Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Знакомство с Библией
.pdf
литература мудрых
обогащаться знанием других древневосточных культур. Знаменательно, что написанный, очевидно, в это время раздел
книги Притчей (22: 17–24: 22) почти дословно воспроизводит
египетское «Поучение Аменемопе».
Новое развитие хокмическая традиция получила в послепленный период, когда большинство хакамов отождествило
Премудрость с Торой, Божиим Законом, благодаря которому
Израиль, как они считали, становится истинно мудрым и разумным народом. Страх Яхве – ее начало и увенчание. Ни в чем
не отступая от установок этой религиозной Премудрости, хакамы отныне включили в нее все положительное, что человеческая мысль могла им дать. Писания мудрых послепленного
периода – плод этих усилий. При твердом основании веры горизонт хакамов становится еще шире, чем прежде.
Говоря же в целом, заметим, что для хакамов, как и для
других древневосточных мудрецов, мудрость – это во многом
искусство правильно жить. На окружающий мир библейский
мудрец смотрит трезвым взглядом и без иллюзий. Он видит
пороки этого мира и относится к ним без одобрения. Являясь
хорошим психологом, хакам знает, что� таится в сердце человека, что� для него радость и горе. Но он не ограничивается
ролью стороннего наблюдателя. Как прирожденный воспитатель, он дает своим ученикам определенные правила: осмотрительность, умеренность в желаниях, уравновешенность,
смирение, сдержанность, правдивость в речах и т. д. Все эти
практические наставления, однако, пронизаны нравственным
учением десяти заповедей. Социальная же ориентация Второзакония и пророков внушает хакаму увещания о милостыне,
соблюдении справедливости, любви к нищим.
Особо нужно отметить, что от израильского учителя мудрости не следует ожидать размышлений метафизического
241
242
литература мудрых
характера о человеке, его природе, его способностях и т. д.
Зато он обладает острым сознанием своего экзистенционального положения и внимательно исследует свою судьбу. Как я
говорил, пророков больше занимает судьба народа в целом,
мудрецы же интересуются прежде всего индивидуальной жизнью. Их волнует и величие человека, и его унижение, и его одиночество, и страх перед страданиями и смертью, и ощущение
преходящести, бренности, которые внушает жизнь, и его растерянность перед Богом, Который кажется ему непостижимым или отсутствующим, и проблема воздаяния.
В отличие от пророка, который вещает слова Бога, хакам
говорит от своего лица, не претендуя на особую прозорливость. Но и мудрецы тоже содействуют развитию библейского учения, проливая свет, приобретенный в размышлениях
о Писании, на экзистенциональные проблемы. В позднюю же
эпоху пророчество и мудрость сливаются в апокалиптической
письменности.
В эпоху после вавилонского плена культ Премудрости
так развит у книжников, что для придания большей выразительности они часто олицетворяют ее. Она становится возлюбленной, которую настойчиво ищут, матерью-хранительницей, женой, заботящейся о пропитании, гостеприимной
хозяйкой, приглашающей на пир. Этот женский образ не стоит понимать только в фигуральном смысле. Ведь Премудрость
у человека имеет Божественный источник. Бог может давать
ее кому угодно, поскольку Он сам премудрый в абсолютном
смысле этого слова. Потому священные писатели, созерцая
в Боге ту Премудрость, от которой проистекает их собственная, видят в ней Божественную реальность, существующую извечно. Изошедшая из уст Всевышнего как Его дуновение или
Его слово, она «дыхание силы Божией, излияние славы Всемо-
литература мудрых
гущего, отблеск вечного света, зеркало действия Божия, Его
совершенство» (Притчи, 7: 25). Она обитает на небесах, разделяет с Богом Его престол, живет в близости с Ним.
Эта премудрость не есть начало статическое. Она приобщена ко всему, что Бог совершает в мире. Присутствуя при творении, «она веселилась пред лицем Его» (Притчи, 8: 30), и она
продолжает править вселенной. На протяжении всей истории
израильского народа она действует как ниспосланная Богом
для определенного дела. Она поселилась в Израиле, в Иерусалиме как древо жизни и проявила себя в форме закона. С тех
пор она запросто живет у людей. Она – Провидение, направляющее историю, и она обеспечивает людям спасение. Бог
действует через нее, как действует через Своего Духа. Принять
ее – то же, что быть послушным Духу. Если эти тексты еще не
рисуют Премудрость как Божественное Лицо в новозаветном
смысле, то они все же исследуют глубины тайн единого Бога.
Все, только что сказанное о библейских мудрецах, очень
хорошо демонстрирует книга Притчей Соломоновых. Как
считают исследователи, она как бы вместила в себя в сжатом
виде почти всю хокмическую традицию.
Современные библеисты считают, что только часть данной книги написана самим Соломоном (главы 10–19), но в целом она представляет собой сборник, весьма неоднородный
по своему составу. Очевидно, в своей окончательной форме,
той, которая помещена в Библию, он появился уже в послепленную эпоху, пройдя при этом несколько этапов редактуры.
Еврейское слово машал, которое переводится на русский
язык как притча, означает сравнение, подобие, т. е. речь не
только с буквальным смыслом, но и с переносным, речь, в которой явление, например, нравственного порядка уясняется
через сравнение с миром физическим. «Золотые яблоки в се-
243
244
литература мудрых
ребряных прозрачных сосудах – слово, сказанное прилично»
(Притчи, 25: 11). По словам С.С. Аверинцева, притча означает
всякое сочетание слов, для восприятия которого требуется
тонкая работа ума. Это афоризм, сентенция, присказка, загадка, иносказание.
Многие из вошедших в книгу притч написаны в форме
двустишия. В некоторых случаях, согласно еврейской манере
стихосложения, мысль второй строки как бы повторяет мысль
первой, усиливая и дополняя ее. «Доброе имя лучше большого
богатства, /и добрая слава лучше серебра и золота» (Притчи,
22:1) или «Мудростью устрояется дом /и разумом утверждается» (Притчи, 24: 3). Выражаясь научным языком, перед нами
синонимический параллелизм.
Но часто строки двустишия могут представлять собой как
бы совмещение противоположностей. «Сын мудрый радует
отца, а сын глупый – огорчение для его матери» (Притчи, 10: 1)
или «Не доставляют пользы сокровища неправедные, /правда
же избавляет от смерти» (Притчи, 10: 2). Это уже антитетический параллелизм.
Порой же вторая строка продолжает мысль первой, развивая и завершая ее. «Стезя праведных – как светило лучезарное, /которое более и более светлеет до полного дня» (Притчи,
4: 18). Это так называемый восходящий параллелизм.
Однако довольно часто содержащийся в двустишии афоризм разрастается до целого поучения. Такие поучения обычно используют повелительное наклонение и излагают причины, по которым нужно следовать данному совету. «Пойди
к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым.
Нет у него ни начальника, ни приставника, ни повелителя.
Но он заготовляет летом хлеб свой, собирает во время жатвы
пищу свою. Доколе ты, ленивец, будешь спать? Когда ты вста-
литература мудрых
нешь от сна своего? Немного поспишь, немного подремлешь,
немного, сложив руки, полежишь, и придет, как прохожий,
бедность твоя, и нужда твоя, как разбойник» (Притчи, 6: 6–11).
Разумеется, за всей, выражаясь современным языком,
«светской» (само это слово было бы непонятно хакамам, не делавшим различия между профанным и сакральным, светским
и религиозным) мудростью, за всеми этими советами достичь
праведной жизни путем трудолюбия, благоразумия, трезвости
и т. д., стоит религиозное понимание хакамами всей жизни в ее
полноте, их убеждение, что Божественный порядок мира может быть понят с помощью интеллектуального поиска и размышления, что помимо Божественного предопределения есть
еще и человеческая инициатива, и нужно, чтобы они совпали.
Человек, живущий в соответствии в этим Божественным порядком, и живет жизнью праведника, а любые нарушения такого порядка ведут человека к беде.
Основой же учения мудрецов в Притчах Соломоновых
стало изречение, на которое я уже несколько раз ссылался:
«Начало мудрости – страх Господень, и познание Святого –
разум» (Притчи, 9: 10). Как нужно понимать эти слова и что
такое страх Господень?
Первое, что приходит на ум, когда мы слышим словосочетание «страх Господень» или «страх Божий», – это боязнь
наказания за грех, за ослушание воли Бога. И такой смысл
в данном афоризме, безусловно, есть. Но он не является главным, поскольку боязнь возмездия соответствует лишь примитивной, начальной ступени духовной жизни, ее началу как некой отправной точки. Но мудрость хакамов в целом отражает
более высокий уровень духовности, и начало в этом смысле
можно понимать и как основание, а не отправную точку мудрости. Прояснить смысл афоризма нам помогает его форма.
245
246
литература мудрых
Это двустишие, написанное по принципу синонимического
параллелизма, где вторая строка дополняет первую, повторяя
и усиливая ее мысль: «Познание Святого – разум». Слово «Святой» здесь написано с большой буквы и заменяет священное
имя Яхве. Очевидно, что речь идет о Богопознании. Это слово в Ветхом Завете (например у Осии), как хорошо известно,
означало любовь, веру в близость к Богу. Следовательно, страх
Господень – это также трепетная боязнь потерять Бога, отдалиться от Него, из которой рождается воля к добру (о. Александр Мень). Поэтому мы и читаем в другом месте книги: «Надейся на Господа всем сердцем твоим, и не полагайся на разум
твой. Во всех путях Твоих познавай Его, и Он направит стези
твои. Не будь мудрецом в глазах твоих; бойся Господа и удаляйся от зла: это будет здравием для тела твоего и питанием для
костей твоих» (Притчи, 3: 5–8).
Чем дальше по времени развивалась хокмическая традиция, тем яснее хакамы понимали теологическую, богословскую природу мудрости, пытаясь с ее помощью осмыслить Божественный план творения: «Господь премудростию основал
землю, небеса утвердил разумом; Его премудростию разверзлись бездны, и облака кропят росою» (Притчи, 3: 19–20).
Именно тогда, на позднем этапе, уже после вавилонского
плена мудрость, как я уже говорил, персонифицируется, становясь как бы особым агентом Бога. В одной из таких поэм мудрость изображена в виде женщины, «возглашающей на улице и на площадях возвышающей голос свой» (Притчи, 1: 20),
призывая, подобно пророчице, слушать ее повеления и грозя
карами за ослушание. А в другом очень широко известном месте книги мудрость изображена как порожденный Богом, от
века помазанный таинственный соучастник творения: «Тогда я была при Нем (т. е. Яхве) художницею и была радостью
литература мудрых
всякий день, веселясь пред лицем Его во все время» (Притчи,
8: 30). Как считают богословы, язык этого отрывка, его образность совершенно явно предвосхищают знаменитый пролог
к четвертому Евангелию: «В начале было Слово» (Иоанн, 1: 1).
Очевидно, создавая этот пролог, Иоанн Богослов опирался
на хокмическую традицию, восходящую к этому месту книги
Притчей.
Учительные книги крайне разнообразны, и в этом легко
убедиться, обратившись от «Книги притчей Соломоновых»
к «Песни песней», содержащей лучшие образцы любовной поэзии на иврите. Авторство этой книги традиция также приписывает царю Соломону. И в данном случае традицию не стоит
понимать слишком буквально. Ученым хорошо известно, что
двор Соломона был тем местом, где прижилась и стала популярной любовная поэзия в египетском духе. Вспомним, что
одна из жен царя была дочерью фараона. Следы египетского
влияния вполне ощутимы в тексте «Песни песней». Так, например, на берегах Нила было принято называть влюбленных
братом и сестрой, а жениха и невесту (как и в других странах
Древнего Востока) царем и царицей. В «Песни песней» сестра
и возлюбленная становится по еврейской традиции сестрой,
невестой: «Пленила ты сердце мое, сестра моя невеста; пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей. О, как любезны ласки твои, сестра моя невеста; о, как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей
твоих лучше всех ароматов» (Песнь песней, 4: 9–10).
Влюбленных в этой книге тоже иногда называют царем
и царицей, причем жениха даже царем Соломоном. «Пойдите
и посмотрите, дщери Сионские, на царя Соломона в венце, которым увенчала его мать его в день бракосочетания его, в день
радостный для сердца его» (Песнь песней, 3: 11).
247
248
литература мудрых
Однако современные библеисты вовсе не считают, что герой книги – царь Соломон. По их мнению, сюда вошли лирические тексты, поэмы, созданные в разное время и записанные
уже в послепленную эпоху, скорее всего в III веке до н. э. Тексты
эти представляют собой сборник песен, исполнявшихся на
свадьбах. Во всяком случае, поэтика ближневосточного свадебного действа, по словам С.С. Аверинцева, играет в «Песни
песней» очень большую роль. Отсюда и изобилие фольклорных мотивов и образов, и общий весенний колорит книги,
очевидно, связанный в народном сознании с возрождением
плодоносящих сил природы. Друг, возлюбленный, изображается здесь в виде яблони, а невеста – лилия, или зацветающий
виноградник, или финиковая пальма. «Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами. Что яблонь между
лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами»
(Песнь песней, 2: 2–3). Отсюда и прославление земной чувственной любви, содержащееся в ряде мест книги.
Тем не менее перед нами не просто собрание свадебных
песен. Их тексты подверглись редактуре, пройдя через руки
составителя, принадлежавшего, по всей видимости, к кругам
высокообразованных книжников. Именно для них имя царя
Соломона, прообраза и покровителя книжников, и было излюбленным псевдонимом. Этот составитель не только тщательно
отредактировал тексты поэм, вошедших в «Песнь песней», но
и придал всей книге особую композицию, некоторыми чертами напоминающую драму и явно разделенную на три эпизода,
о чем можно прочесть у Аверинцева в «Истории мировой литературы» (т. 1).
Но что же в этой книге специфически библейского, что
позволило включить ее в состав Ветхого Завета? Современные
специалисты указали, что в «Песни песней» в поэтической
литература мудрых
форме изложен характерный для Древнего Израиля взгляд
на отношения мужчины и женщины, вступивших в брак. Ведь
для иудеев, как уже говорилось, был нетипичен дуализм возвышенной души и низменного тела; человек представлял собой
сложное единство, целостность. Сотворенная Богом плоть вовсе не дурна по своему существу, и чувственная любовь в браке освящена заповедью Творца «плодитесь и размножайтесь».
Недаром же для правоверного иудея считалось горем и бесчестием не иметь детей, хотя всякие внебрачные отношения
сурово осуждались законом.
Но всего этого, разумеется, мало, чтобы причислить
«Песнь песней» к учительным книгам. И тут на помощь пришло
аллегорическое толкование текста. Я уже говорил о важности
брачных образов в библейской символике, в частности, в писаниях пророка Осии, где отношения народа Израиля с Богом
трактовались именно в этом ключе, т. е. как брачный союз. Подобным же образом древние иудеи воспринимали и «Песнь
песней», ассоциируя образ жениха-царя с Яхве, а невесты со
вступившими в завет, или обручившимися с Богом, израильтянами. Вслед за этим и христианские толкователи увидели
в этой книге гимн мистическому союзу Христа (Он изображен
в виде жениха) с Церковью (невестой). Это толкование «Песни
песней» подспудно присутствует и в евангельской образности,
где Христос часто изображен в виде Жениха.
И, наконец, еще одна учительная книга «Екклесиаст, или
Проповедник», радикальным образом отличающаяся от двух
предыдущих. Она иллюстрирует иную, чем в «Притчах», традицию писания древневосточных мудрецов – традицию, пытающуюся не столько дать совет, как стяжать праведную жизнь,
сколько найти смысл этой жизни и осмыслить общие проблемы человеческого существования. Содержащаяся в «Екклеси-
249
250
литература мудрых
асте» мудрость окрашена особым горьковатым привкусом,
а по мнению многих библеистов, и вообще имеет скептический характер. Недаром же саму эту книгу включили в библейский канон довольно поздно и после долгих колебаний.
Слово «Екклесиаст» переводится с греческого как проповедующий в собрании или церковный проповедник. В еврейском оригинале она называется «Кохелет», т. е. тоже проповедующий в собрании, но также еще и мудрец. А первом стихе
книги сказано, что она содержит в себе «слова Екклесиаста,
сына Давидова, царя в Иерусалиме». Из сыновей Давида только
один стал царем в Иерусалиме – Соломон. На протяжении многих веков считалось, что Соломон и был автором этой книги.
При этом говорилось, что Соломон написал «Песнь песней»
в юности, «Притчи» – в зрелом возрасте, а «Екклесиаст» – в старости. Но, как и в случае с «Песнью песен» и «Притчами», новейшие исследователи оспорили авторство Соломона. По их мнению, полный арамеизмов язык «Екклесиаста» свидетельствует
о том, что книга была написана уже после вавилонского плена,
скорее всего в IV или III веке до н. э. На относительно позднее
происхождение книги указывают также и некоторые содержащиеся в ней исторические реалии. По верному замечанию
С.С. Аверинцева, используя имя Соломона и как бы вживаясь
в его роль, автор книги новаторским образом сопрягает два
пласта повествования: исповедально-личный и легендарноисторический. Традиционный образ известного мудростью
царя Соломона взят в книге как обобщающая парадигма для
интимно-жизненного опыта.
Сейчас нам вынесенное в заглавие книги слово Екклесиаст, т. е. проповедник, может даже показаться немного неточным, поскольку книга представляет собой не столько проповедь в привычном смысле этого слова, сколько свободное по
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]