Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Альфа и Омега Марины Журинской. Эссе, статьи, интервью
.pdf
О культуре
211
не хроника. А что Петр Мамонов — потрясающий
актер, так это другое дело. Это называется «убедителен в роли». Недаром мне жаловались, что в
каком-то его интервью какая-то фраза богословски не выдержана... А вот он еще и наркоторговца
играет — так что, арестовывать? Вообще напрасно
забывается в погоне за сенсациями жесткое правило: комментарий автора чрезвычайно важен, но
только это не истина в конечной инстанции. Иначе
он просто достраивает произведение. Актер — разновидность автора. Какие приемы и ассоциации
зреют в нем — зрителю знать даже и не следует.
Для зрителя — результат.
Но сказанное не значит, что говорить больше не о
чем; напротив, уяснив себе общие принципы, самое
время подумать о специфике. Но не исторической
и/или идеологической, а о художественной, из которой и должно вытекать восприятие на всех уровнях
сознания. Тем более что по нашим меркам фильм
старый, а к нему, несмотря на это, периодически
вспыхивает интерес, — пусть это проявляется даже
в желании лишний раз обругать, все равно заинтересованности не скроешь... Я и в те времена, когда
он жег сердца людей, когда устраивались просмотры при храмах, да не просто так, а по два-три сеанса, встретила двух духовных лиц, которые с невероятной ожесточенностью говорили, что-де, мол, не
смотрел и смотреть не буду, потому что... следовали отрицательные и порицательные характеристики
без единой смысловой оценки. И тайна: что же их
настолько вывело из себя? Неприятно такое предполагать, но, наверное, сам факт того, что осмелились
сделать духовных лиц предметом художественного
рассмотрения. Это ж примерно как при советской
212 АЛЬФА И ОМЕГА МАРИНЫ ЖУРИНСКОЙ
власти попытались бы снять фильм с достаточно напряженным сюжетом из жизни членов ЦК.
Так попробуем посмотреть, в чем же напряжен-
ность сюжета.
Можно сказать, что начало фильма живописует
ад с его беспредельной жестокостью и цинизмом,
которые порождают страх, выходящий за пределы
выносимого. А вот выход из ада, оказывается, возможен не только для Того, Кто попрал смертию
смерть, но и для того, кто принял адские правила
игры. Однако жизнь ему даруется не по этим правилам (ад ничего дать не может, кроме мучений),
а ради покаяния. Потому что и в глубинах ада действует милость Божия. Потому что вот она — та
самая (очень) заблудшая овца, ради которой оставляются 99 незаблудших. А сам принцип выхода из
ада порождает тот параллелизм, который разворачивается в дальнейших событиях сюжета.
Вся жизнь отца Анатолия — это путь из ада. На
этом пути грешник и кается, и молится о прощении,
и добровольно обрекает себя на бесконечное таскание угля (чтоб не забывалась угольная баржа!), и
служит Богу и людям.
Казалось бы, многочисленные критики давным-давно разобрались с типом этого служения —
юродство, так что даже при рассуждениях об этой
странной форме человеческой деятельности отец
Анатолий приводится как хорошо известный пример. При этом по умолчанию подразумевается, что
юродивый — это такой неприятный и неопрятный
чудак с легким привкусом шаманизма и суфизма;
сектант, если вкратце. Но ведь проглядывает в
действиях этого монаха и еще кое-что, о чем даже
говорить стало непривычно: подражание Христу.
О культуре
213
И дело даже не в том, что исцеляет, а в том, что
просит поблагодарить Бога за исцеление — и получает отказ, а ведь это совершенно евангельская ситуация. И женщине обещано исполнение самой ее
главной мечты — встреча с любимым, но на другой
чаше весов оказывается поросенок, и она выбирает
поросенка... И согрешившая девушка твердо знает,
что нужно ей разрешение на аборт, а вовсе не обетование «золотого мальчика», в котором будет все
счастье ее жизни... Поистине род лукавый и прелю-
бодейный
(Мф. 12, 39).
А как много говорят в этом отношении цитаты из
Писания в устах отца Анатолия... Если подумать,
то поистине страшное, роковое отторжение вызывали слова Ветхого Завета, произносимые Христом,
потому что так соблазнительно легко было бы обвинить Его в нарушении Закона — и так невозможно
тяжко признать, что Он его не нарушает, следовательно, нарушаю я... Не потому ли и неприязненная реакция на отца Анатолия?
И вот приходится признать, что и в речах, и в
поступках, и в учении Христа окружающие Его
благополучные люди (по Его словам, здоровые, в то
время как пришел Он к больным и даже к погиб-
см. Мф. 9, 12; Мк. 2, 17; Лк. 5, 31; Мф. 10, 6; 15,
шим,
24; 18, 11), конечно же, видели юродство, которое и
отторгали. Из этого следует, что христианское отношение к феномену юродства должно быть более
взвешенным, да и более центрированным, что ли,
потому что ведь евангельские неразумные девы
Мф. 25, 2–12) в церковнославянском тексте назва-
(см.
ны юродивыми...
Казалось бы, кульминация сюжета — исцеление
одержимой дочери человека, в подлом убийстве
214 АЛЬФА И ОМЕГА МАРИНЫ ЖУРИНСКОЙ
которого отец Анатолий всю жизнь кается, а тот,
оказывается, и не убит, и давно простил. Чем не
катарсис? Чем не благополучное завершение?
А вот и нет, это было бы слишком просто. Ради
такого разрешения не нужно было бы живописать
противостояние трех монахов в исполнении замечательных актеров.
Про отца Анатолия почти ничего сказать не осталось. Что же до отца настоятеля, то он очень хороший человек, добрый, старающийся управлять
братией мудро и кротко. Такая ось земли, вокруг
которой все. И вот — от того, кого постоянно защищает, резкости которого всячески смягчает и
затушевывает, он получает назидание, значительно перерастающее рамки символического в нашем
понимании (но не в ветхозаветном, потому что там
ради вразумления соотечественников пророк женится на блуднице), — назидание не только обидное,
но даже и принесшее ощутимый ущерб и попросту
опасное. И принимает его со слезами покаяния... и
облегчения, и благодарит за то, что ему был преподан как на ладони его скрытый грех. Привлекательный образ, по-настоящему привлекательный.
Он к тому же какой-то невероятно трогательный
иконописец и явно чувствует себя хорошо и свободно среди образов, — среди людей труднее. И смирение его еще и в том, что он, сам не претендуя
на духовные высоты, позволяет карабкаться туда
очень «неудобному» монаху. А ведь если подумать,
то разве это не духовный подвиг — постоянно хранить мир между такими разными людьми, кое-кто
из которых очень-очень хочет, чтобы его признали
правым? Чист сердцем отец настоятель — и тем самым готов узреть Бога
(см. Мф. 5, 8). И как это ни
О культуре
215
обидно, не встречает он понимания (и даже просто
внимания) среди тех, за кого особенно болеет ду-
1
шой. Что крайне реалистично
.
Совершенно другого замеса — молодой, деятельный, красивый отец Филипп. Успешный всегда:
побывал и в комсомоле, и в предпринимательстве.
Да, потянулся к вере, к спасению души, но все
ли ненужное оставил он перед святыми вратами?
Вроде бы он — фигура обличаемая... но не все так
просто. Он же хочет как лучше. Он же хочет как
правильно. Он, если честно, носитель фарисейской закваски — и не скрывает, что считает себя
не только правильней, но и праведней Анатолия.
Искусство искусством, но в этом фильме можно
увидеть, как реализуется одно словечко из Евангелия: мытарь пошел более оправданным
18, 10), чем фарисей. А это значит, что и фарисей
(см. Лк.
получил свое.
В педагогике есть правило: не браниться именами существительными, потому что у них нет категории времени. Имя, называние — это безвременно
и тем самым насовсем. А человек меняется... Поэтому нельзя говорить ты фарисей, но можно (если
уверен, что это пойдет на пользу) — ты фарисей-
ствуешь.
И в христианстве есть принцип, по сути сходный: ненавидеть грех, а не грешника. Следуя ему,
нам надлежит обличать фарисейство (ведь и Христос говорил о закваске фарисейской), а не отдельно взятого человека (восклицание Спасителя Горе
1
Не берусь утверждать, но кажется, что и зрители, и критики как-то в недостаточной степени прониклись и глубоким
христианским смыслом этого образа, и великолепной игрой
В. Сухорукова. — М. Ж.
216 АЛЬФА И ОМЕГА МАРИНЫ ЖУРИНСКОЙ
вам! — это не обличение, а скорбь и даже сострадание).
А еще вспомним поименно названных фарисеев
из Нового Завета: Иосиф Аримафейский и Никодим — праведники, прославленные Церковью; Савл
Тарсянин, он же Павел — Апостол языков, один из
двух Первоверховных; рабби Гамалиил, великий
мудрец, учитель Павла, своими разумными речами спасший апостолов от расправы
34–39).
(см. Деян. 5,
Да, отец Филипп — это человек, давший в своей
христианской душе место фарисейской закваске.
Но поскольку Христос жаждет спасения всех, то
и для этого монаха, далеко не приятного, спасение
будет совершено.
И тогда понятно, почему отец Анатолий его в
покое не оставляет вплоть до того даже, что совершает невозможное и, пожалуй, вряд ли так просто
допустимое отождествление себя с Христом: задает
вопрос: любишь ли меня?
(см. Ин. 21, 15–17). И этот
«выход из себя» пробивает упорядоченное устройство фарисействующей души, и может быть, впервые за свою сознательную жизнь Филипп говорит
правду: «Да я тебя терпеть не могу» — и объясняет
почему.
Именно здесь и катарсис: правдой очищается
душа фарисействующая, и теперь отец Анатолий может мирно скончаться: есть кому нести его
крест.
...Ну вот, я так и не поняла, что именно в фильме «Остров» искажает действительность. Напротив,
мне кажется, что христианство в нем не искажено — со всей его заостренностью на стремлении к
истине. А что много красоты в северной природе,
О культуре
217
в деревянной архитектуре и в пении духовного стиха под колокол — так оно истине не помеха.
Опубликовано: Журнал «Фома». — № 12 (104), декабрь 2011 г.
Горе дракону!
Борьба со злом совершенно естественным образом входит в круг интересов, более того — обязанностей христианина. Но вот как бороться? А главное, с чем или с кем? Это вовсе не такие простые
вопросы, как представляется. И если уж говорить
о представлении, то невредно посмотреть, в каком
виде зло может выступать в произведениях коллективного или индивидуального словесного творчества, проще говоря — в фольклоре и в художественной литературе.
Рассмотрение образов зла в литературе представляется полезным хотя бы потому, что в этом случае
зло выступает в чистом, беспримесном, можно сказать, рафинированном виде. Человек может быть
сколь угодно грешен, но его бессмертная душа,
вложенная Творцом, хранит в себе крупицы даров
Божиих — может быть, к неудовольствию его самого. А порождения человеческого творческого воображения тем и отличаются, что не созданы Богом, а
сконструированы с некоторой целью; в нашем случае — чтобы показать зло, как оно есть.
Для начала поговорим об одном откровенном
драконе, происходящем из осетинского фольклора.
Откровенен он не в том смысле, что говорит правду, — напротив, врет без зазрения совести, которой
у него нет, как и всякий злодей, — а в том, что на
его примере проявлен некий внутренний механизм
218 АЛЬФА И ОМЕГА МАРИНЫ ЖУРИНСКОЙ
злодейской сущности. Герой-драконоборец вступает в бой с этим драконом и мечом пригвождает его к
земле. Далее стоит процитировать дословно: «Дракон извивался и орал, что мир погибает». На героя
это не подействовало, дракона он изничтожил. Но
каково самомнение, каков накал эгоцентризма, каков масштаб искажения действительности! Какова,
наконец, демагогия!
Давайте отметим, что наряду со злом злодеи
практикуют крайнюю, выходящую за пределы всякого нормального представления о мироустройстве
любовь к себе. Возьмем более знаменитого дракона — из одноименной пьесы Евгения Шварца. Он
для нашего рассмотрения полезен во многих отношениях.
Во-первых, его происхождение. Автору мало
того, что дело, вообще-то, происходит в сказке и
тем самым было бы вроде достаточно, если бы «окаянный, антипатичный сукин сын дракон» вылупился из сказочного яйца, снесенного и высиженного
столь же сказочной и столь же малопривлекательной мамашей-драконихой. Но это, на взгляд автора, еще не в должной степени может поспособствовать тому, чтобы въяве предстал не только
весь ужас зла, но и вся его вымороченность, его
глубинное несовпадение с законами естества. Вот
что рассказывает дракон о своем возникновении
(рождением это даже он сам не называет): «Я по-
явился на свет... в день страшной битвы. В этот
день сам Аттила потерпел поражение — вам понятно, сколько воинов надо было уложить для этого? Земля пропиталась кровью... огромные черные
грибы — они называются гробовики — выросли под
деревьями. А вслед за ними из-под земли выполз
О культуре
219
я... Кровь мертвых гуннов течет в моих жилах —
это холодная кровь».
Вот вам картина происхождения совершенно
конкретного зла, показывающая, что оно предельно
удалено от всего естественного (может быть, поэтому и мамаша-дракониха отсутствует — какая-никакая, а мать). И самое гнусное, что эта картина исполнена самолюбования; дракон убежден, что это
очень хорошо, а то, что людям это должно внушать
ужас, — еще лучше.
Отметим еще и то, что зло живет в совершенно извращенной системе нравственных координат,
где изменены места всех «плюсов» и «минусов», где
смещены направления векторов и соответственно
поменялись местами верх и низ, так что нормальному человеку нужен очень мощный внутренний
«компас», чтобы не затеряться и не потерять себя.
Конечно, вы скажете, что это чистое безумие, и будете правы, потому что зло вообще безумно.
То, что дракон жесток и страшен, — это вроде
так и должно быть. Что он преисполнен самолюбования — это черта, на которую нередко не обращают
внимания, а напрасно: не всякий человек (это уже
про реальность) способен, дохнув на озеро, вскипятить его, не всякий будет уничтожать пламенем отдельных людей и целые толпы (впрочем, эту «слабость» восполнили напалмом; можно подумать, что
те, кто его изобрел и применяет, руководствовались
чисто драконьими представлениями о том, что можно и чего нельзя), но любить себя во вред окружающим, любоваться собой с такой неземной силой, что
о других и думать неохота, — это, увы, бывает.
Отметим, наконец, и общеевропейское убеждение
в крайнем корыстолюбии драконов. Они собирают
220 АЛЬФА И ОМЕГА МАРИНЫ ЖУРИНСКОЙ
сокровища, добывая их разбоем, и готовы испепелить всякого, кто, на их взгляд, на эти сокровища
посягает. А что они с ними делают? Да ничего —
лежат на них, исполненные чувством собственного величия. И еще им не свойственны какие-либо
добрые чувства даже к себе подобным; дракон дракону — дракон, два дракона вместе не уживаются:
один убивает и съедает другого.
Драконов в мировой литературе много; драконы
издавна привлекали к себе мысли и воображение
человека; о них писал преподобный Иоанн Дамаскин. Бывает, что драконы волею автора смешны,
как в рассказе Толкина «Фермер Джайлз из Хэма»,
но с ними все равно нужно держать ухо востро.
Урсула Ле Гуин описывает мир, куда драконы заброшены запретной человеческой магией и творят
зло, а в своем собственном мире они вроде бы даже
ничего (оставим на совести автора, хотя что-то тут
есть), да и людям иногда неожиданно помогают.
Один фольклорный дракон вроде бы раскаялся и отказался есть людей, но это нетипичный дракон, тибетский; очевидно, его склонили к ламаизму, хотя
выглядит это довольно неубедительно и производит
такое впечатление, как будто бы он ненароком начитался Толстого. Что ни говори, а осетинский дракон выказывает куда более высокий уровень художественной правды.
Пьесу Шварца ценят за убедительно показанную
концепцию: убитый дракон продолжает жить в тех
людях, которые были ему подвластны, и дракона
(будем говорить просто — грех) нужно убивать в каждом из них. (В более простом случае родственные
дракону многоголовые змеи от греческой Лернейской гидры до нашего Змея Горыныча отращивают
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]