Знакомство с Библией

форме рассуждение профессионального мудреца о смысле жизни. В книге нет сколько-нибудь четкого плана изложения мысли автора, и у читателей может возникнуть впечатление (впрочем, не совсем верное), что к концу второй главы все уже сказано. Однако в оригинале перед нами не проза, а стихи, допускающие музыкальную композицию по принципу темы и вариаций.

ничения: «У мудрого глаза его в голове его, а глупый ходит во тьме» (Екклесиаст, 2: 14). Мудрость служит источником силы, делая мудрого «сильнее десяти властителей» (Екклесиаст, 7: 19). Но вместе с тем преимущества такой практической му­дрости весьма сомнительны, потому что «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (Екклесиаст, 1: 18). В конце концов одна и та же участь ждет и мудреца, и глупца – их уравняет смерть.

столь непостижима, что жизнь от этого теряет смысл. Кохелет твердо верит, выражаясь его собственными словами, что все «в руке Божией» (Екклесиаст, 9: 1), но пути Божии настолько неисповедимы, что человек вынужден жить в абсолютной тем­ноте. Потому-то простой человеческой мудрости ход событий и кажется капризом, дни как бы вертятся по кругу вместо того, чтобы идти к определенной цели.

Над всем в мире царствует смерть, которая одинаково по­ражает и праведников, и грешников, и мудрецов, и глупцов.

Смерть отбрасывает свою зловещую тень на всю книгу, обо­стряя трагический характер размышлений ее автора. Интерес­но, что по сравнению со всей предыдущей библейской тради­цией Кохелет иначе осмысляет саму проблему смерти. Раньше, как я уже говорил, смерть отдельного человека мало занимала древних иудеев, поскольку индивидуальная жизнь приобре­тала смысл в жизни всей общины, вступившей в союз с Яхве. Отец продолжал жить в сыне, и все поколения были связаны общей солидарностью всего народа с Богом. В отличие от египтян, разработавших сложную доктрину о потустороннем мире, евреи не были поглощены идеей смерти. Кохелет нару­шил эту традицию, перенеся центр внимания с жизни общины на жизнь отдельного человека. Доктрина воскресения возник­ла у иудеев позже в некоторых псалмах и апокалиптической литературе. А пока что выводы автора книги неутешительны. Смерть неотвратима, и можно надеяться только на эту кратко­временную жизнь. «Псу живому лучше, чем мертвому льву. Жи­вые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память их предана забвению. И лю­бовь, и ненависть их уже исчезли и нет им более части во веки ни в чем, что делается под солнцем» (Екклесиаст, 9: 4–6).

И тем не менее этот скептицизм в глубочайшей мере рели­гиозен. Главная мысль автора в том, что Бог скрыт от человека. Подобные мысли волновали и пророка Иеремию. Но у Еккле­сиаста они сформулированы с особой остротой. «Как ты не

знаешь путей ветра и того, как образуются кости во чреве бе­ременной, так не можешь знать дело Бога, Который делает все» (Екклесиаст, 11: 5). Однако хотя пути Бога неисповедимы, они справедливы. Поэтому несмотря на ее горьковатый тон вся книга пронизана тем страхом Божиим, тем трепетным благо­говением, о котором писал автор «Притчей». Тут между ними нет различия. Сами же метания духа Кохелета, подобно рече­ниям пророков, хотя и на свой лад, призваны укрепить веру, которая в жизни каждого человека проходит через сомнения и даже отчаяние. Так, по крайней мере, считали древние иудеи, включившие «Екклесиаст» в библейский канон. Время показа­ло, что они были правы.

«Книга Иова» – одна из самых глубоких и загадочных книг Библии. Толкователи спорят о ней уже больше двух тысячеле­тий, называя ее величайшей из поэм древности и нового вре­мени и именуя ее автора Шекспиром Ветхого Завета. Это и не­удивительно, потому что при чтении книги мы как бы помимо нашей воли не просто сопереживаем герою, но и отождест­вляем себя с ним. Сегодня, как и за несколько веков до Рож­дества Христова, Иов воплощает собой всякого страждущего человека. Выражаясь словами С.С. Аверинцева, «Книга Иова» повествует о страшном опыте спора человека с Богом, опыте одиночества среди людей и разлада с самим собой.

как услышал ответ с неба. Именно эта поэтическая часть явля­ется главной в книге.

Но прежде чем обратиться к ней, нужно сказать несколь­ко слов о написанных прозой прологе и эпилоге, ибо без них мы не поймем и главной поэтической части. Пролог содержит завязку действия. А эпилог дает его счастливую развязку, рас­сказывая о том, как Бог наградил Иова.

И вот однажды между Богом и Сатаной в Небесном Совете возник спор об Иове. Заметим, что Сатана пролога еще не тот Архивраг Бога, который появится позднее в еврейских апока­липсисах и христианских писаниях и с которым Иисус Хри­стос вступит в борьбу. В «Книге Иова» Сатана изображен не столько как прямой противник (таково по-еврейски его имя), сколько как один из ангелов, окружающих Бога. Он выполняет в Небесном Совете функции, аналогичные функциям судебно­го обвинителя, на которого возложена обязанность заставить людей уважать правду и права Бога. Однако за этим мнимым служением Богу уже теперь в «Книге Иова» можно заметить враждебную волю, если и не по отношению к Самому Богу, то по отношению к человеку.

и дом его, и все, что у него?», – спрашивает Сатана у Бога. «Но простри руку Твою и коснись всего, что у него, – благословит ли он Тебя?» (Иов, 1: 9–11). Бог соглашается испытать Иова. Цель этого испытания – проверить, способен ли человек слу­жить Богу бескорыстно, без всякой надежды на вознагражде­ние за свою праведность.

И все же, вопреки всему этому, книга представляет собой единое художественное целое. Сила воздействия главной по­этической части во многом зависит от ее обрамления в духе фольклора. Совершенно очевидно, что автор пролога и эпи­лога не придумал сюжет, но взял и, возможно, обработал по­пулярную тогда легенду об Иове. Время действия этой легенды отнесено к глубокой древности, к эпохе библейских патриар­хов, а ее место, земля Уц, – скорее всего, Эдом, область, лежа­щая к юго-востоку от Мертвого моря на границе с Аравийской пустыней. По всей видимости, именно там и родилась легенда об Иове, который не был евреем по национальности, но был принадлежащим к семитической среде иностранцем эду­меем. Это весьма важно для автора книги. Как верно заметил С.С. Аверинцев, Иов настолько близок по крови и местожи­тельству к иудейско-израильской сфере, чтобы верить вместе со своими друзьями в единого Бога откровения; и он настоль­ко далек от этой сферы, чтобы являть нужный для философ­ской притчи тип человека «вообще». Иов верит в того же Бога и стоит перед теми же проблемами, что и любой иудей, но он все-таки не иудей, и потому его устами можно было свободнее спрашивать об этом Боге, чем устами иудейского персонажа.

Скорее всего, легенда об Иове долгие века существовала в виде устного предания и была записана незадолго до того, как автор «Книги Иова» обратился к ней, вставив ее в качестве об-

рамления в свою поэму. Но без этой легенды и сама поэма была бы невозможна, ибо легенда воспроизводит жизненную ситу­ацию, которая дала повод для речей Иова, его друзей и всего, что происходит в поэме, а благополучный финал в свете речей героя в поэме приобретает иной, более глубокий смысл, не на­рушая при этом художественной целостности всей книги.

Весьма сложно определить точную дату написания книги и установить, кто был ее автором, поскольку в ней практиче­ски отсутствуют детали исторического плана, которые помог­ли бы найти ориентиры. Как и других мудрецов, автора книги интересует не исторический контекст, а общечеловеческая ситуация. То, что действие книги происходит не в Иерусали­ме, а в Эдоме, и некоторые особенности языка навели некото­рых ученых на мысль о том, что автором книги был не еврей. Но большинство исследователей считает это маловероятным. Скорее всего, автор был мудрецом-хакамом, который жил где­то на окраине Палестины.