Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Языковое взаимодействие автора и читателя в эссеистическом дискурсе. Монография
.pdf
161
Эмблематика бытового пространства выражается концептами «пейзаж»,
«ландшафт», «Империя», «суша», «берега», «прямая», «плоскость», «башня»,
«шпиль». Основными особенностями такого пространства можно назвать «конечность», «неподвижность», «замкнутость», «плоскостность», «теснота»,
«тавтологичность», «тупиковость». Знаками же чистого пространства названы
«безлюдный пейзаж», «небо» и «космос». Оно обладает всеми атрибутами
пространства бытового, но центральным концептом является «пустота» [Чигрина, Интернет-ресурс]. При этом пустота понимается Бродским «не
нейтрально, а экзистенциально – как отсутствие человека» [Фрумкин, Интернет-ресурс]. Таким образом, определение пространства у Бродского выводится
через описание «вещного, внешнего мира», показывая при этом, что «все невидимое проявляется через видимое и чувственное» [Минченко, Интернетресурс].
Фрейм «Предметный мир»
(1) В централизованном государстве все помещения похожи: кабинет
директора школы был точной копией следовательских кабинетов, куда я зачастил лет через пять. Те же деревянные панели, письменные столы, стулья –
столярный рай. Те же портреты основоположников – Ленина, Сталина, чле-
нов политбюро и Максима Горького (основоположника советской литерату-
ры), если дело было в школе, или Феликса Дзержинского (основоположника со-
ветской тайной полиции), если дело было у следователя [Бродский 2006, с. 23].
Внутреннее пространство помещения семиотизируется у Бродского благодаря мебели – «чужой мебели». Приводятся нейтральные первичные номинации («деревянные панели», «письменные столы», «стулья») которые концептуализируются в сознании писателя-публициста метафорой «столярный рай». Эстетика перевернутого образа отражает процесс не столько стереотипизации,
сколько обезличивания человека и его сознания чуждым ему предметом. Артефакты культуры сакрализуются: быт становится бытием, портреты «вождей-
162
жрецов» получают звучание икон и предписаний. Чужой, враждебный, однажды кем-то созданный, мир приобретает очертания зловещей реальности.
Фрейм «Граница»
(1) Я заметил, что входы в тюрьмы, психиатрические больницы, кон-
центрационные лагеря строятся в одном стиле: все подражают классиче-
ским или барочным портикам. Замечательная преемственность [Бродский
2006, с. 25].
Граница у Бродского определяется координатами «начало-конец». Пространство замкнуто, и это социально обусловлено. Созданная традиция породила целую парадигму социально замкнутых пространств – «тюрьмы», «психиатрические больницы», «концентрационные лагеря», обладающих только «точкой
входа» и отсутствием выхода сознания как такового за пределы этого пространства.
Сарказм Бродского реализуется посредством скрытого вопроса: «Возможен ли концентрационный лагерь в классическом стиле или в стиле барокко?».
Читательская рецепция сталкивается с барьером: можно ли оценивать «подобные замкнутые пространства» с эстетической точки зрения или только с этической. Но это уже не архитектура, а историософия…
(2) И оштукатуренные стены классов с синей горизонтальной полоской
на уровне глаз, протянувшейся неуклонно через всю страну, как черта бесконечной дроби: через залы, больницы, фабрики, тюрьмы, коридоры комму-
нальных квартир. <...>Сей орнамент встречал вас повсюду и сводил с ума;
сколько раз я ловил себя на том, что тупо таращусь на узкую полосу, принимая
ее порой то за черту морского горизонта, то за воплощение чистого небы-
тия [Бродский 2006, с. 23].
Сочетание «синяя горизонтальная полоска на уровне глаз» у Бродского
полисемантично: это и граница познания человека, и инструмент манипуляции
общественным сознанием. В первом случае – это непознаваемость мира, его
163
непредсказуемость и абсурдность. Во втором – идеалы «советского человека»,
которые размыты и принимаются не то за «черту морского горизонта», не то
за «воплощение чистого небытия». Почему «на уровне глаз»? Да потому что
на уровне внешнего поверхностного восприятия, не способного к глубокому
анализу, а лишь к рефлективному движению «тупо таращиться».
Примечателен образ «обыкновенной дроби». Это нечто иное, как микрокосм советского времени, где в знаменателе – в социальном низу – находится
социальное большинство, загнанное в «залы, больницы, фабрики, тюрьмы,
коридоры коммунальных квартир». Культурологическое значение числителя
X не обозначено, но легко просматривается. Такая орнаментальность социума
«встречает повсюду» и «сводит с ума».
Фрейм «Личное пространство»
(1) Эти трех с половиной метров высотой двухэтажные буфеты
(чтобы их сдвинуть, приходилось снимать верхнюю, с карнизом, часть со
стоящей на слоновьих ножках нижней) вмещали практически все, накоплен-
ное нашей семьей за время ее существования. Роль, отведенную повсеместно чердакам или подвалам, в нашем случае играли буфеты. Различные от-
цовские фотоаппараты, принадлежности для проявления и печатания сним-
ков, сами снимки, посуда, фарфор, белье, скатерти, обувные коробки с бо-
тинками, которые уже малы ему, но еще велики мне, инструменты, бата-
рейки, его старые морские кители бинокли, семейные альбомы, пожелтев-
шие иллюстрированные журналы, шляпы и платки моей матери, серебряные
бритвы "Золинген", испорченные карманные фонарики, его награды, ее раз-
ноцветные кимоно, их письма друг к другу, лорнеты, веера, прочие сувениры
памяти – все это хранилось в пещерных недрах буфетов, преподнося, когда
открываешь дверцу, букет из нафталина, старой кожи и пыли. На нижней
части буфета, как на каминной полке, красовались два хрустальных гра-
фина с ликерами и покрытая глазурью фарфоровая парочка подвыпивших
164
китайских рыбаков, тянущих свой улов [Бродский, Полторы комнаты, Интер-
нет-ресурс].
Бродский стремится создать свое личное пространство совокупностью бытовых артефактов – «отцовские фотоаппараты», «посуда», «фарфор», «белье»,
«скатерти», «обувные коробки с ботинками», «семейные альбомы» и др., которые становятся в картине мира публициста эстетическими объектами – знаками
памяти, которые собирались в три знаковые системы: «чердак», «подвал» и
«буфет». Их основная функция – генерирующая, воссоздающая социальные
практики индивидов эпохи.
Особое внимание Бродский уделяет описанию буфета. Это не только носитель визуальной памяти (например, фрагмент «На нижней части буфета, как
на каминной полке, красовались два хрустальных графина с ликерами и
покрытая глазурью фарфоровая парочка подвыпивших китайских рыбаков,
тянущих свой улов»), но и кинестетической (фрагмент «когда открываешь
дверцу, букет из нафталина, старой кожи и пыли»). Читатель ощущает «стереозвучание текста», где в одном канале изображение, а в другом – запах.
Здесь мы видим позицию восхищенного наблюдателя: графины и фарфоровая
статуэтка именно «красовались», а не просто «были».
Сочетание «в пещерных недрах буфетов» создает мифологический подтекст. Автор стремится синтетической метафорой подчеркнуть архетипический
характер буфета как конденсатора социально-культурной памяти. Можно здесь
даже говорить о социальном мифе о буфете. Предполагается, что вместе со
старыми вещами мы извлекаем из человеческой памяти факты быта и бытия.
Но почему именно «буфет», а не «чердак» или «подвал»? Возможно потому,
что чердаки и подвалы не связаны непосредственно с жилым пространством
дома, а буфет способен отражать динамику человеческого бытия. Обычно в
буфетах хранится посуда и еда, но здесь мы сталкиваемся с явной контамина-
цией изображаемого объекта.
(2) Самым крупным предметом нашей обстановки, или, правильнее
сказать, предметом, занимавшим больше всего места, была родитель-
165
ская кровать, которой, полагаю, я обязан моей жизнью. Она представляла
собой громоздкое двуспальное сооружение, чья резьба опять-таки соответствовала в какой-то мере всему остальному, будучи, впрочем, выполнена в более поздней манере. Тот же растительный лейтмотив, разумеется, но исполнение колебалось где-то между модерном и коммерческой версией конструктивизма. Эта кровать была предметом особой гордости матери, ибо она купила
ее очень дешево в 1935 году, до того, как они с отцом поженились, присмотрев
ее и подобранный к ней в пару туалетный столик с трельяжем во второразрядной мебельной лавке. Большая часть нашей жизни тяготела к этой
приземистой кровати, а важнейшие решения в нашем семействе бывали
приняты, когда втроем мы собирались не вокруг стола, но на ее обширной
поверхности, со мной в изножье [Бродский, Полторы комнаты, Интернет-
ресурс].
В картине мира Бродского родительская кровать не просто мебель, это эстетический объект, которому сам публицист «обязан жизнью». Это генератор
родовой памяти, воспроизводящий ситуации, когда вся семья собиралась вместе. Само появление кровати связано с моментом построения семьи и поэтому
имеет сакральный смысл (см. фрагмент «Эта кровать была предметом особой
гордости матери, ибо она купила ее очень дешево в 1935 году, до того, как
они с отцом поженились, присмотрев ее и подобранный к ней в пару туалетный столик с трельяжем во второразрядной мебельной лавке»).
Тематическое поле «кровать» в анализируемом фрагменте представлено
двумя словосочетаниями-номинализациями – «громоздкое двуспальное сооружение» и «эта приземистая кровать». Первое во многом отражает восприятие
ребенка, а второе деавтоматизирует рецепцию описываемого объекта оценкой
взрослого. Сама кровать выступает как система координат, задающая семейную
иерархию: родители собирались «на ее обширной поверхности», а сам Бродский как ребенок – в ее «изножье».
(3) Еще позднее, когда и количество книг, и потребность в уединении
драматически возросли, я дополнительно разгородил свою половину посред-
166
ством перестановки тех двух шкафов таким образом, чтобы они отделяли
мою кровать и письменный стол от темного закутка. Между ними я
втиснул третий, который бездействовал в коридоре. Отодрал у него заднюю
стенку, оставив дверцу нетронутой. В результате чего гостю приходилось попадать в мой Lebensraum, минуя две двери и одну занавеску. Первой дверью
была та, что вела в коридор; затем вы оказывались в отцовском закутке и
отодвигали занавеску; оставалось открыть дверцу бывшего платяного
шкафа. На шкафы я сложил все имевшиеся у нас чемоданы. Их было мно-
го; и все же они не доходили до потолка. Суммарный результат походил на
баррикаду; за ней, однако, Гаврош чувствовал себя в безопасности, и некая
Марина могла обнажить не только бюст [Бродский, Полторы комнаты, Интернет-ресурс].
Личное пространство молодого Бродского выстраивается такими конно-
тациями-локусами, как «темный закуток», «баррикада» и, наконец
«Lebensraum» (от нем. «жизненное пространство», «пространство для жизни»).
Документальность процесса создания жизненно важного пространства сопровождается у Бродского глаголов активного действия «разгородил», «втиснул»,
«отодрал». В результате наш герой получает вожделенную свободу, где
«Гаврош чувствовал себя в безопасности, и некая Марина могла обнажить не
только бюст». Риторический прием типизации («Гаврош») в повествовании во
многом выполняет функцию «мироустройства или «среды» [87, с. 256], в данном случае – мироустройства человека, с боем получившего право на личную
безопасность. Исследователь К. Фрумкин полагает, что «лирический герой
Бродского пытался отгородиться от пространства в уединении с женщиной –
пространство ревнует и втискивается между ним и возлюбленным, мстя разлукой» [Фрумкин, Интернет-ресурс].
(4) Если пространство обладает собственным разумом и ведает своим
распределением, то имеется вероятность, что хотя бы один из тех десяти
метров тоже может вспоминать обо мне с нежностью. Тем более теперь,
под чужими ногами [Бродский, Полторы комнаты, Интернет-ресурс].
167
В представленном фрагменте пространство представляет собой носителем
антропологической памяти, выраженной словосочетанием-номинализацией в
теме («(хотя бы) один из тех десяти метров») и сочетание модального предиката с глаголом ментальной активности в реме («(тоже) может вспоми-
нать обо мне с нежностью»). Прием парцелляции выражает внутреннее паузирование текста (см фрагмент «Тем более теперь, под чужими ногами»), символизируя смену модальных рамок «тогда» и «теперь».
В целом пространство у Бродского разумно, поскольку уподоблено человеку. Оно может служить границей познания субъекта и системой артефактов,
оживленных самой жизнью. Завоеванное личное пространство может быть отобрано временем, но остается элементом творческой памяти индивида. Пространство обретает бессмертие, а человек осознание предельности своего существования благодаря тому, заявленная «Пустота» и значимое «Ничто» заполняются Бытием реконструируемых образов в сознании Читателя.
Таким образом, опираясь на вышеперечисленные результаты исследований
можно сделать следующие выводы:
1. Феномен эссе может быть рассмотрен не только как жанр и метод, то и
как тип творческого мышления публициста. Тексты эссе культуроцентричны,
поскольку являются средствами описания определенной культуры. Среди модальных операторов, описывающих присутствие той или иной культуры в тексте, можно назвать «избыточность», «преемственность/разрыв», «время/вечность», а также «историческую действительность».
2. Эссеистика И. А. Бродского как художественно-публицистический дискурс практически не была изучена ранее. Среди дискурсов, репрезентирующих
картину мира И.А. Бродского-эссеиста, можно выделить Дискурс Портрета,
Дискурс Творческой памяти и Дискурс Пространства. Свое утверждение аргументируем тем, что публицистическое время в ценностной системе писателя
«сублимируется» в форме автобиографической памяти.
168
3. Основными стилистическими чертами эссеистики Бродского можно
назвать стилистическую разнородность (сочетание высокой книжной речи с
грубым просторечием) и постоянную ориентированность на фигуру Читателя.
4. Образ читателя в автобиографической эссеистике И.А. Бродского представляет собой текстовые (риторические приемы) и внетекстовые структуры
(рамки восприятия), характеризующие практически полное отсутствие коммуникативной дистанции с собеседником, обладающим такими индивидуальнопсихологическими особенностями, как эмпатия, рефлексия, доверие, а также
энциклопедичность.
2.3. БЫТИЕ СУБЪЕКТА В ЭССЕИСТИКЕ Л.Я. ГИНЗБУРГ
Общие положения. Субъект, как известно, является предметом рассмотрения логики, лингвистики, философии. Логика как гуманитарная дисциплина
занимается изучением форм и средств мысли, необходимых «для рационального познания в любой области знания» [Новоселов 1983, с. 317], среди которых
вычленяется суждение как «пропозиция, смысл предложения, которое может
быть оценено как истинное или ложное» [Падучева 1997, с. 546]. Суждения в
логике разнообразны по выделяемым параметрам. Суждения, классифицируемые по форме, подразделяются на три вида: атрибутивные (Брат – боксер),
суждения отношения (Брат старше меня) и экзистенциальные, или суждения о
существовании (Единорогов не бывает). В атрибутивных высказываниях различаются три компонента: субъект (тема суждения), предикат (то, что говорится о
теме суждения) и связка (элемент суждения, выражающий некое соответствие,
некую связь между темой суждения и тем, что о ней говорится).
В философии понятие субъекта многозначно. Аристотель этим термином
обозначал и «индивидуальное бытие», и «материю – неоформленную субстанцию». В средние века философы понимали субъект как «нечто реальное, существующее в самих вещах». Современное же понимание субъекта сложилось под
влиянием взглядов Р. Декарта, И. Канта и Г.-В.-Ф. Гегеля. Р. Декарт понимал
169
субъект как «активное начало в познавательном процессе», И. Кант – как
«внутренне организованное познавательное начало», а Г.-В.-Ф. Гегелем было
определено познание как «наиндивидуальный процесс, развивающийся на основе тождества субъекта и объекта» [Субъект, с. 661].
1. Субъект как предмет лингвосемиотики можно определить как «главный
активный или неактивный «участник действия», носитель признака или субъект
состояния» [Лазуткина 1997, с. 545].
2. В формальном синтаксисе субъект представляет собой главный компо-
нент структуры предложения, или подлежащее, понимаемое как «один из двух
главных членов двусоставного предложения, обозначающий <…> носителя или
производителя того признака, который назван другим главным членом – сказуемым» [Габучан 1997, с. 347]. Подлежащее представляет собой зависимый от
задаваемой формы знак, который в традиционном понимании может быть выражен именительным падежом имени или (реже) инфинитивом.
Семантическое восприятие субъекта интерпретирует его как базовый компонент, исходная точка и источник смысла предложения. Данным восприятием
подчеркивается субстанциональность субъекта, его независимость от задаваемой синтаксической структуры предложения. По мнению С.И. Кокориной,
нельзя выявлять субъект, только «опираясь на его форму» [Кокорина 1979, с.
11].
3. Прагматика понимает субъект как компонент речевого акта, структура
которого предполагает существование трех речевых субъектов – говорящий
(адресант), слушающий (адресат) и неучастник речевого акта. В этой связи речевой акт функционирует при помощи взаимоотношений (взаимовлияний)
субъектов, исходного материала сообщения, цели сообщения, внутренней организации речевого акта и межличностных отношений участников говорения [Гак
1997, с. 360]. Одни из этих компонентов ориентируются на говорящего (локализация – соотносимость говорящего с «временем речи», модальность – отношение говорящего к сказанному / сказанного к действительности, оценка и
170
эмотивность), другие – на адресата (тема-рематическое членение, экспрессивность и прозрачность).
Таким образом, синтезируя вышеописанные понимания субъекта, можно
сделать следующие выводы:
1. Логическое понимание субъекта позволяет рассматривать его в качестве
источника логического смысла (истинности) суждения / предложения / высказывание.
2. В философском понимании субъекта разграничивается его онтология
(сфера существования) и гносеология (понимание субъекта как познавательного начала, мыслящего индивида).
3. Семиотика подчеркивает знаковый характер субъекта как участника
действия / носителя признака / состояния.
4. Синтаксис дает понимание формы, которую субъект способен преодо-
леть, выражая этим свою субстанциональность.
5. Семантика прослеживает референциальность субъекта, который являет-
ся базовым компонентом предложения.
6. Субъект как категория прагматики представляет собой субъекта акта го-
ворения. Это позволяет соотносить речь с контекстом ситуации, целью сообщения / воздействия, межличностными отношениями речевых субъектов.
7. Синтезированное понимание субъекта определило семиологическую директиву данного исследования: семантический субъект, являясь базовым компонентом предложения, соотносим с речевым контекстом ситуации высказывания и с различными формами синтаксического выражения (подлежащее, дополнение, обстоятельство) и интерпретируем как асимметричный языковой
знак.
8. С опорой на логическую трактовку, следует отметить невозможность
существования предложения / суждения / высказывания без субъекта как такового.
Субъектом в эссе может быть и сам автор (рассказчик, повествователь), и
адресат (Читатель, Наблюдатель, Рамка восприятия). Бытие субъекта в системе
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]