Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Новая нормальность» и международные отношения от теорий к практикам. Монография
.pdf
Вестфальский мир 1648 г. как первый вариант практической реализации понятия «суверенитет»
крета об «изъятии кантонов из ведения имперских палат»1. Позднее это решение было подтверждено актами Мюнстерского и Оснабрюкского договоров. Так, в статье LXIII Мюнстерского договора,
определявшей порядок разрешения судебных споров между императором Священной Римской империи и подданными Швейцарских
кантонов, речь шла о судебном преследовании со стороны «Совета
Штатов Империи» жителей города Базеля и государств, входивших
в состав
Швейцарской конфедерации. Подобные действия со сторо-
ны имперских органов признавались неправомерными, поскольку
«…декретом от 14 мая прошлого года (1647 г. – О. К.) (император. –
О. К.) объявил упомянутый город Базель и другие Швейцарские кан-
тоны, так сказать, обладающими полной свободой и изъятием из
Империи; так что они никоим образом не подлежат судебным органам или решениям Империи»2. С целью предотвращения подобного
рода нарушений в будущем «было сочтено удобным включить то
же самое (подтверждение выхода Швейцарской конфедерации изпод юрисдикции императора Священной Римской империи. – О. К.)
в этот мирный договор и подтвердить его, и таким образом аннулировать все подобные процедуры и аресты (швейцарских подданных по приказу
императора или Совета Священной Римской импе-
рии. – О. К.)… в какой бы то ни было форме»3.
Что касается Голландии, то де-факто она была признана Испанией в качестве суверенной республики уже в 1609 г., когда между
Испанией и Республикой Соединенных провинций было подписано Антверпенское перемирие, завершившее период длительной
борьбы Нидерландов за независимость от испанских Габсбургов.
В 1629 г. военные действия возобновились, став частью Тридцатилетней войны, в которой Нидерланды участвовали на стороне
Франции и ее союзников. Ее итогом стало юридическое закрепление независимости Голландской республики.
1
Ван-Мюйден Б. История швейцарского народа / пер. с франц. Э. Л. Радлова.
СПб., 1900. С. 230.
2
Treaty of Westphalia; October 24, 1648 Peace Treaty between the Holy Roman
Emperor and the King of France and their respective Allies.
3
Ibid.
21
ГЛАВА 1
Договоры, подписанные в Вестфалии, формировали принципы
новой системы международных отношений, и, если государство их
принимало, оно признавалось членом международного сообщества, сохраняющим собственную культуру, власть, религию и внутреннюю политику, будучи защищенным международной системой от внешнего вмешательства.
Исходя из вышесказанного, можно сделать вывод о том, что
в тексте Вестфальского договора
, безусловно, были прописаны
новые правила международного миропорядка, основанные на
принципах «суверенитета» и «баланса сил». Возникновение этих
принципов явилось результатом длительной эволюции межг осударственных отношений и Тридцатилетней войны. Недостаточно
четкая трактовка определений и понятий в договоре, в том числе
понятия суверенитета, объясняется отсутствием юридического
опыта составления подобного рода документов и достаточной для
этого теоретической базы, а попытка «привязать» терминологию
XVII в. к современной, на наш взгляд, зачастую является основной
причиной разночтений в анализе Вестфальского трактата.
Заключение
Вестфальский мирный договор 1648 г., подписанный после
завершения Тридцатилетней войны, утвердил новые правила и
принципы европейского миропорядка, став первым в истории
международных отношений общеевропейским договором. Дискурс, развернувшийся в современной российской и зарубежной
историографии, в основном посвящен вопросу о том, можно ли
считать подписание Вестфальского мира началом становления
новой системы международных отношений, либо он явился всего лишь формальным закреплением сложившегося в Европе к
моменту окончания Тридцатилетней войны статус-кво. В рамках
данного дискурса обсуждается проблема становления понятий
«суверенитет» и «суверенное государство» в мировой политике.
Следует отметить, что как сторонники, так и противники признания Вестфальского мира как международного соглашения, положившего началу периоду взаимодействия суверенных государств в
22
Вестфальский мир 1648 г. как первый вариант практической реализации понятия «суверенитет»
рамках общеевропейской системы международных отношений, не
отрицают, что понятие «суверенитет» является ключевым в трактате. Можно согласиться с мнением ряда исследователей о том,
что практическая реализация принципа суверенитета и баланса
сил в поствестфальский период оказалась невозможной. При этом
следует подчеркнуть, что Вестфальский договор в данном случае
может быть рассмотрен в качестве
первого в истории международного права договора, формально построенного на основании этих
принципов.
23
Глава 2
РЕЖИМЫ СУВЕРЕННОСТИ ДЖОНА АГНЬЮ
Суверенитет довольно долго виделся и как источник, и как ответ на меж- и внутригосударственные кризисы. Среди политологов
наибольшее внимание уделялось отношениям между суверенитетом и политической властью, поскольку государственный суверенитет возник для усиления внутреннего порядка законным путем
и защиты от внешних угроз. Территориальность как основа власти
и влияния часто рассматривается и как один из базовых индикаторов государственности. Особенно использование территории для
политических, социальных и экономических целей представляется
как успешная стратегия для утверждения эксклюзивной юрисдикции, воплощенной в государственном суверенитете1. Однако традиционное понимание суверенитета как неограниченного и неделимого правления государства над территорией и населяющими ее
людьми нуждается в серьезной критической проверке2. Концепция
суверенитета развивалась вместе с современной государственной
системой. Ее институционализация оказала значительное влияние
на взаимодействие между политико-территориальными образованиями и в значительной степени закрепилась в современном географическом воображении. Разумеется, международная система,
основанная на суверенных принципах, так и не была реализована,
1
Agnew J. Sovereignty regimes: Territoriality and state authority in contemporary
world politics // Annals of the Association of American Geographers. 2005. Vol. 95,
No. 2. P. 437–461. URL: https://doi.org/10.1111/j.1467-8306.2005.00468.x.
2
Murphy A. B. The sovereign state system as political-territorial ideal: historical
and contemporary considerations // State sovereignty as social construct, ed.
T. J. Biersteker and C. Weber. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 1996.
P. 81–120.
24
Режимы суверенности Джона Агнью
а ускоряющаяся глобализация, рост мобильности и революция в
технологиях коммуникации беспрецедентным образом ставят под
сомнение функциональное значение суверенитета. Тем не менее
де-юре и концептуально влияние суверенитета остается сильным,
о чем свидетельствует все: от продолжающегося влияния национализма на человеческое воображение до того, как проекты, якобы
призванные выйти за рамки норм
современной государственной системы (например, объединение Европы), остаются тесно связанными с суверенными территориальными идеями и представлениями.
А. Онг посвящает одну из самых интригующих частей книги
«Гибкое гражданство» судьбе национального государства в транснациональном мире. Онг считает, что анализ отношений государства с транснационализмом не обязательно должен быть «победой
или поражением», «когда... национальное государство проигрывает [или даже выигрывает] глобальную торговлю...»1. Она вводит
понятие «зоны градуированного суверенитета», чтобы отразить,
как национальное государство перестраивается в транснациональном мире2. Чтобы «отвечать на вызовы глобальных рынков и наднациональных организаций», правительства государств должны
предоставлять определенные привилегии или применять жесткое
обращение к отдельным этнически маркированным народам или
определенным зонам внутри «национального государства». Однако концептуальная связь между суверенитетом и территориальностью государства подвергалась менее систематическому анализу3.
Имплицитно все утверждения о государственном суверенитете как
квинтэссенциальной форме, которую принимает политический авторитет, связаны с утверждениями о различении строго ограниченной территории от внешнего мира и, таким образом, фиксации
территориального охвата суверенитета. Однако эффективный суверенитет не обязательно так четко является территориальным.
1
Ong A. Flexible citizenship: The cultural logics of transnationality. Durham, NC:
Duke University Press, 1999. P. 14.
2
Ibid. P. 214–239.
3
Murphy A. B. Op. cit.; Biersteker T. J. State, sovereignty, territory // Handbook of
international relations / ed. W. Carlsnaes. London: Sage, 2002. P. 208–226.
25
ГЛАВА 2
В своей эпохальной работе о суверенитете и территориальности
А. Б. Мерфи1 проводит различие между суверенитетом де-юре и
де-факто. Это различие, однако, обязательно подразумевает, что
на самом деле существует чистый суверенитет де-юре, от которого
де-факто суверенитет является отклонением или аномалией.
Если говорить более конкретно, то влияние глобализации на
государства ощущается не только в том вызове, который она бросает всему миру или авторитету других государств по конкретным
вопросам, но и в ее последствиях для территориализации суверенитета. Например, всемирный взрыв негативных внешних экологических последствий не уважает международные границы; валюты, которые долгое время считались знаками государственного
суверенитета, все больше денационализируются; многие люди
имеют гражданство нескольких государств; границы становятся все более проницаемыми для потоков мигрантов и беженцев
без государственного регулирования; сети знаний и инноваций
больше не чтят национальные границы; все труднее установить
государственное происхождение большого количества товаров
в мировой торговле, поскольку транснациональные корпорации
координируют свою деятельность в разных странах. Все труднее
установить государственное происхождение большого числа товаров в мировой торговле, поскольку транснациональные корпорации координируют свою деятельность в нескольких местах
в разных странах. Иными словами, эффективный суверенитет не
обязательно обусловлен и определяется строгими и фиксированными территориальными границами отдельных государств. Переопределение политической власти географически сложными
способами говорит о необходимости изменить условия дебатов о
суверенитете.
Дж. Агнью предлагает модель суверенитета, альтернативную
доминирующей, идентифицируя четыре режима суверенности, которые являются результатом различных комбинаций центральной
государственной власти (легитимная властная модель), с одной
1
Murphy A. B. Op. cit.
26
Режимы суверенности Джона Агнью
стороны, и степени политической территориальности (управление инфраструктурной властью), с другой. Два главных вывода,
сделанных на основе последних исследований в области политической географии и других областях, заключаются в том, что
суверенитет не является ни территориальным по своей сути, ни
исключительно государственным. Под режимом Дж. Агнью подразумевает систему правил, а
не просто некоторую разновидность
международного протокола или соглашения между принципиально равными государствами1.
Вопрос о территориальном суверенитете де-юре важен не
только потому, что глобализация бросает вызов политическому
первенству государства, но и потому, что уравнение государства с
суверенитетом неотъемлемо от того, как рассматривалась политика в целом и демократия в частности в современную эпоху. С одной
стороны, демократия исторически зависит от государства-нации –
государства, опирающегося на единую национальную идентичность. Демократия и народный суверенитет выросли вместе после
американской и французской революций. Агнью неоднократно
повторяет мысль о том, как совещательный характер демократии
в процессе ее развития, по-видимому, требует территориального
примыкания граждан и что ее символическое содержание опирается на общие территориальные истории борьбы и социальной организации2.
В традиционном политическом дискурсе суверенитет – это о
центральной государственной власти. Это отношения, в которых
представитель государства может отдавать приказы, которые добровольно выполняются теми, над кем государство претендует
на власть. В типичной истории такой «внутренний» суверенитет
требует источника власти (царская власть, нация, народ в правительстве и т. д.), который эффективно действует на территории
государства. Таким образом, в явном виде суверенитет рассматри-
1
Agnew J. Sovereignty regimes: Territoriality and state authority in contemporary
world politics. P. 437.
2
Agnew J. Making political geography. London: Arnold, 2002.
27
ГЛАВА 2
вается как государственный и территориальный. Доминирующие
в настоящее время идеи о государственном суверенитете основываются на более старых представлениях, в которых суверенитет
ассоциировался с физической фигурой монарха. В то же время и
в той же истории суверенитет имеет внешнее измерение. Любое
государство должно быть признано в качестве суверенного другими государствами
, чтобы считаться таковым. Такое признание
подразумевает формальное равенство между государствами, в котором ни одно из них не может осуществлять власть над другими.
Юридический, или легальный, суверенитет, таким образом, обеспечивает необходимое географическое условие для функционирования внутреннего суверенитета: жесткое разграничение между
иерархией, осуществляемой государством на своей территории, и
анархией, которая царит за ее пределами. С этой точки зрения государственный суверенитет можно понимать как абсолютную территориальную организацию политической власти. В большинстве
случаев под суверенитетом понимается принцип «или – или»: государство либо обладает, либо не обладает суверенитетом.
Традиционная история основана на придании государству онтологического и морального характера, эквивалентного характеру
индивидуального человека в классическом либерализме. Таким
образом, государство рассматривается как «данность». Оно укоренено в грамматике фиксированных границ и идентичностей. Как
натурализованный абстрактный индивид, государство приобрело
индивидуальность, которая впоследствии подкрепляет его особый статус в качестве локуса суверенитета. Такое изображение
государства особенно убедительно, поскольку моральная претензия, приравнивающая автономию отдельного человека к автономии государства, маскируется естественной претензией, которая
выдвигается от имени государства как индивида. Таким образом,
историческая конструкция государственности как особого типа
политического предприятия получает трансцендентальный переворот. Суверенное государство превозносится как единственное
решение и проблемы человеческой агрессии, путем вытеснения
ее с территории государства в сферу межгосударственных отно-
28
Режимы суверенности Джона Агнью
шений, и проблемы организации экономической жизни, путем использования своих уникальных качеств для конкуренции в рамках
глобального разделения труда
1
.
Дж. Агнью выстраивает типологию основных способов осуществления суверенитета с учетом: 1) его социального устройства; 2) связи с иерархическим подчинением; и 3) развертыванием
в территориальных и нетерриториальных формах. Два основных
измерения типологии определяются относительной силой центральной государственной власти (государственная деспотическая
власть) на одной оси и ее относительной консолидацией в государственной территориальности (государственная инфраструктурная
власть) на другой. Первое предполагает суждение о том, в какой
степени государство приобрело и поддерживает эффективный и
легитимный аппарат правления. Последнее относится к тому, в
какой степени предоставление общественных благ и функционирование рынков регулируются государством и ограничены территориально. Рассматриваемые как социальные конструкции, эти
измерения определяют степень
государственной автономии и степень, в которой она на практике носит территориальный характер.
Пересекающиеся континуумы, а не дискретные категории, эти два
измерения определяют четыре крайних случая, которые могут
быть идентифицированы как идеальные типы.
Из четырех показательных примеров классический пример
наиболее близок к истории, которую часто рассказывают о государственном суверенитете, хотя и здесь возможны осложнения
(например, в случае с Гонконгом и Тайванем для Китая). Речь идет
о деспотической и инфраструктурной власти, которая все еще в
значительной степени развернута в пределах ограниченной государственной территории (даже если она все больше зависит
от прямых иностранных инвестиций и зарубежных рынков для
экспорта), и о высокой степени эффективной центральной госу-
1
Inayatullah N., Rupert M. E. Hobbes, Smith and the problem of mixed ontologies //
The global economy as political space / ed. S. Rosow, N. Inayatullah, M. E. Rupert.
Boulder, CO: Lynne Rienner, 1994. P. 61–85.
29
ГЛАВА 2
дарственной политической власти. Современный Китай является
хорошим примером.
Второй случай больше всего напоминает историю, в которой подчеркивается иерархия в мировой политике, но с сетевым
охватом над пространством, а также прямой территориальный
контроль. Этот империалистический режим во всех отношениях является полной противоположностью классическому случаю.
Мало того что центральная государственная власть
находится под
серьезным вопросом из-за внешней зависимости и манипуляций,
а также коррупции и хронической бесхозяйственности, территориальная принадлежность государства также подвержена сепаратистским угрозам, риску местных мятежей и слабой инфраструктурной интеграции. Инфраструктурная власть слаба или вовсе
отсутствует, а деспотическая власть часто фактически находится
в руках внешних сил (включая
международные институты, такие
как Всемирный банк, а также отдаленные, но более могущественные государства). Она империалистична, если также зависит от
согласия и сотрудничества местных элит, поскольку практика суверенитета неизбежно связана с зависимым политико-экономическим статусом, в котором пребывают многие государства в таких
регионах, как Ближний Восток, Африка к югу от Сахары.
Третий режим – интегративный, представленный здесь Европейским союзом. В этом случае суверенитет сопряжен со сложностями, связанными с сосуществованием различных уровней или
ярусов власти, и отличительными функциональными областями,
которые представлены на разных уровнях, от общеевропейского
до национально-государственного и субнационально-регионального. Однако территориальный характер некоторых инфраструктурных полномочий трудно отрицать (возьмем, к примеру, Единую
сельскохозяйственную политику), даже если центральная государственная власть как для всего ЕС, так и для стран-членов слабее,
чем в те времена, когда каждое из государств было независимым.
Наконец, четвертый режим – глобалистский. Лучший пример
этого – эффективный суверенитет, осуществляемый США в пределах и за пределами своих номинальных национальных границ,
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]