Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хроники кинопроцесса. Выпуск № 8 (фильмы 2014 года)
.pdf
позиции медиевиста, остающегося на уровне сугубо эстетической рефлексии. Небольшое эссе, написанное по просьбе кураторов фестиваля в Риме, опубликованное в «Новой газете»,
есть резон привести полностью.
«Трудно быть богом, но трудно и быть зрителем — в случае этого лютого фильма Германа.
Я всегда полагал и писал, что любой текст (литературный, театральный, киношный и любой вообще) адресован
некоему «образцовому читателю». Читатель первого уровня хочет только узнать, что происходит и чем кончится
история. Читатель второго уровня, пройдя первый, перечитывает текст и разбирается, как текст устроен и какие
повествовательные и стилистические средства заворожили
его в первом чтении.
Обычно второе прочтение — оно именно второе. Если
не считать случаев, когда цель — холодный формальный
анализ, чем занимаются филологи, а не настоящие читатели. То есть я хочу сказать: разбирать операторскую,
монтажную и прочую работу и почему «Дилижанс» —
великий фильм может тот, кто сначала испереживался
на первом уровне, волнуясь, удастся ли Седьмому кавалерийскому полку выручить из беды дилижанс и останется ли в живых «малыш» Ринго, вышедший на поединок.
Насчет фильма Германа скажу, что выше первого уровня подняться очень трудно. Как только вы попадаете в это
Босхово полотно, остается брести по закоулкам, даже по
таким, которых на настоящем полотне-то и не видно. Вы
бредете под гипнозом ужаса. Нужна немалая сила духа,
СВетЛана ишеВСКая 271
чтобы восстановить дистанцию, необходимую для перехода с первого уровня восприятия на второй.
Автор, бесспорно, размещает в своем тексте закладки,
скажу даже — зацепки, приглашая нас перейти на этот самый второй уровень. Я имею в виду обильное использование длинных кадров, создающих у нас чувство, будто смотрим из отдаления (и даже как будто бы из другого пространства, и нас-то изображаемое не касается). Что-то вроде
брехтовского приема Verfremdung, который сформировался у Брехта под влиянием московских известий о «приеме
остранения» Шкловского.
Но как можно отстраниться от того, что рассказывает
режиссер Герман?
Данте, конечно, выпростался из адской воронки (хотя
вряд ли бы у него это получилось без Вергилия), но перед
этим прошел все круги, и, в частности, не как свидетель,
а как участник, периодически захваченный происходящим, подчас донельзя перепуганный.
В этом же примерно состоянии я проследовал по аду
фильма Германа, и меня захватывал кошмар, и вовсе не получалось отстраниться. В этом аду, созданном из нетерпимости и изуверств, из омерзительных проявлений жестокости, нельзя существовать отдельно, как будто не о тебе
там речь, не о тебе fabula narratur. Нет, фильм именно о нас,
о том, что с нами может случиться, или даже случается,
хотя и послабее. Менее жутко в физическом отношении.
Но я представляю себе, как это должны были воспринимать те люди, кому фильм предназначался, — в брежневские
времена, еще советские и недалеко ушедшие от сталинских.
272 КРупнЫЙ пЛан
Именно в той обстановке фильм становился аллегорией чего-то, что от нас, конечно, ускользает. Наверное, тем зрителям
еще труднее было оторваться от восприятия, затребованного
первым уровнем.
Если же все-таки удается высвободиться из этой завороженности жутью, открываются аспекты, которые бессознательно мы выявили уже на втором уровне постижения. Это
разнообразные кинематографические цитаты и кое-какие
монтажные приемы, использованные в фильме.
Но необходимо действительно крепкое здоровье и умение следить за логикой аллегории, как умели это делать
средневековые читатели, знавшие, что одно называется, а совсем другое подразумевается (aliud dicitur et aliud
demonstratur).
В общем, что ни говори, приятного вам путешествия
в ад. В сравнении с Германом фильмы Квентина Тарантино — это Уолт Дисней»1.
В 2014 году завершающим аккордом осмысления фильма
стал январский номер журнала «Искусство кино», посвятившего фильму объемистый раздел. Здесь, наконец, прозвучала
позиция критика-ровесника шестидесятников. С соответствующим масштабом проекции на обстоятельства и ход истории, как в 1960-70-е, так и в 2000-е, и без боязни повториться,
и без оглядки на германовские самообъяснения.
Елена Стишова: «Ни в настоящем, ни в обозримом
прошлом я не вижу столь радикального художественного
1
Умберто Эко: «…Именно о нас, о том, что с нами может случиться»
(пер. Е.Костюкович) // Новая газета. 2013. 11 ноября. Электронная версия:
http://www.novayagazeta.ru/arts/60879.html.
СВетЛана ишеВСКая 273
жеста, каким мне представляется «Трудно быть богом» —
германовский «проклятый шедевр». Фильм еще не вышел
в прокат, а написано и наговорено столько, что найти незатоптанное местечко совсем не просто. Меж тем «слова, слова, слова» — в обход главного. В чем же радикализм этого
проекта — в шокирующей новизне кинематографического языка или все-таки в том, что сказалось через образную
структуру фильма?
Германовский долгострой тянет за собой символический эшелон внеэкранных смыслов, событий внутреннего и
вселенского масштаба, шепоты и крики, шум и ярость.<…>
«Трудно быть богом» — постапокалиптика. Пейзаж после вселенской катастрофы. Результат мутаций в процессе
негативно направленного антропогенеза. Меня не вводят в
заблуждение тропы, не смущает гротеск, не шокирует непролазная грязища, нечистоты, дымящиеся помойки, выгребные ямы, где топят книгочеев, выпущенные кишки; не
удивляют ни торчащие повсюду виселицы — на них вздергивают умников, ни гниющие под моросящим дождиком
трупы, приспособленные местной детворой для своих игр.
Фрики, сошедшие с полотен Босха, полулюди, не иначе,
как из преисподней, игриво заглядывающие в камеру, —
вроде бы местные аборигены. А я прочитываю эти кадры
как коллективный портрет деградировавшего социума,
пропущенного — и неоднократно — через мясорубку ленинско-сталинских селекций. Плановое созидание «нового
человека» потерпело полную победу и запустило уже перешедший в стадию обскурации слом когда-то мощного
этноса.
274 КРупнЫЙ пЛан
<…>
Есть авторитетные научные свидетельства, объясняющие нынешнюю «порчу нравов» не стечением неблагоприятных «обстоятельств», а, что называется, из глубины. Послушайте: «Всякий рост становится явлением одиозным,
трудолюбие подвергается осмеянию, интеллектуальные
радости вызывают ярость. В искусстве идет снижение стиля, в науке оригинальные работы вытесняются компиляциями, в общественной жизни узаконивается коррупция...
Ценятся не способности, а их отсутствие, не образование,
а невежество, не стойкость в мнениях, а беспринципность».
Точная характеристика нашего времени, не так ли? А писались эти строки в 60-х годах прошлого века, когда автор
этого пассажа Лев Гумилев работал над очередной книгой
«Этногенез и биосфера Земли». Описывая стадию обскурации, типологию ее проявлений в социальной жизни, он
опирался на примеры давно исчезнувших суперэтносов.
1
Попал аккурат в нас»
.
Размышляя, Елена Стишова делает точные обобщающие наблюдения (одна из немногих сегодня) и о кино нынешнем, что оно фиксирует и в какой степени: «Экранизация повести братьев Стругацких «Трудно быть богом»,
задуманная в момент окончательного обрушения русского
идеализма, его последнего всхлипа в обличье оттепели,
должна была стать эзоповой притчей-антиутопией о некоей планете, застрявшей в средневековом тоталитаризме,
о героической, но тщетной попытке героя-одиночки развернуть в «светлое будущее» чужой исторический процесс.
1
Стишова Е. Быть богом // ИК. 2014. № 1.
СВетЛана ишеВСКая 275
Расчет на аллюзии был без труда разгадан и пресечен, сценарий положен на полку.
Какая пифия могла предвидеть, что отложенный замысел придется в самый раз уже в другом тысячелетии, после
очередного социального соблазна — очарования новой утопией, закончившейся, как водится, криминалом и беспределом. На сей раз цикл — от эйфории до похмелья — сильно укоротился. Навалилась лютая беда — необходимость
жить в реальности. Запрограммированная опытом утопий
коллективная подкорка плохо адаптируется к реальности.
Привычка жить, под собою не чуя страны, все еще единственно возможный для нас modus vivendi. Спроста ли появились тексты — и неслабые — в жанре антиутопии? Первой ласточкой был рассказ «Новые Робинзоны» Людмилы
Петрушевской, написанный на пике перестроечных грез.
Потом «Кысь» Татьяны Толстой. Владимир Сорокин опубликовал «Опричников» и совсем недавно — «Теллурию».
Все эти вещи принадлежат жанру постапокалиптики…
<…>
Как бы далеко в прошлое ни уходил художник, он всегда
снимает про настоящее. Про реальность, в которой живет
он сам и живут его современники. Критика тоталитаризма
в формах, принятых в 90-е, перестала быть актуальной повесткой дня — она сильно скомпрометирована, размыта до
розовых соплей в потоке лживых фильмов и текстов. Отец
российского гиперреализма Алексей Герман засомневался,
что реализм как метод сработает, если его цель — не конкретный сюжет, где есть начало и конец, а иносказание, каковое
не укладывается в привычные драматургические формы.
276 КРупнЫЙ пЛан
Герман не стал рассказывать историю Руматы, отказался
от поступательно развивающегося сюжета, заменил нарратив броуновским движением в кадре. Отдельные персонажи, группы, колодники, местные спецназовцы в замысловатых одеждах, арканарские власти и Румата — все месят
грязь под дождем, словно продвигаясь к невидимой цели.
Я иду вместе с ними, среди них. Я в глубине потока познания. Я все узнаю, все видела, обо всем читала, о чем — догадывалась.
<…>
Постсоветское кино с недавних пор пытается, но не может одолеть реальность. Причина этой напасти коренится не в личных качествах современного поколения режиссеров, людей с расшатанной валентностью (как сказал бы
Виктор Демин), с иной ментальностью, чем та, какой обладали их — другого замеса — отцы. Домашние проблемы
имеют «национальные особенности». Это отдельный сюжет. Сейчас важно, что наше кино встраивается в мировой кризис игрового, уже, кажется, готового отказаться от
амбиций великого искусства. По факту оно перестало им
быть. Стихийно произошел передел, образовалась новая
конвенция между fiction и nonfiction. Реальность, по сути
дела, сдана документалистам. Корифеи игрового кино
в тисках киноиндустрии, жестко диктующей условия художникам, возвращаются на круги своя, в эпоху балагана, зато во всеоружии супертехнологий. Чем изощреннее
технологии, способные повсюду заменить человека, тем
неуклоннее падает креативная энергия гомо сапиенс. Таков закон».
СВетЛана ишеВСКая 277
Автор указывает еще один важный — и для философии
режиссера — и здесь главенствующий аспект: нет в фильме
любви и сочувствия. Ни к миру, ни к героям. Ни к зрителю,
ни к заэкранной реальности. «Его последнюю работу не назовешь гуманистической. Как художник, одержимый правдой
и как мало кто чувствующий фальшь, он оставил нам этот
мир как он есть. Чтобы мы не заблуждались»1.
Счет шестидесятникам пытается в связи с фильмом
предъявить критика, рожденная 90-ми: «История собственно арканарской резни, то есть государственного переворота, в результате которого господство отвратительной
серой массы сменяется правлением еще более отвратительной черной массы, служит не более чем фоном для
Руматиного хождения по мукам собственного отвращения к окружающему его уродству, глупости и жестокости,
всей этой «жрущей и размножающейся протоплазме»,
физиологическое отвращение к которой довольно точно
перенесено со страниц книги на экран. Герой, правда, по
пути с бумаги на кинопленку заметно обессилел — это
не трезвомыслящий и верящий в добро и разум ученый,
засланный в кромешный ад для наблюдения и исследования, а растерянный человек, забывший, кто он и зачем
здесь находится, словно грезящий наяву и признающийся, что бог тоже может устать. И единственным слабым
приветом прекраснодушным романтичным шестидесятникам, чем-то вроде музыкальной открытки, становится
в фильме Алексея Германа саксофон, на котором усталый
бог в начале и конце выдувает вполне безнадежную ме-
1
Стишова Е. Быть богом // ИК. 2014. № 1.
278 КРупнЫЙ пЛан
лодию, реквием по утраченным иллюзиям» (Лидия Мас-
лова1).
Пандан мнению старшего поколения «Искусство кино»
дает рецензия критика поколения моложе, но тем интереснее
совпадения/несовпадения в выводах и идеях. Антон Долин
расширяет общекультурный современный контекст фильма
и констатирует конец авторского кино, по крайней мере констатирует конец цикла:
«Не стоит высокомерно отмахиваться от зрительских
жалоб и страданий. Что отталкивает так резко в «Трудно
быть богом»? Пишут и кричат наперебой о тоннах грязи и
дерьма, нескончаемом гадостном дожде, скверне непреходящей: физиология, от которой не отмахнешься, экскременты и выпущенные кишки в каждом эпизоде. Но это
самообман. Вся планета, и Россия — не в последних рядах,
запоем смотрит «Игру престолов». В чем главная особенность хитового сериала? Да именно в том, как много там
физиологии — пыток и жестоких смертей, нецензурированной эротики и попранной этики. Средневековье, вывернутое наизнанку, где найдется место драконам и принцессам, колдунам и разбойникам, но — не благородным
рыцарям: эти не способны протянуть дольше одного сезона. Смотрим, наслаждаемся, узнаем. Что ж так шокирует
в истории другого ряженого рыцаря (не будь ряженым, зарубили бы минуте на пятнадцатой)? Ограниченная палитра из сотен оттенков серого? Трехчасовая длительность?
Широкий экран?
1
Маслова Л. Морфей спускается в ад // Коммерсант Weekend. 2014. 21
февраля.
СВетЛана ишеВСКая 279
Конечно, другое. Глубинный радикализм фильма Германа в концептуальном нарушении священных иерархий
кинематографа. В сравнении с этим прегрешением меркнет
любая другая содержательная или формальная инновация.
Рыцарь, барахтающийся в выгребной яме, горы расчлененных трупов — подумаешь. Но как быть с тем, что на первом
плане постоянно летающие птицы, а то и хуже — ослиный
член, перегораживающий экран наискосок? Средневековые художники не знали, что такое перспектива, и Герман,
подражая им, отказывается от этого знания, будто путая
события и персонажей «первого плана» с незначительным
«вторым». Камеру заслоняют свешивающиеся с потолка
колбасы, какие-то валенки, багры, сушеные запасы: не разглядишь, что где-то в глубине главные (эй, они вообще главные?) герои убивают, умирают, любят, ненавидят, спорят
о важнейших вопросах своего (ино)бытия.
Видимость плохая, слышимость того хуже: посторонние звуки лезут в уши, а тут актер вдруг возьмет да и отвернется от микрофона или чихнет, кашлянет, рыгнет —
полфразы насмарку, в прямом смысле слова. И с сюжетом
то же самое. Любовная линия всего в двух сценах, общей
сложностью минуты в четыре, это как? Детективные поиски пропавшего человека — и непонятно зачем. География
Арканара — поди разбери, где что. А главное, обещанная
финальная бойня (ух, развернулись бы продюсеры «Игры
престолов»!) вовсе не показана. Безобразие.
<…> По-настоящему начавшись «Андреем Рублевым»
(один из любимых фильмов Германа), отечественный ав-
280 КРупнЫЙ пЛан
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]