальный и политический. Возьмите
Англию, где сохранился евангельский дух; возьмите Северную Амери-
ку, «представляющую чистую демократию, но демократию христиан-
De la liberté des anciens (Сочинения. Т. . С. ).
⁹⁹
Одно выражение в последних строках этого произведения как будто противоре-
¹⁰⁰
чит тому, на что я указываю: «Остается еще много дела даже тогда, когда народ
доволен. Необходимо, чтобы учреждения закончили моральное воспитание
гражданина». Ibid (Сочинения. Т. . С. ).
Но из последующих строк видно, что автор просто имеет в виду моральное воспита-
ние, которым могут пользоваться привилегированные избиратели, участвуя в выборах.
Laboulaye
¹⁰¹
et ses limites (С. ).
. La liberté antique et la liberté moderne. В сочинении, озаглавленном L’État
скую». В обеих этих странах «государство значит мало, а индивидуум
очень много»
¹⁰²
.
Ученик очень хорошо видел основную причину факта, отмеченного
учителем. Но полный недоверия, подобно Бенжамену Констану, если
не больше его, к априорным принципам, к чистому разуму, он останавливается здесь и идет войной на централизацию
. Он не хотел гово-
¹⁰³
рить языком христианина, но вместе с тем он не говорил и языком
философа. Бенжамен Констан заслужил того же упрека: он оставил
свою политическую мысль без поддержки метафизики и видел в индивидуализме только охрану против злоупотреблений власти.
Как и доктринеры, Бенжамен Констан очень живо чувствовал трудность согласить идею верховенства с политической свободой. Подобно доктринерам, он стремился к установлению политической свободы,
но сделал более их для того, чтобы подойти к ее принципам. Поэтому
его доктрина, в большей части своей, могла пережить тот политический строй, установлению которого она способствовала.
Общая ошибка и слабая сторона доктринеров и либералов заключалась в той мысли, что к году все социальные последствия французской революции были исчерпаны и оставалось только извлечь из нее
последствия политические. Реставрация, по мнению доктринеров,
и Июльская монархия, по мнению Бенжамена Констана, имели целью
постепенное освящение политических результатов революции. О социальных результатах нечего было беспокоиться
. Ни одна из этих
¹⁰⁴
школ ни на мгновение не задумалась над вопросом о значении и законности такого подразделения; ни одна не спросила себя откровенно,
не обусловливают ли друг друга политический и социальный строй,
не должно ли гражданское равенство, завоеванное революцией, логи-
чески повлечь за собою равенство в политических правах. Тем более
ни теоретик-либерал, ни теоретик-доктринер не думают выяснить вопрос о том, не господствуют ли экономические отношения над отношениями чисто политическими. Не то чтобы они намеренно устраняли это затруднение, как это делали позднее в пылу полемики их преемники — они просто игнорируют его.
Историк английской мысли
века замечает по поводу английских учеников Монтескье, что слабая сторона всей школы, пошедшей
от этого мыслителя, заключалась в ее пренебрежении к страстям, вла-
¹⁰²
¹⁰³
¹⁰⁴
Ibid (С. ).
Laboulaye
См.
Guizot
С. ).
Remusat
. La liberté antique et la liberté moderne (С. и сл.).
. Mémoires (Т.
. Politique libérale (С. ).
. С. и след.). Герцог
de Broglie
. Souvenirs (Т. .
деющим человечеством. Она занята была созданием правительства,
которое смотрело бы на человечество как на машину, колеса которой
должны быть приспособлены сообразно мудрым правилам и остроумным комбинациям. Но это значило предполагать элементы этой машины лишенными жизни и желаний. Поэтому «эти государственные
люди не знают, что делать, когда встречают на своем пути требование
во имя справедливости или сострадания». А ведь такое требование неизбежно. «Угнетенные люди… не успокоятся от уверения, что прави-
тельственная машина устроена так тонко, как только возможно»
¹⁰⁵
.
То же самое замечание можно справедливо применить и к француз-
ским ученикам Монтескье. Обладая живой любовью к свободе и весь-
ма ясным пониманием наиболее благородных целей человеческой
жизни, они вместе с тем совершенно не коснулись не то что некото-
рых, но всех наиболее трудных вопросов общественного устройства.
Leslie Stephen
¹⁰⁵
. English Thought in the Eighteenth Century (Т. . С. ).
ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ШКОЛА
Идея народного верховенства, оспариваемая доктринерами и совершенно оставленная либералами, была вновь выдвинута демократической школой.
Историку этой школы трудно было бы изолировать ее деятельность
в период между -м и годами от деятельности социалистической школы. Точки соприкосновения между доктринами и между деятелями встречаются в изобилии. Некоторые писатели, например Луи
Блан, с первого взгляда как будто имеют столько же прав считаться демократами, сколько и социалистами. Тем не менее с чисто теорети-
ческой точки зрения, на которой мы стоим, можно провести между
ними демокрационную линию.
Чистые представители демократической школы или защищают ин-
дивидуальную собственность так же энергично и убежденно, как эконо-
мисты
ду подробно, возможность и даже пользу «социальных реформ», требуют, однако, первенства для политической реформы
орудие и необходимое условие всех прочих реформ. Следовательно, занимающая их проблема, в сущности, очень схожа с той, которая занимает либералов и доктринеров. Правда, демократы предлагают иное
решение, применяют иной метод, но тем не менее и для них непосредственной целью служит организация политического общества.
, или, допуская в принципе, но не высказываясь по этому пово-
¹⁰⁶
. В ней они видят
¹⁰⁷
.
При своем возникновении демократическая школа богаче деятелями,
ораторами и памфлетистами, чем теоретиками. Она нашла, однако,
в Токвиле проницательного аналитика, а в Ламартине, гибкого талан-
Например, Токвиль и Ламартин.
¹⁰⁶
Это можно сказать о Ледрю-Роллене.
¹⁰⁷
та которого хватало на все, звонкогласного герольда и вместе с тем политического вождя.
Америка открыла Токвилю
, что такое демократия. Он отправил-
¹⁰⁸
ся в Соединенные Штаты для изучения конституции и нравов и ско-
ро заметил, что «зиждущим фактом, от которого, по-видимому, исходили все частные факты», было равенство условий, т. е. именно демократия. Равенство политическое, а не экономическое
—
Токвиль
всегда употребляет это слово лишь в таком смысле. Его мысль переносится тогда в Европу, и он видит там «нечто аналогичное тому зре-
лищу, какое представляет Новый Свет»: равенство условий с каждым
днем прогрессирует, и «та самая демократия, которая царит в американских обществах, быстро завоевывает власть»
. Хорошенько по-
¹⁰⁹
нять и истолковать пример Америки для того, чтобы извлечь из него
полезный урок для Франции, — таков замысел Токвиля. Он не говорит:
вот что должно быть во имя такого-то раз установленного принципа;
он предвозвещает, что будет, если движение, уже заметное в наших об-
ществах, пойдет далее и достигнет своего предела.
До появления книги Токвиля демократия была для одних «идеа-
лом», «блестящей мечтой», осуществление которой им казалось лег-
ким, для других — синонимом «ниспровержения всего существующего,
анархии, грабежа и убийств». Токвиль старается уменьшить «ужасы»
последних и «пыл» первых. Он берет демократию как факт и изучает
ее, как изучают факт, в деталях и в связи с окружающим, не заграждая,
однако, себе пути и к философскому изысканию причин этого факта.
Затем он старается определить условия, при которых демократия дает
наилучшие результаты. Он хочет приготовить «для совершенно нового мира новую политическую науку»
. У него очень сильно разви-
¹¹⁰
то понимание исторической необходимости. Он отказывается «судить
о нарождающихся обществах, пользуясь идеями, почерпнутыми в об-
ществах, уже не существующих»
. Равенство условий действительно
¹¹¹
является в глазах Токвиля «провиденциальным фактом». Всякая по-
пытка затормозить его развитие была бы обречена на неудачу. Этот
факт отвечает, впрочем, весьма могучей страсти в сердце современ-
ного человека
, настолько могучей, что она царит в нем и до неко-
¹¹²
De la Démocratie en Amérique, -я ч., г.; -я ч., г. — См.
¹⁰⁸
Toqueville et la démocratie libérale, т., in. . Париж, .
De la Démocratie en Amérique (Сочинения. Т. . С. ).
¹⁰⁹
Ibid (Сочинения. Т. . С. ).
¹¹⁰
Ibid (Сочинения. Т.
¹¹¹
См. De la Démocratie en Amérique (Сочинения. Т.
¹¹²
. С. ).
E. d’Eichthal
. С. ) анализ этой страсти.
. A. De
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]