Альфа и Омега Марины Журинской. Эссе, статьи, интервью

этому высказыванию подошел в упомянутых сти­хах другой человек в черном, Виктор Цой. Тем бо­лее что говорится про вывих, который нужно впра­вить, то есть нечто изменить, а самый опять-таки распространенный (благодаря «Ассе») текст Цоя — «Мы ждем перемен». Так вот все сходится. Про этот текст сказать нужно обязательно, по крайней мере, про некоторые его фрагменты, потому что это имеет непосредственное отношение к тому, что меня сейчас больше всего занимает. Но пока что Вы потерпите, потому что я не стерплю — ска­жу про «Ассу», которую в свое время старательно, хотя и несколько натужно ругали (ну полагается же ругаться, если хочешь прослыть мыслящей лич­ностью!). В частности, и за то, что Цой-де там ни при чем, что его искусственно присоединили ради кассового успеха. Я тоже мыслящая личность, но лучше уж я буду ругать эту точку зрения, тем более что, по-моему, это глупость. Мне кажется, что фильм выстроен очень грамотно. Имеет место разноритмовая тягомотина и невнятица, — короче говоря, бредятина. Так вот мы жили и до сих пор в значительной степени живем. И вот — медлен­ный проход в темном коридоре темного силуэта (в сопровождении искалеченного человека, что само по себе как минимум интересно, а если взгля­нуть серьезно, то на самом деле очень значимо), и в самом этом проходе есть сдерживаемый до поры до времени ритм, — просто потому, что Цой вне ритма немыслим. Выход «в свет» — на самом деле выход в ставший зримым кафкианский кошмар: в полную несовместимость с монструозной теткой, и самое жуткое — то, что эта тетка претендует на олицетворение нормы. Из ее бредовых речей

по идее видятся два простых выхода: уйти обрат­но в темноту коридора или начать все крушить, визжать и кататься по полу... А Цой находит тре­тий выход — выход человека, скромно говоря, не­тривиального: как бы сквозь тетку идет дальше. Смутное видение красоты чего-то вроде зимнего сада что-то, казалось бы, обещает, но ему не сюда, ему, совершенно по Высоцкому, «сюда не надо»; он входит во вторую темноту, таящую в себе не­что: к музыкантам. И начинается музыка, и с ней (и в ней) — выход. При этом непонятно (и, навер­ное, не должно быть понятно), то ли это он их выво-

подобием высокой фигуры)? Впрочем, знал, не знал — довольно несущественно в сравнении с тем, как удивительно то, что (и как!) художественные образы танцуют вокруг образов реальности. Что и позволило Пастернаку сказать: «образ мира, в слове явленный».

эстетических средств и приемов? — а вот и нет; не утруждая себя общими соображениями, мож­но привести как контрпример всего-навсего одну строфу со всеми ее онерами (из уважения к автору наступаю на горло собственной песне, поступаюсь принципами — и цитирую без знаков препинания, как оно и было написано):