Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Языковое взаимодействие автора и читателя в эссеистическом дискурсе. Монография
.pdf
31
Если в рамках литературной коммуникации аналогом говорящего служит
не автор, а повествователь, то аналогом слушающего должен быть не сам читатель, а его представитель. Фигура читателя возникает в представлении смысла
всякий раз, когда оказывается, что «повествователь не является последней инстанцией в его художественной композиции». Различаются внутренний адресат
и внешний читатель. В нарративе, в его основном, описательном корпусе
«внутренний адресат в норме отсутствует и появляется в лирических и риторических отступлениях, причем это внешний адресат» [Падучева, 1996, с. 209].
В выборе темы текста играет значительную роль то, «как эта тема будет
встречена читателем». Под словом «читатель» вообще понимается довольно
«неопределенный круг лиц, и часто писатель не знает отчетливо, кто именно
его читает. Между тем расчет на читателя всегда присутствует в замыслах писателя. Расчет на отвлеченного читателя формулируется понятием «интерес»
[Томашевский, 1999, с. 176-177].
М.М. Бахтин рассматривает восприятие произведения/текста как его
«внутреннее интонирование, но основные и наиболее тонкие акценты этой
внутренней интонации осуществляются в выборе и расположении материала»
[Волошинов, 2000, с. 510]. По его мнению, оно «обычно восполняет позицию
автора до полной ценностной вненаходимости и вносит еще более существенные и завершающие трансгредиентные моменты» [Бахтин, 2000а, с. 186]. Процесс понимания текста в его концепции диалогичен: «Всякое понимание чревато ответом и в той или иной степени его порождает». Внимание к тексту амбивалентно и целостно: «Пассивное понимание значений слышимой речи – только абстрактный момент реального целостного активно-ответного понимания,
которое и актуализируется в последующем реальном громком ответе» [Там же,
с. 260].
Читательское восприятие/понимание текста не просто абстракт: «параметрированный адресат предстает перед писателем как некий сгусток общественных отношений, т.е. как другая личность. <…> Потребность в адресате у
автора связана не с коммуникативной задачей речевого акта, а обусловлена по-
32
требностью общения и вытекает из сущности литературы [Степанов Г.В., 1984,
с. 26].Таким образом, читатель антропоцентричен (представляет собой центр
коммуникации/адресации текста) и имеет онтологическое обоснование.
Г.В. Степановым выделяются реальный адресат (нададресат) – читатель конкретной исторической эпохи / социальной ситуации и собственно читатель –
субъект, извлекающий из текстов настоящего и прошлого в первую очередь «те
компоненты, которые воспринимаются им как идеал или программа будущего»
[Там же, с. 27]. Г. Гадамер определяет «хороший вкус» читателя как тип восприятия текста, при котором «все утрированное избегается так естественно, что
эта реакция, по меньшей мере, непонятна тем, у кого нет вкуса. <…> Вкус – духовная способность к различению» [Гадамер, 1988, с. 79-80]. В этом и проявляется, по нашему мнению, концепция «идеального читателя».
Трудность понимания текста, а, следовательно, и уровень читателя зависит от содержания текста, в частности от того, «какую вероятность имеет тот
или другой элемент» [Лурия, 1998, с. 253].
Р. Барт определяет границы исследовательского дискурса читателя: «задача состоит в том, чтобы описать код, при посредстве которого повествователь
и читатель обозначиваются на протяжении всего процесса рассказывания».
Знаки читателя, по его мнению, «более сложны, чем знаки повествователя.
Действительно, когда рассказчик перестает «изображать» и приступает к изложению фактов, прекрасно известных ему самому, но неизвестных читателю,
возникает читательский знак: ведь нет никакого смысла в том, чтобы рассказчик сам себя информировал о том, что ему и без того известно [Барт, 2000, с.
220]. Такие коды определяются им как «ассоциативные поля, сверхтекстовая
организация значений, которые «навязывают представления об определенной
структуре; код <…> принадлежит главным образом к сфере культуры <…>, это
определенные типы уже виденного, уже читанного, уже деланного, <…> конкретная форма этого «уже» [Барт, 1994а, с. 455-456].
В процессе литературной адресации/коммуникации получатель «декодирует текст и получает исходное сообщение». Текст выступает как средство
33
коммуникации, «техническая упаковка сообщения, в котором заинтересован
получатель» [Лотман, 2000а, с. 157]. Прагматическая цель текста – адекватная
передача некоторого сообщения. Ю.М. Лотманом выделяются следующие
функции текста как средства коммуникации: 1) творческая функция (генератор
новых текстов); 2) функция памяти (носитель/«конденсатор» культурной памяти); 3) функция реконструкции (восстановление прежних смыслов, предшествующих текстов) [Там же, с. 158-162].
Текст и его аудитория (адресат) взаимно активны: «текст стремится уподобить аудиторию себе, навязать ей систему кодов, аудитория отвечает ему тем
же. По нашему мнению, условием контакта с собеседником является наличие с
ним общей культурной памяти. Характер контакта текста и читателя, повествователя и читателя зависит от стилистического своеобразия текста: «в реальном
речевом акте употребление тем или иным его участником средств официального или интимного языков определено его внеязыковым отношением к партнеру» [Там же, с. 207]. Вступая в коммуникацию, читатель становится активным
участником текста, при этом не переставая оставаться реальным человеком. В
процессе такой игры автор способен произвольно менять объем читательской
памяти, пополняя коммуникативный опыт реципиента.
Читатель восстанавливает полноту сообщения в тексте на основе «знания
кода и принципов кодирования». Сам процесс декодирования усложняется тем,
что «читатель не полностью знает код автора, ему приходится о нем догадываться, а иногда проделывать нечто напоминающее дешифровку секретных сообщений, т.е. догадываться о смысле тех или иных его частей, сопоставляя их с
основным текстом» [Арнольд, 1974., с. 7]. Читатель не может быть «эмоционально и интеллектуально тождествен писателю, даже если он является его современником и соотечественником» [Там же, с. 6].
И.В. Арнольд выделяет следующие типы читательских знаков: 1) кон-
вергенция – пучок стилистических приемов, объединенных общностью функции; 2) сцепление – появление парадигматически эквивалентных элементов в
синтагматически эквивалентных позициях; 3) Полуотмеченные структуры –
34
структуры с нарушением лексической/грамматической сочетаемости элементов; 4) Обманутое ожидание – появление элемента низкой предсказуемости на
фоне усиления ожидания совсем другого элемента; 5) Тематическая сетка –
система повторяющихся в тексте значений, выраженных повторами слов, схем,
образов и тем [Там же, с. 17-18].
М. Риффатер выделяет такую текстуальную конструкцию, как «средний
читатель». Это группа информантов, «используемая для каждого стимула или
для всей стилистической последовательности. Метаязык среднего читателя –
фрагментированный, заимствованный из категорий риторики (метафора, гипербола и т.п.)» [Риффатер,1980, с. 80-81]. Метаязыковая субстанциональность
среднего/среднестатистического читателя детерминируется стилистическим
контекстом – лингвистической моделью, «которая внезапно нарушается непредсказуемым элементом» [Там же, с. 87]. Функция стилистического контекста состоит в том, чтобы «добавить новые значения, зависящие от комбинаторных приращений смысла» [Арнольд, 1974, с. 75].
Наличие приращенных (скрытых) смыслов, по мнению Л.А. Исаевой,
есть «часть эстетического замысла автора». Приращения значений языковых
единиц могут носить внетекстовый (экстралингвистический характер), то есть
их понимание должно быть основано на особой «культурной парадигме», «вертикальном контексте» (общему фонду знаний интерпретатора текста). В этом
случае имеем дело с «несобственно-лингвистическими способами выражения
скрытых смыслов» [Исаева, 1999, с. 31-33].
Л.М. Левидов считает возможным выстроить процедурный метаязык,
описывающий стратегии чтения, который представляет собой вид некоего
двухступенчатого герменевтического круга (формула «понимание + интерпретация»): 1) «от фабулы к сюжету» (желание читателя узнать, что произошло на
самом деле); 2) «от живого содержания к абстрактному мышлению» (от текста
к тождественным ему затекстовым структурам) [Левидов, 1983, с. 25].
Текст – это потенциальный план, на основе которого читатель в ходе взаимодействия с ним выстраивает связный, целостный объект. Смыслообразова-
35
ние в тексте – это «переживаемое читателем воздействие, а не первозданный и
предсуществующий чтению объект». Нормы и ценности читателя меняются
вследствие процесса чтения. Ожидания реципиента/читателя зависят от уже
прочитанного раньше – не только в тексте, который мы читаем сейчас, но и в
других текстах, а «непредвиденные события заставляют нас пересматривать
свои ожидания и по-новому интерпретировать уже прочитанное, все читанное
ранее до сих пор, и в данном тексте и в других». Чтение развивается сразу в
двух направлениях – вперед и назад: «критерий связности лежит в основе постоянного пересмотра смысла, благодаря которому наш читательский опыт получает ценностное значение» [Компаньон, 2001., с. 175]. Автор никогда вполне
не устраняется из своего произведения, но всякий раз оставляет там своего заместителя – это и есть имплицитный автор. У имплицитного автора в тексте
есть партнер: автор «конструирует» своего читателя, подобно тому, как конструирует свое второе «я», и наиболее успешным является такое чтение, при
котором двум конструированным «я», авторскому и читательскому, удается
прийти к согласию. В каждом тексте есть «заранее оборудованное, обустроенное автором и дополнительным по отношению к автору место для читателя.
Здесь имплицитный автор обращается к имплицитному читателю (или повествователь к адресату), закладывает основы их соглашения, задает условия
вступления реального читателя в книгу» [Там же, с. 177]. Имплицитный читатель – это роль, отводимая реальному читателю текстуальными конструкциями, его своеобразный «текстовый след». Акт чтения, основанный на фигуре
имплицитного читателя, состоит в конкретизации схематических установок
текста, т.е. <…> в создании образов персонажей и событий, в заполнении лакун
в повествованиях и описаниях, в образовании связной структуры из разрозненных и неполных элементов. А. Компаньон выделяет три критерия оценки имплицитного читателя: 1) репертуар («комплекс социальных, исторических,
культурных норм, привносимых читателем как необходимый багаж для своего
чтения»), который может быть и у читателя, и у текста; 2) горизонт читатель-
ского ожидания (комплекс условий, «образующих компетенцию читателя (или
36
целого класса читателей) в определенный момент, система норм, характеризующих собой конкретно-историческое поколение»); 3) жанр произведе-
ния/текста [Там же, с. 179-186].
Ю. Кристева, представитель французского постструктурализма, определяет чтение как «некоторое агрессивное соучастие и активное присвоение чужого». Читатель превращается в активного соавтора.
Текст определяется Ю. Кристевой как поле методологических исследований, где понятие «автор» трансформируется в понятие «субъект повествования» (С), а «читатель» – «получатель» (П). В этой связи семиозис повествовательной перспективы строится следующим образом: 1) получатель является
«двояко ориентированным субъектом чтения»: по отношению к тексту он
играет роль означающего (П1), а по отношению к субъекту повествования –
роль означаемого (П2); 2) получатель как воплощенная диада П1-П2 является кодовой системой текста, субъект повествования становится тоже, в свою
очередь, «кодом, не-личностью, анонимом (автором, субъектом повествования),
опосредуемым с помощью местоимения «он»; автор с этой точки зрения своеобразным «нулем», точкой перехода С в П; 3) «персонаж (он) как раз зарождается в лоне анонимности, поля, где пребывает автор»; «на более поздней стадии
персонаж становится именем собственным (И)»; 4) конституирование персо-
нажа делает возможным расщепление С на Свп (субъект высказыванияпроцесса) и Свр (субъект высказывания-результата).
Далее на основании семиозиса повествовательной перспективы строятся
типы повествовательных дискурсов:
1. Совпадение Автора (ноля («»)) с Свр (означающее – , означаемое –
Свр) – повествование от 3-го лица.
2. Совпадение Свп с Свр (означающее – Свп, означаемое – Свр) – повество-
вание от 1-го лица.
3. Совпадение П с Свр (означающее - П, означаемое – Свр) – повествова-
ние от 1-го лица.
37
4. Совпадение П и Свп с Свр (означающее – (П + Свп), означаемое – Свр) –
повествование от 1-го лица – игра повествовательными типами (игровой дискурс) [Кристева, 2000, с. 490].
Ю. Борев, как систематизатор идей рецептивной эстетики, сформулировал следующую концепцию текста и читателя: 1) художественное произведение
не равно себе. Его текст не меняется, но смысл изменчив; 2) восприятие произведения идет в режиме диалога – это диалог читателя и текста; 3) автор сосредоточивает и запечатлевает в тексте свой жизненный опыт и бросает его
навстречу жизненному опыту реципиента; 4) смысл произведения рождается в
акте рецепции, поэтому исторически изменчив и зависит от эпохи, от индивидуальности воспринимающего и его принадлежности к той или иной рецептивной группе; 5) характеристиками опыта читателя являются: историческая,
групповая и индивидуальная. Ими определяется смысл и сам онтологический
статус произведения (его социальное положение, рейтинг, бытие в обществе);
6) историческая изменчивость смысла и онтологического статуса произведения
– закономерность художественного процесса [Борев, 2002, с. 22].
Таким образом, опираясь на вышеописанные данные, делаем следующие
выводы:
1) Процесс чтения текста является коммуникативным, где активную по-
зицию занимает получатель, выступая в качестве смыслопорождающего центра.
2) Читательский опыт может быть ограничен как исторической эпо-
хой/социальной ситуацией (нададресат, реальный читатель), стилистическим
контекстом (средний читатель), так и неограничен ничем вообще, будучи способен иллюстрировать идеальные модели будущего в текстах настоящего и
прошлого (идеальный читатель). Данные типы читательского опыта можно
назвать в совокупности имплицитным читателем, противопоставленным так
называемому реальному читателю-индивиду. Данную типологию считаем
внешней.
38
3) Имплицитный читатель представляет собой амбивалентную структу-
ру, состоящую из трех ядерных диалогических оппозиций: а) читатель – текст
(означающее имплицитного читателя), б) автор – читатель (означаемое имплицитного читателя), в) читатель-история («плавающее», означающее имплицитного читателя, своеобразный культурно-исторический детерминант внешнего
реципиента).
4) Различные типы имплицитных читателей предполагают различные
подходы к их изучению (различные стратегии понимания/интерпретации): 1)
конкретно-исторический; 2) социологический (нададресат, реальный читатель);
3) лингвистический (средний читатель); 4) лингвофилософский (идеальный читатель).
5) При интерпретации имплицитного читателя возможна классификация
читательских знаков в тексте, которые представляют собой особый вид скры-
тых смыслов: 1) репертуар текста/репертуар читателя; 2) горизонт читательского ожидания; 3) жанр текста; 4) конвергенция; 5) сцепление; 6) полуотмеченные
структуры; 7) тематическая сетка.
6) На основе повествовательной перспективы текста, по Ю. Кристевой,
считаем возможным выстроить имплицитную перспективу чтения текста, внутреннюю типологию имплицитных читателей:
1. Повествование от 3-го лица. Повествователь – прагматический субъ-
ект-невидимка, читатель занимает позицию активного слушателя в лирических
отступлениях. Контакт адресанта и адресата текста зависит от репертуара и
коммуникативной компетенции читателя. Активно-рецептивный тип читателя в описательном фрагменте текста.
2. Повествование от 1-го лица. Повествователь принадлежит тексту, чи-
татель занимает позицию слушателя, иногда совпадающую с точкой зрения
рассказчика, иногда – нет. Повествование субъективно, компетентный читатель
понимает, что есть и конечная инстанция текста – автор. Активно-
рефлектирующий тип читателя.
39
3. Повествование от 1-го лица. Повествователь принадлежит тексту, чи-
татель занимает не только позицию активного слушателя, но и способен на ответную реплику. Это «самоотчет-исповедь» (термин М.М. Бахтина), ориентированная на активное взаимодействие. Активно-деятельностный тип читателя в лирических и риторических отступлениях.
4. Повествование от 1-го лица – игра повествовательными типами (игро-
вой дискурс). Повествователь принадлежит не тексту, а культурному интертексту. В качестве речевого партнера автор стремится выбрать компетентного
читателя, способного реконструировать предыдущие тексты и культурные
традиции.
«Смерть Автора» как методологическая проблема структурализма и
постструктурализма. Структурализм как парадигма научного сознания в по-
следнее время требует пристального методологического изучения. По мнению
Н.С. Автономовой, структурализм «не был ни школой, ни совместно принятой
программой». С другой стороны, он содержал «целый пласт философской и
общеметодологической проблематики», который дал во многом импульс развития социально-гуманитарного знания двадцатого века. Иными словами, это была «общая методология, имеющая общие философские предпосылки» [Автономова, 2008, с. 29].
С теоретической точки зрения, структурализм – это единство следу-
ющих параметров-антиномий: 1) не уточнение формальных принципов построения знания, а расширение плана его содержания; 2) не очищение субъективности от объекта, а очищение объективности от субъекта [Там же, с. 36].
Методология структурализма как общая стратегия направлена на то,
чтобы, «налагая языковые мерки на самые различные объекты культуры, на
самые различные образования, бессознательно представленные в сознании
(культурном и коллективном), получить их объективный образ» [Там же, с. 36].
При этом методологическими принципами структурализма можно считать следующие: 1) принцип «структурного объяснения» объектов гуманитарного
40
знания; 2) представление о бессознательном характере структуры [Коси-
ков, 2000, с.10].
Первый принцип заключается в том, чтобы «не только в представлении
целесообразности целостности объекта, но и в раскрытии дорефлексивного,
бессознательного характера этой целесообразности». Второй же опирается на
представление о формообразующем механизме, порождающем «все продукты
социально-символической деятельности человека». Иными словами, это методологический конструкт, предоставляющий собой категориальную сетку, упорядочивающую «любое фактическое «содержание», но сама этого содержания
не имеющую» [Там же, с.16].
По справедливому замечанию Г.К. Косикова, структурный подход в методологии науки требует различать в любом культурном феномене два уровня:
1) явный, или «поверхностный», данный в непосредственном наблюдении и 2)
неявный, или «глубинный», собственно структурный [Там же, с.17]. Таким образом, такое двух уровневое восприятие феноменов говорит об частом использовании в рамках парадигмы метапринципа бинарности.
По мнению Ролана Барта, целью любой структуралистской деятельности
является «воссоздание «объекта» таким образом, чтобы в подобной реконструкции обнаружились правила функционирования («функции») этого объекта». Человек эпохи структурализма «действительность, расчленяет ее, а затем
воссоединяет расчлененное», но при этом рождается «что-то новое», или модель [Барт, 1994г, с. 254].
Базовым понятием структурализма является понятие структуры как
«инвариантно-статичного, замкнутого в себе и императивного по отношению к
своим пользователям целого, обладающего уровневой организацией и образованное конечным числом составляющих правил и их комбинирования, поддающихся систематизации и инвентаризации» [Косиков, 2000, с..16]. Это и многие другие понятия структурализма подверглись методологической ревизии
представителями направления-преемника - постструктурализма.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]