Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Языковое взаимодействие автора и читателя в эссеистическом дискурсе. Монография
.pdf
21
тов; 2) интенциональность Текста проявляется в проблемно-объектном комплексе «Текст-Метатекст», который поаспектно разводит понятие субъекта текста (Субъект-1 – Тема текста, Субъект-2 – Логический субъект, субъект высказывания, не принадлежащий основному Тексту); 3) единство проблемнообъектного комплекса «Текст-Метатекст» обеспечивается наличием в тексте/дискурсе модальных операторов, глаголов-перформативов и семантических
универсалий, выражающих связность целостного концептуализированного объекта.
Среди последних работ, обобщающих метапроблемы филологической методологии, следует выделить статью А.Г. Гурочкиной «Метаязык, метакоммуникация, метатекст (к объему содержания понятий)» (2009), в которой с использованием системного подхода предлагается типология метатекстов, в основе классификации которых лежит сочетание структурно-композиционного и
функционального принципов (метатекст как единица, внеположная основ-
ному тексту, как дискурс, детерминирующий другой дискурс): 1) метатексты-интродукции (предисловия и послесловия); 2) метатексты-дескрипции (аннотации, рефераты, авторефераты и др.); 3) анализирующие метатексты (рецензии, отзывы, литературно-критические статьи и др.); 4) комментирующие метатексты (комментарии, разъяснения, примечания); 5) пародийные метатексты
(«переосмысленные в юмористическом или сатирическом ключе исходные тексты») [Гурочкина, 2009, с. 55-56]. Т.А. Клепикова для обозначения динамической, функциональной природы Текста и Метатекста как когнитивных образований предлагает термин лингвистической метарепрезентации как способ-
ности языка «фиксировать рефлексию относительно содержания когнитивных
процессов (памяти, мнения, знания, эмоциональнального отношения, речи)»
[Клепикова, 2009, с. 58]. Другим смежным понятием, раскрываемым Т.А. Клепиковой, стало понятие метакогниции как свойственной высокоорганизованному сознанию функции «мониторинга и контроля результатов основных когнитивных процессов (то есть когниция о когниции)» [Там же, с. 62]. Ею выделяется ряд процессов метамышления, конституирующих мышление как тако-
22
вое: 1) постоянные знания человека о мыслительных задачах, процессах, стратегиях; 2) знания о состоянии, содержании, пределах собственного мышления в
определенный момент времени; 3) регуляция и контроль процессов и стратегий
мышления; 4) сознательные эмоции, сопровождающие процесс познания [Там
же, с. 63]. Таким образом, общая методология и принципы концептуализации
объекта, предложенные Анной Вежбицкой, нашли свое подтверждение, расширение и развитие в когнитивных исследованиях последних лет. Метапроблематика как таковая позволяет интеллектуализировать любой познавательный процесс, позволяя индивиду рефлексировать по поводу собственного «Я» при помощи лингвистических конструктов, репрезентирующих бытие Другого в
структуре сознания субъекта.
Позиция автора в системе текста. Проблема образа автора является
одной из центральных в филологических взглядах В.В. Виноградова.
«Исходной реальностью филологии», по его мнению, является текст, который
организован монологически, а диалог, который имеет место в тексте, подчинен
монологу: «Художественная проза, являя монологическую речь, перерезанную
диалогами, представляет сложное типологическое многообразие монологических конструкций и их смешанных форм» [Виноградов, 1997, с.170]. Центром
текста, точкой его отсчета является текстовая категория, которая определена
Виноградовым как «образ автора» и понимается как «цементирующая сила»,
она «связывает все стилевые средства в цельную словесно-художественную
систему», это «внутренний стержень, вокруг которого группируется вся
стилистическая система произведения» [Виноградов, 1963, с. 92]. «Образ,
складывающийся или созданный из основных черт творчества», «воплощает в
себе и отражает иногда также и элементы художественно преобразованной им
биографии» [Виноградов, 1971, с. 113]. В.В. Виноградовым дифференцируется
понимание образа автора и смежных с ним понятий следующим образом:
1. Образ автора и субъект речи: «Образ автора – это не простой субъект
речи, чаще всего он даже не назван в структуре художественного произведения.
Это концентрированное воплощение сути произведения, объединяющее всю
23
систему речевых структур персонажей в их соотношении с повествователем,
рассказчиком или рассказчиками и через них являющееся идейностилистическим фокусом целого» [Виноградов 1971, с. 118].
2. Образ автора и «я» художественного произведения: «Всякое «я»
художественного произведения – образ. И его функция – двойственна: оно
одновременно и имя субъекта и местоимение, так как является лишь мнимым
знаком единства этого субъекта. Ведь «я» определяется лишь предикатами, а не
своим номинативным содержанием» [Виноградов, 1971, с. 128].
М.М. Бахтин представил совершенно иную, нежели В.В. Виноградов,
концепцию автора и прочтения авторского текста. Научно-теоретической базой
для рассмотрения данной проблемы явились его философские и эстетические
взгляды. Т.Б. Длугач отмечает, что «идеи М. Бахтина общепризнаны, но в 70х годах они воспринимались как сомнительная, хотя и единственно работающая
критика гегелевской теории прогресса, как теория, дающая совершенно новое
представление о взаимодействии культурных эпох» [Длугач, 2010, с. 154-166].
Самоценность методологии М.М. Бахтина, которая не была оценена при жизни,
заключается в его культурологической заданности, интегративности подходов
по отношению к объекту. Язык его работ завораживает, а синтаксические конструкции заставляют с беспрекословностью пациента следовать тому, что
предписано.
Авторский текст, по М.М. Бахтину, понимался как диалогический,
автор – диалектически: «носитель напряженно активного завершенного целого,
целого героя и целого произведения, трансгредиентного каждому отдельному
моменту его» (под трансгредиентностью Бахтин понимает
«вненаходимость»). Такое диалектическое понимание Бахтиным автора
сложилось под влиянием философской проблемы существования Другого,
понимаемой и как целое художественной реальности, и как целое персонажа,
вненаходимые автору. Текст, по Бахтину, полифоничен и, следовательно,
многозначен. Сознание автора есть объемная семиологическая сфера,
24
представляющая собой «сознание сознания», т.е. объемлющее сознание героя и
его художественного бытия [Бахтин, 2000 а, с. 39-40].
М.М. Бахтиным выделяется два основных свойства автора: эстетическая
объективность (категория, центром которой является «целое героя и
относящиеся к нему события» и которая включает в себя и познавательноэтическую ценность текста) и эстетическая самообъективация, чье
определение автор дает в виде развернутого ответа:
«Взглянув на себя глазами другого, мы в жизни снова всегда
возвращаемся в себя самих, и последнее, как бы резюмирующее, событие
совершается в нас в категориях собственной жизни. При эстетической
самообъективации автора-человека в героя этого возврата в себя не должно
происходить: целое героя для автора-другого должно остаться последним
целым, отделить автора от героя – себя самого должно совершенно нацело, в
чистых ценностях для другого должно определить себя самого, точнее, в себе
самом увидеть другого до конца » [Там же, с. 43-44]. Иначе говоря, М.М.
Бахтин постулирует обратимость самообъективации в реальной жизни и
необратимость самобъективации эстетической.
А.А. Фаустов в своей работе «К вопросу о концепции автора в работах
М.М. Бахтина» говорит о том, что Автор у Бахтина принимает характтер
триады: «биографический автор - первичный автор - вторичный автор» [Фаустов, Интернет-ресурс]. В этом случае Автор-1 – это «участник эстетического
события, в котором встречаются в одной точке художник, не зависящая от него
ценностная реальность и читатель, тоже взятый не как реальное лицо, а как
внутренний объект художественного акта», Автор-2 – его «образует авторская
позиция, воплощенная в сюжетно-композиционной, пространственновременной и жанровой структуре текста», а Автор-3 – реальный или фиктивный автор, воплощенный в своей биографии/биографиях. Иными словами, Автор у Бахтина - это единство Эстетического события, Интенции и Биографии.
Таким образом, М.М. Бахтиным осуществлен эстетико-философский
подход к тексту как к диалогическому и диалектическому единству, где автор,
25
который вненаходим герою, эстетически объективен и самообъективирован по
отношению к изображаемой им художественной реальности.
В 20-х годах ХХ века возрос интерес к структурным исследованиям в гуманитарных науках. Под влиянием структурной методологии в 50-60-х годах
возникло новое направление в антропологии – структурализм. Другим источником для структурализма явились психоаналитические концепции Фрейда и
Юнга (идея бессознательного как регулятора человеческого поведения). А.Г.
Шейкин выделяет следующие теоретико-методологические положения структурализма [Шейкин, 1997. с. 447-458]:
представление о культуре как совокупности знаковых систем и куль-
турных текстов и о культурном творчестве как символотворчестве;
представление о наличии инвариантных психических структур, скры-
тых от сознания, но определяющих механизм реакции человека на весь комплекс воздействия внешней среды;
представление о культурной динамике как следствии постоянной ве-
рификации человеком представлений об окружающем мире и изменениях в результате этой верификации принципов комбинаторики внутри подсознательных
структур его психики, но не самих структур;
представление о возможности выявления и научного познания этих
структур путем сравнительно-структурного анализа знаковых систем и культурных текстов.
В связи с этим общая схема структуралистского анализа представляет собой двухступенчатый алгоритм:
1) выделение значимой информации из «шума», ее верификация и оценка
структурным опытом;
2) выделение необходимых концептов, соотнесение их с коммуникатив-
ной ситуацией, выбор и использование знаковых средств для формирования
символа.
26
Основными представителями структурализма (Р. Бартом, М. Фуко и др.)
была произведена своеобразная «реконструкция» образа автора. Так, Р. Бартом
вводится ряд семиологических оппозиций:
произведение/текст: произведение понимается как «вещественный
фрагмент, занимающий определенную часть книжного пространства», тогда
как текст – «поле методологических операций» [Барт 1994, с. 415].
произведение/чтение/письмо: письмо, в отличие от самого произведе-
ния, представляет собой ту «область неопределенности и уклончивости, где теряются следы нашей субъективности, черно-белый лабиринт, где исчезает всякая самотождественность, и в первую очередь телесная тождественность пишущего», принимая при этом некое промежуточное положение между произведением и его чтением [Барт, 1994 в, с. 384-385].
По мнению Р. Барта, там, где «о чем-либо рассказывается ради своего
рассказа, а не ради прямого воздействия на действительность, голос отрывается
от своего источника, для автора наступает смерть, и здесь начинается письмо»,
причем само удаление фигуры автора – «это не просто исторический факт или
эффект письма: им до основания преображается весь современный текст, или,
что то же самое, ныне текст создается и читается таким образом, что автор на
всех его уровнях устраняется» [Там же, с. 387].
По определению М. Фуко, письмо представляет собой автореферентный
знак: «игра знаков, упорядоченная самой природой означающего». Если в
античности, по мнению Фуко, слово было призвано увековечить бессмертие героя, в арабском рассказе – служить отсрочкой смерти Шахерезады («Тысяча и
одна ночь»), то теперь слово-творение (текст) «получило право быть
убийцей своего автора», причем зачастую автор сознательно стремится к сти-
ранию собственной индивидуальности, к роли «мертвого в игре письма». В
этой связи автор определяется не как индивид, а либо как функция – «глубинная инстанция», «творческая сила», «некий проект» текста, «изначальное место» текста, либо как уровень – «уровень ценности текста», «уровень концепту-
27
альной и теоретической связности», «стилистическое единство» [Фуко, Интернет-ресурс].
Я. Славиньский говорит об амбивалентности автора и читателя (их одновременной «буквальности» и «переносности»): «Принцип многозначности распространяется и на фигуры обоих участников поэтической игры: автора и читателя. Первый – реальный автор, но вместе с тем он и воображаемый субъект
повествования (лирический герой, рассказчик); второй – конкретный читатель,
но в то же время и воображаемое «ты», условный адресат сообщения. Оба
находятся внутри сообщения и вне его» [Славиньский, 1975, с. 271].
Ж. Женетт определяет методологическое поле текста как дихотомию «писатель» – «критик», «вынося за скобки» при этом коммуникативную роль читателя: «Писатель изучает мир, критик – литературу, то есть мир знаков. Но что у
писателя было знаком (произведение), у критика становится смыслом (объектом критического дискурса), а с другой стороны, что у писателя было смыслом
(его видение мира), у критика становится знаком – темой или символом некоторой литературно осмысленной природы» [Женетт, 1998 , с. 159-162]. При
этом цель критической деятельности по отношению к читателю – «просветить
публику и помочь ей в выборе».
В конце 60-х годов структурализм, пережив определенный кризис, эволюционировал в постструктурализм. По утверждению А.Г. Шейкина, им было
много заимствовано у своего предшественника: понимание культуры как языковой и текстуальной деятельности, стремление соотнести текст с сознанием и
опытом его автора. Основными представителями постструктурализма можно
считать Ж. Деррида, Ж. Делёза, М. Фуко, позднего Р. Барта и организованный
им кружок «Тель Кель». А.Г. Шейкин выделяет следующие теоретикометодологические положения постструктурализма:
1. Отношение к человеку: изучение несистемных, неструктурируемых
явлений в понимании человека; ключевая неструктурируемая человеческая категория – желание.
28
2. Отношение к человеческому обществу: взаимодействие общества и
культуры выступает как соотношение «власть-подчинение».
3. Текст: текст анализируется методом деконструкции, в состав которой
входят «разборка» (аналитическое расщепление на элементарные частицы) и
«сборка» текста (интерпретация несказанного, умалчиваемого автором).
4. Знак: знак представляет собой полную противоположность самому
себе, автореферентное семиотическое образование, фикцию, «симулакр» (знак,
отсылающий к собственной форме без плана содержания) [Маньковская, 1997,
с. 423].
5. Отношение к науке: необходимость преодоления принципов лого-
центризма и универсальности в науке [Шейкин, 1997а, с. 352-355].
Так, Ж. Деррида переосмысливает понятие «текст» (он говорит о том, что
содержание человеческой психики уже сам по себе «графический текст» и что
«не существует записанного или наличествующего где-то в другом месте текста», «бессознательный текст уже соткан из чистейших следов, это текст, присутствующий нигде»). «Автор» существует лишь как определенный «тип психического письма», а соссюровская оппозиция «означающее-означаемое»
(«различие между означающим и означаемым») никогда не бывает абсолютной
[Деррида, 2000, с. 336-357].
Р. Барт постструктуралистски рассматривает понятия «текста» и «письма»: «Текст, который вы пишете, должен дать мне доказательство того, что он
меня желает. Такое доказательство существует: это письмо. Письмо – это вот
что: наука о языковых наслаждениях, камасутра языка (причем существует
лишь единственный трактат, обучающий этой науке, – само письмо)». Живое
начало текста определяется как «его воля к наслаждению», в этой связи вводятся понятия «текст-удовольствие» (текст, «приносящий удовлетворение») и
«текст-наслаждение» (текст, «вызывающий чувства потерянности, дискомфорта», расшатывающий «исторические, культурные, психологические устои читателя, его привычные вкусы, ценности, воспоминания», вызывающий «кризис в
его отношениях с языком») [Барт, 1994б, с. 464-515].
29
Ю.М. Лотман говорит о коммуникативной диффузии понятий текста и
аудитории («текст как бы включает в себя образ «своей» идеальной аудито-
рии»), а также о тексте как о структурном замкнутом целом, содержащем «образ читателя»: « текст содержит в себе свернутую систему всех звеньев
коммуникативной цепи, и, подобно тому, как мы извлекаем из него позиции автора, мы можем реконструировать идеального читателя». Кроме того,
текст и смысл, по Ю.М. Лотману, семиотически амбивалентны, а автор текста и его интерпретатор представляют собой своеобразную структуру кодов:
«Текст как бы двоится: он остается рядами графически выраженных слов и одновременно реализуется в некотором графическом пространстве. Смысл его
тоже двоится, осциллируя между этими семантическими сферами. Структура кодов, образующая семиотическую личность автора текста и его интерпретатора, заведомо не идентична» [Лотман, 2000а, с. 203-209]. Ю.М. Лотман выделяет ряд процессов, иллюстрирующих социально-коммуникативную функцию текста [Лотман, 1997, с. 204-205]: «общение между адресатом и адресантом», «общение между аудиторией и культурной традицией», «общение читателя с самим собою», «общение читателя с текстом» и «общение между текстом
и культурным контекстом».
О.С. Сапожникова говорит об обобщенной схеме коммуникативной
структуры художественного текста, влияющей на его «художественную эффек-
тивность» и построенной на различных типах бинарных оппозиций: «
обобщенная схема коммуникативной структуры художественного текста включает следующие типы бинарных взаимоотношений: автор – читатель (А – Ч),
автор – персонаж (А – П), персонаж – персонаж (П – П), читатель – персонаж
(Ч – П). Эта схема значительно усложняется в отношении каждого из субъектов. Так, автор – это и писатель, и обобщенный «образ автора», и повествователь, и рассказчик, и его собственный квазисубъект; читатель – и конкретный
читающий человек, и идеальный воображаемый речевой партнер автора» [Сапожникова,1998, с. 84].
30
Итак, проблема выражения авторского начала в тексте является актуальной и полемичной в гуманитарных исследованиях ХХ века. Позиция автора не
является абсолютной в тексте: она подчинена законам естественного языка.
Само понятие «автор» является неточным ввиду того, что интерпретатор текста
имеет дело с анализом языковых структур в тексте, подчиняющих себе повествователя, который является языковой личностью. Амбивалентность автора проявляется как онтологически (неустранимость из текста как традиция (константа
текста) и лишь олицетворение собой говорящего субъекта (переменная текста)),
так и семиотически (условно принятая данность (конвенциональный знак (символ)) и знак, олицетворяющий собой пространственную и временную смежность повествователя и читателя в момент прочтения текста (индексальный
знак)).
Фактор адресата в системе текста. Полноценное толкование любого
текста в существенной мере зависит от «фактора адресата». В различных теориях речевой деятельности и нарратологии второй (пассивный) неучастник
коммуникации именуется по-разному: получатель речи (Ю. Кристева), реципиент, интерпретатор (Л.А. Исаева), слушающий (Е.В. Падучева), аудитория
(Ю.М. Лотман), декодирующий (Лурия А.Р., И.В. Арнольд), собеседник (М.М.
Бахтин) и т.п.
Арутюнова Н.Д. пользуется термином «адресат», подчеркивая этим «сознательную направленность к лицу (к конкретному или не к конкретному), которое может быть определенным образом охарактеризовано, причем коммуникативное намерение автора речи должно согласовываться с этой его характеристикой». Ею подчеркивается, что «всякий речевой акт рассчитан на определенную модель адресата». Онтологическими полями (дискурсами существования)
адресата, по ее мнению, являются «речевые акты», «внутренняя речь» и «литературный контекст» [Арутюнова, 1981, с. 358-359]. Таким образом, эта проблема многоаспектна и может быть объектом/предметом исследования таких наук,
как семиотика, прагматика, лингвистический анализ текста, теория литературы
и т.п.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]