Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Языковое взаимодействие автора и читателя в эссеистическом дискурсе. Монография
.pdf
221
изданий дискуссионных тем и соответствующих им информационных площадок, стала сближаться с философией, риторикой и эссеистикой.
2. Литературная критика в сети Интернет – это сфера активных процессов в
системе естественного языка. Автор, Критик и Читатель оказываются во власти
языковых перверсий. Каждому из них приходится постоянно говорить о понятиях языкового брендинга и языкового нейминга, представляя собой литературную критику как часть маркетинга.
3. Иллюстративный материал исследования подсказывает, что объектом эс-
сеизации могут быть литературно-критические статьи и литературная критика в
целом. Элементами литературной критики в целом становятся полемичность и
эссеистичность. Сам прецедент филологического эссеизированного дискурса
интересен тем, что благодаря обширному вертикальному контексту Автора
расширяется методологическое поле понимания Текста Читателем, что способствует более объективной интерпретации.
3.3. СПЕЦИФИКА ЭССЕИЗАЦИИ КУЛИНАРНОГО ДИСКУРСА
Современная культура выступает как совокупность знаний индивидов, репрезентирующая определенные фрагменты предметной действительности.
Процесс накопления новых знаний сопровождается актом мышления. Современные культурные процессы предполагают «переход от классического антропологического гуманизма к универсальному гуманизму, включающую в свою
орбиту не только все человечество, но и все живое, природу в целом, космос,
Вселенную» [Кучменко 2013, с. 161]. Подобная трансперсональность в культуре сингализирует об отказе от логоцентризма в различных интерпретационных
системах, с одной стороны, об утверждении концепта «жизненный мир» как
основа взаимодействия субъектов и культурной среды.
По мнению М. Эпштейна, современное мышление «не только следует за
знанием, но и предшествует ему, создает сам предмет и возможность знания».
Им разграничиваются понятия «мыслить» и «знать». Первое дает возможность
222
«совершать в уме действия с понятиями», а второе позволяет «иметь в уме верное понятие или сведение о каком-либо предмете» [Эпштейн 2004, с. 34-35].
Сущность эссеистического мышления обусловлена качеством «саморефлектирующей «точки зрения» субъекта, «существующей в границах основополагающего принципа системы знания» [Бушмакина 1998, с.15]. Отсюда, можно
предположить, что сущность эссеистического знания заключается в необхо-
димости системного представления гносеологическим субъектом о какой-либо
части предметной действительности. Содержание эссеистического знания
формируется в результате работы индивида в акте саморефлексии, а его фор-
мализация становится возможной при наличии определенного социокультурного контекста как суммы релевантных знаний, аккумулирующую роль в представлении которых играет текст как коммуникативное средство и культурный
миф. В обоих случаях текст как система знаков и ценностей требует определенного уровня интерпретации, достигаемого посредством декодирования, понятие
которого восходит к понятию «деконструкции» как рефлексирующего механизм, позволяющего отделить маргинальные смыслы от логоцентрического в
процессе знакообразования в различных системах [Алексеева, Тузова 2002,
с.292-293].
По мнению Л.Г. Кайда, процесс декодирования включает в себя два этапа:
1) экспликация реального смысла высказывания с сопоставлением с его прямым референциальным смыслом; 2) экспликация реального смысла высказывания с сопоставлением со значением элементов его композиции. В этом случае,
мы имеем дело с двумя бинарными оппозициями «Текст» – «Затекст» и «Текст»
- «Композиция». Такой процесс, ее утверждению называется декомпозицией
[Кайда 2006, с. 39].
Процесс декодирования эссе и эссеизированных текстов может быть представлен в трех основных аспектах: 1) исследование смыслового плана (фактография текста и ее концептуализация); 2) анализ композиционно-речевого
плана (композиционно-речевое построение текста и его категоризация); 3) построение стилистической модели (композиционно-речевые средства и соот-
223
ветствующие им типы словесности) [Кайда 2005, с. 91]. Принцип декодирования в этом случае основан на монтажном принципе построения текста: «любое
произведение – это качественно-новое целое, а не механически сложенная сумма составных компонентов», где рельефность идейно-композиционного ряда
достигается выдвижением одного из ударных эпизодов [Кайда 2011,
с.196].Таким образом, интерпретация текста методом декомпозиции строится
следующим образом: 1) Определение темы, идеи текста, его основной фактографии. 2) Связь содержательно-тематической стороны текста с его композиционно-речевым построением. 3) Построение нарративной модели текста по
принципу «от Автора». 4) Выявление ассоциативных компонентов текста, выходящих за рамки замысла Автора, методом деконструкции (Авторское начало
текста не является абсолютным). 5) Построение нарративной модели текста по
принципу «от Читателя». 6) Выявление типов эссеистических субъектов Автора
и Читателя, определение границ их «жизненного мира». 7) Выявление типов эссеизации текста.
Объектом такой эссеизации может выступать кулинарный текст, возведенный в рамки дискурса. В научной литературе по данной проблематике используется такая система смежных и однородных понятий, как «кулинарный текст»,
«кулинарный код», «кулинарный акт», «кулинарный дискурс», «гастрономический код», «гастрономический дискурс». Каждое из представленных понятий
достаточно полно и логически непротиворечиво представляет специфику данного языкового явления – языковой ситуации, репрезентирующей практику кулинарной коммуникации.
Так, Е.А. Чередникова говорит о специфике гастрономического дискурса
как о совокупности «семейных аксиологем»: (1) «удовольствие от еды», (2)
«возможности ведения здорового образа жизни и духовного совершенствования при регулировании питания», (3) «гастрономический туризм», (4) «глобализация пищевых предпочтений», (5) «домашнее приготовление пищи», (6)
«кухня как женское пространство», (7) «гастрономическая ностальгия» [14, с.
8]. При подобной категоризации можно говорить об видовой аспектности дан-
224
ного дискурса: гедонистический (1), здоровьесберегающий (2), туристиче-
ский (3), международный/глобальный (3), бытовой (4), гендерный(5), авто-
биографический/биографический (6).
В. Жарски в зависимости характера интерпретации выделяет следующие
виды кулинарного дискурса: (1) дескриптивный кулинарный дискурс «дис-
курс приема пищи»; (2) прескриптивный кулинарный дискурс («дискурс приготовления пищи»); (3) дискурс-по-поводу-кулинарного дискурса «дискурс,
сопровождающий прием пищи» [Жарски 2010, с. 56]. Это позволяет в нем выделить в нем такие субъекты, как Адресант, Адресат, Наблюдатель, Другой.
Феноменологический подход к анализу дискурса позволяет уточнить такие бахтинские константы, как «диалогичность», «двухголосое слово», «вненаходимость». Диалог в данном случае рассматривается как диалог контекстов, а не
диалог субъектов. Двухголосое слово рассматривается не с позиции говорящего, а с точки зрения рефлексирующего слушателя. Бахтинская вненаходимость
становится лотмановской отграниченностью: но в отличие от отграниченности
текста, отграниченность дискурса предполагает подвижность его границ и возможностью реинтерпретации. Постструктуралистское же начало данной методологии указывает на необходимость интерпретации дискурса в процессе образования новых знаков, которые требуют дополнительные режимы интерпретации (лингвистический, когнитивный, нарратологический), которые порождают
поликонтекстуальность кулинарного дискурса.
Материалом исследования послужил эссеистический цикл Александра Гениса «Кухонный блог». Особенностью его композиционного построения является то, что его предваряет Интервью автора журналу «Сноб», в котором А. Генис формулирует основные эстетические принципы кулинарной эстетики:
«Этимология национальной кухни позволяет ее свести к универсальному иероглифу, объясняющему отличие одной кулинарной традиции от другой» [Генис
2010а, с. 325]. Это своеобразный метатекст кулинарных текстов, образующих
эссеизированный кулинарный дискурс.
225
Структура эссеизированных текстов представляет собой ассоциативный
заголовок, связанный с зачином и концовкой, рамочный текст и эссеизированный рецепт по принципу «текста в тексте». Мысль, поданная в заголовке и развитая в зачине, находит, как правило, свою неожиданную развязку в концовке.
Эссеизированный кулинарный дискурс в рамках цикла можно представить
как в феноменологическом, так и структуралистском планах. В первом случае
мы говорим о феномене всего текста в рамках дискурса, а во втором – о его
композиционных частях, которые подверглись интерпретации как в режиме как
Авторских, так и Читательских интенций.
Перейдем к анализу примеров.
Так, в эссе «Верхнее до» автор в форме путевого очерка рассказывает о
своем «кулинарном паломничестве» во Францию. Заголовок текста и его зачин
находятся в некоей ассоциативной связи с его основной частью. Автор-эссеист
связывает такие понятия как «движение в пространстве» и «движение по звукоряду»: «Начинать надо с верхнего до, ибо спускаться легче, чем подниматься, и
возвращаться приятнее, чем отправляться в путь». Это череда антитез «спускаться-подниматься», «возвращаться-отправляться», которая задает ритмичность внутреннего интонирования текста, и читатель, подобно маятнику, входит в ткань повествования. Рамочный текст – это сюжет из прошлого: встреча
Александра Гениса с русско-французским шансонье Алексеем Хвостенко, который «открыл …тайну лукового супа». Само описание продукта перемежается
с описанием интерьера: «В нем все было грубое – миски, черный крестьянский
хлеб, бегло накромсанный лук и крепкое, шибающее в нос варево. За окном
хрюкал Оскар, рядом шептались сутенеры, у стойки выпивали грузчикитушеноши, и я чувствовал себя Ремарком». Приведенный фрагмент создает при
помощи просторечия («бегло накромсанный», «шибающее в нос») и книжной
лексики («шептались», «выпивали», «чувствовал себя Ремарком») стилистический контраст, в котором мы видим одновременно чарующую и отталкивающую атмосферу питейных заведений Парижа. Автор себя почувствовал Ремар-
226
ком, описывающим портовый город со снующими людьми и динамикой их порочного, но довольно прочного мира.
Далее – рамочный текст распадается на следующие микротемы: (1) историческая справка в форме очеркового микроэссе и (2) выбор ресторана с точки
зрения гурмана в форме путевого микроочерка. Обе микротемы содержат сходные пресуппозиции: Франция постоянно воспевает свое кулинарное разно-
образие (1) и Лучшие рестораны Франции находятся в провинции (2). И парижский луковый суп выполняет здесь функцию когнитивного антизнака: он
перечеркивает у большинства читателей представление о Франции как об изысканной и гостеприимной кулинарной державы, подающей блюда в режиме
фастфуда и казармы. Напротив, приведенное в тексте описание путешествия в
кулинарную провинцию Франции: «Дело было в невзрачном городке с бессмертным именем Шабли. Моря рядом нет, но к его вину привозят устриц из
Бретани. Мясистые, солоноватые, они щекотали нёбо морской волной, вдогонку которой следовал глоток не холодного – прохладного шабли. Оно и создавало резонанс – не в животе, а прямо в сердце». Это все, безусловно, контрастирует с кулинарными скитаниями по Парижу («Весь день мы дули красное под
стейки из конины, которая в Париже ценится больше невыразительной говядины»). Иными словами, кулинарная небрежность Столицы, а вместе с тем изысканность и разнообразие кухни Провинции Франции создает не только кулинарный, но и культурный парадокс, выведенный в концовку: «Всегда так жить
нельзя, но хорошо знать, к чему стремиться». И Провинциальная Франция в
этом отношении и является тем самым «верхним до» для парижской кухни и
европейской кулинарной традиции в целом [Генис 2010б, с. 328-331].
Не менее увлекательно происходит знакомство американцев с русской
кухней в эссе «Кириллица для варваров». Ассоциативно подобранный заголовок связан с зачином текста: концептуально увязываются такие понятия, как
«русская культура» и «русский язык», с одной стороны, и «варвары языка» и
«варвары культуры» - с другой: «Самобытность русской кухни доказывают
227
ошибки, которые допускает иноземный ресторан, пытаясь воссоздать наше застолье за границей».
Завязкой сюжета может служить утверждение о том, что Александр Генис
обычно не посещает отечественные рестораны, будучи сам эмигрантом. Но импульсом к написанию эссе стал случай посещения «Русской чайной». Свое давнее пребывание в этом заведении он подкрепляет автобиографическим размышлением: «Последний раз я был здесь с четверть века назад, когда без пиджака еще не пускали, но интерьер уже обветшал». Современная же «Русская
чайная» - это своеобразный культурный симулякр, в котором висят копии картин Шагала, Рериха и Кустодиева, меню содержит блюда, не соответствующие
их вкусу: «Кошмар начался с икры. Красная и невкусная, она лежала на пухлых
и сладких оладьях, неразумно сбежавших от десертного стола к закусочному».
Интересно в данном контексте используются несопоставимые эпитеты («красная» / «невкусная» (икра), «пухлые» - «сладкие») и олицетворение («оладьях,
неразумно сбежавших от десертного стола к закусочному»).
Далее от микротемы к микротеме застолье производило впечатление загубленных блюд и продуктов:
(1) Неизбежный салат отличался зиянием. «Оливье» в определенном
смысле напоминает дворовый футбол. Он терпит любое насилие, пока мяч не
трогают руками. Такова субстанциальная условность игры. В нашем салате ее
роль играют соленые (не маринованные или — уже совсем дикость — малосольные) огурцы. Без них не обходятся и те, кто добавляет лук и морковку.
Здесь тоже было много лишнего, но не хватало простого и необходимого соленого огурца.
(2) Пельмени заменяли даже не дамплинги, что еще можно понять в све-
те харбинских традиций, а китайские вонтоны с неопределенной начинкой, которая производила впечатление уже пережеванной.
(3) Вкусный шашлык — из баранины, сносный — из свинины, деше-
вый — из курицы, несъедобный — из говядины. В Кахетии, правда, умеют де-
лать мцвади из молодого бычка на вертеле. Но здесь вам не Грузия, и мясо, вы-
228
моченное для безнадежности в уксусе, нельзя было ни раскусить, ни разрезать.
Зато с этим справились, подавая котлету по-киевски. Успех этого блюда хранится внутри, где расплавленное масло, словно жидкая магма, обмывает поджаристую корочку. Заранее расчленив котлету, вы с ней и останетесь — сухой
и пресной.
В первых двух фрагментах используется в качестве первых ударных предложений парадокс («неизбежный салат отличался зиянием», «с неопределенной
начинкой, которая производила впечатление уже пережеванной»), а в третьем –
нисходящая градация с целью показать безнадежность всего мероприятия
(«вкусный» - «сносный» - «несъедобный»).
Эссеистическое переживание, проделанное по факту неудавшейся трапезы,
состоит из двух микротем: (1) размышление по поводу упадка русской кухни на
Западе и (2) набор риторических вопросов, заставляющих Читателя об этом задуматься. Каждая из этих микро тем содержит следующие пресуппозиции: (1) у
каждой культуры существует свой определенный кулинарный код и (2) количество правил, представляющих определенный кулинарный код, - бесчисленное
множество.
Вывод текста связан напрямую с заголовком и зачином: варвары культуры
перестанут ими быть, узнав побольше о той «кириллице», о которой так болеет
душой автор [Генис 2010в, с. 339-343].
В эссе «Пельмени от Довлатова» ассоциативный заголовок связан с зачином общей автобиографической завязкой о времени года (зиме), к которому
привязаны и день рождения самого Гениса, и способе «справлять его позимнему», т.е. «От Довлатова».
Основной текст разбивается на две части – собственно кулинарный текст
(эссеизированный рецепт) и кулинарный метатекст (эссеизированный рассказ о Довлатове-гурмане).
Первую часть отличает крайне свободный стиль повествования: «пельмени
можно сделать из всего, что в них влезает, и я не останавливаюсь, пока не наберется с десяток мисок разного фарша». Такая довлатовская небрежность чув-
229
ствуется в самом творческом подходе к рутинному процессу – лепить пельмени
(«можно делать из всего, что в них влезает», «я не останавливаюсь»). Процесс
лепки пельменей по-довлатовски приобретает свойства бесконечного бытового
дискурса, поскольку те, кто их лепят, могут непрерывно общаться между собой.
Сама прескриптивная часть эссеизированного рецепта представляет собой сочетание безличных и парцеллированных предложений, что создает атмосферу
непринужденной кухонной беседы:
«Постную говядину хорошо смешать с легкой курятиной. Индюшатина
идет с жареным беконом. Баранина – пополам с кинзой. Жирная свинина – с
имибирем и анисом. И так далее, насколько хватит фантазии. Я готовил плотные пельмени из почти черного бизоньего мяса и рыхлые – из грубо нарубленной лососины с китайской капустой. В каждую начинку идут специи в соответствии с правилами гармонии: к птице – эстрагон, к мясу – укроп, к рыбе – шафран и ко всему – лук, натертый на самой мелкой (не для ленивых) терке». В
отличие от традиционных текстов рецептов, автор несколько беллетризует сам
процесс («и так далее, насколько хватит фантазии», «специи в соответствии с
правилами гармонии»). Далее идут две микротемы, метатекстовой частью примыкающие к эссеизированному кулинарному тексту – (1) Процесс хранения и
потребления пельменей и (2) Разговор о специфике азиатского текста. Они содержат две пресуппозиции – (1) Пельмени нужно хранить зимой в шезлонге
на балконе и готовить в кипящем бульоне и (2) Пельмени, вылепленные из
азиатского теста, вкуснее, поскольку их можно много съесть.
Довлатовский кулинарный метатекст содержит сведения автобиографического характера, которые известны только Александру Генису:
(1) Довлатов презирал гурманов. Считая еду закуской, он полагал, что писателю негоже интересоваться съестным больше, чем того требует природа.
(2) Довлатов регулярно худел и часто ходил голодным, пока не приходили
гости.
(3) Довлатов прекрасно рисовал, правильно пел, сочинял стихи под каждую рюмку и умел при нужде готовить. Как-то, перевернув кастрюлю щей, он
230
сварил другую. Правда, Сергей сгоряча купил вместо капусты головку салата,
но вышло даже интереснее.
В результате чего мы получаем речевой портрет Довлатова – парадокса-
листа, небрежного сноба, аскета и разностороннего человека. Такой же
неожиданной и парадоксальной – как и сам Довлатов – оказалась концовка,
пресуппозиционный смысл которой заключается в том, что «пельмени нельзя
готовить впрок, а то и самому не достанется» [Генис 2010г, с. 339-343].
Проведенный анализ теоретического и иллюстративного материала позволяет прийти к следующим выводам:
1. Эссеистическое мыщление как тип творческого мышления характеризуется такими свойствами, как системность, аналитичность, ассоциативность, рефлексивность. Эссеистическое знание в системе культуры определяется как
объективное, непротиворечивое знание, возникающее в акте саморефлексии,
следующим за актом созерцания (наблюдения).
2. Кулинарный текст представляет собой тип текста, в котором содержится
информация о практике потребления пищи. Кулинарный дискурс выступает как
семиотическое средство описания ситуации кулинарной коммуникации. Эссеизированный кулинарный текст характеризуется дополнительными стилистическими чертами эссе, нередко посредством стилизации. Эссеизированный кулинарный дискурс в связи с этим становится семиотическим средством экспликации инвариантных ситуаций кулинарной коммуникации. Эссеизированный кулинарный дискурс, в отличие от эссеизированного кулинарного текста, способен выявлять общекультурные, затекстовые смыслы, где элементарной единицей может выступать не слово или предложение, а текст, микротема, абзац, период, или даже совокупность текстов или релевантных высказываний. При этом
семиотическая природа эссеизированного текста такова, что он может восприниматься одновременно и как «коммуникационное послание», и как «совокупность текстовых структур, репрезентирующих дискурс» [Немец 2013, С. 218;
Пинчук 2012; Чередникова 2013].
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]