Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хроники кинопроцесса. Выпуск № 8 (фильмы 2014 года)
.pdf
ществования. «Все время что-то мешает разглядеть тесный
арканарский мир: веревки, туши, колбасы, грязные тряпки,
кабаньи головы, трупы, нарядные дамы с белыми розами,
клейкие от крови машины для пыток. Глаз камеры (третий
глаз Руматы) «протискивается» между тел, кольчуг, подмечая на загаженной стене полустертую фреску Богоматери. Все зависит от точки зрения камеры (Владимир Ильин,
Юрий Клименко): виселицы в разных ракурсах становятся
похожи то на кресты, то на карусели» (Лариса Малюкова1).
«Герман, с одной стороны, разрушает барьер между фильмом и зрителем, постоянно втягивая нас внутрь кадра, почти добиваясь того, чтобы мы ощутили всю арканарскую
вонь. А с другой стороны, подчеркивает непреодолимость
барьера. Так создается точка напряжения, в которой происходит саморазрушение языка. Достигнув предела, он перестает работать как средство коммуникации. Между Руматой и жителями Арканара, между метафорой и политикой,
между автором и зрителем, Германом и нами.
В этом принципиальное отличие последнего фильма Алексея Германа от “Фауста” Александра Сокурова, который вроде
бы так же тесен, физиологичен, дискомфортен для взгляда.
И тоже стремится быть «последним авторским фильмом»
в классическом (т. е. модернистском) понимании. Но Сокуров верит, что язык модернизма может быть средством для
сообщения, инструментом риторики, патетики, транслятором смыслов (социальных, философских, каких угодно еще).
Герман, доделывая “Трудно быть богом”, в это, похоже, уже
не верил, и в этом трагизм фильма. Язык мертв. Cообщени-
1
Малюкова Л. Третий глаз Руматы // Новая газета. 2013. 15 ноября.
СВетЛана ишеВСКая 261
ем может быть только насилие, тотальная катастрофа. Нечто
за пределами зрения и языка. Разумеется, в финале не показано никакой арканарской резни. Тело сообщения оставлено
за кадром» (Олег Зинцов1).
В 2008 году в редакции журнала «Сеанс» прошло обстоя-
тельное (насколько это возможно для первых впечатлений)
обсуждение2 первой версии фильма, носившей название
«История арканарской резни». В ходе разговора критики
приходят к неожиданным или парадоксальным для себя выводам, но здесь были проговорены или нащупаны основные
вопросы профессионального зрителя к фильму, к контексту.
В той или иной мере оставшиеся открытыми либо же вновь
артикулированными позже. Тематический номер, в котором
был опубликован круглый стол, был назван симптоматично:
Back in USSR.
Дмитрий Савельев: «Этому фильму мало быть фильмом-изделием, даже штучным. Он стремится быть кинематографом. Не высказыванием на языке, а самим языком,
который заново изобретается здесь и сейчас, пробуя свои
разные возможности — в грамматике, в лексике, в синтаксисе, в чем угодно. «Резня» ведь и собрана в монтаже не цепочкой ловких склеек, а намеренно грубоватой суммой материалов, приобщенных к «делу Руматы». Не знаю, может
быть, резкий обрыв в финале — без нынешнего уходящего
в белые снега долгого многоточия — был бы по отношению к замыслу даже точнее. Не знаю. Но важно, что это
повествование-погружение, повествование-состояние, по-
1
Зенцов О. Смерть языка // Ведомости. 2014. 27 февраля, №34 (3538).
2
Эльсинор ХХI века // Сеанс. № 35-36. 2008. С. 354–363.
262 КРупнЫЙ пЛан
вествование-бормотание, не имеющее ничего общего с целеустремленным повествованием — движением к резюме,
есть самый точный, единственный способ говорить про все
то, что творится с Руматой, которому здесь и сейчас трудно
быть, который кружит по Арканару, вступая в не до конца
проясненные отношения с разными существами и ощущая собственную слабость и собственную растерянность.
Герман не про то говорит, что случилось с этим человеком,
что с ним было и что с ним стало, а про то, что с ним сейчас
происходит, про то, как ему сейчас трудно быть, и саму эту
трудность дает нам в физических ощущениях».
Евгений Марголит: «Получается, что это «Рублев» — с той
лишь поправкой, что мы точно знаем: колокол не прозвучит… Стоп. Вот в чем мучительность моего состояния
на данный момент. Почему «мы»? Почему «точно»? А что,
если саксофон в руках Руматы-Ярмольника — напоминание о Гамлетовой флейте? Вот чего я сейчас отчаянно
не хочу, так это формулировать свое мнение. Нет у меня
еще мнения. Есть ощущение. Физическое ощущение дискомфорта, связанное с тем, что никак не мог и не могу
найти для себя тот угол зрения, под которым картина видна как единое целое. Буквально — вплоть до того, что несколько раз на просмотре пересаживался: казалось, что вот
с этого-то место все будет видно, слышно и — ясно. Ан нет.
Я вроде бы как зритель Германа начиная еще с «Проверки
на дорогах» в те времена, когда она называлась «Операция
„С Новым годом»”. С нее и дальше каждая картина входила буквально на вдохе, включая и «Хрусталева». А тут, очевидно, автор несколько угол-то и сдвинул. А я по инерции
СВетЛана ишеВСКая 263
уже повернул голову в привычном ракурсе. И чувствую
себя как в детстве, когда оказался в самом низу кучи-малы.
И камера вроде так работает — на крохотном пятачке: все
носом утыкаешься то в седло, то в сапог, то в зад шлюхи.
Ведь за выдохом к Герману идем, а тут, признайтесь, никто
его не обнаружил. Так что, он беспросветную «чернуху» сотворил или мы не тот ракурс взяли?»
Любовь Аркус: «В мире «Рублева» не менее трудно было
быть богом и всяко легче было быть слабым и рабом. Не на
этом поле граница между эпохами. А в том, что граница,
и именно между эпохами, что-то у меня сомнений нет,
и «Рублева» мы вспомнили не случайно. В сценарии Германа про место и судьбу художника было сказано много
больше — одна линия преследования книгочеев чего стоила. В фильме эта линия растворилась в общей массе. Именно массе. Как и многие другие линии, коллизии, персонажи. Мне, напротив того, показалось, что Герман, против
концепции Тарковского, отказывает искусству в искупительной миссии. В страдании человека отказывается видеть какой бы то ни было смысл. Отменяет любой пафос
страдания, потому что, как мне кажется, у него серьезные
вопросы к самому мироустройству. И к человеческой природе как части этого мироустройства. После «Рублева» сорок лет прошло».
Михаил Трофименков внес в поле обсуждения неожидан-
ный ракурс:
«Так, сейчас я всех обижу. По-моему, это наиболее политически нейтральный из всех фильмов Германа. Это его
первый жанровый фильм. Герман снял не что иное, как
264 КРупнЫЙ пЛан
фэнтези. В своей, разумеется, манере. У нас есть цензура
нашего сознания: мы привыкли, что Герман высказывается по поводу человека и истории, и есть многочисленные
интервью, где он помещает этот фильм в пространство
споров о свободе. Хотя чего спорить о свободе? С кем спорить о свободе? Спора о свободе не существует. Свобода —
это хорошо, рабство — это плохо, и третьего не дано. Наверное, говорить надо об эстетике, потому что благодаря
ей из этого фильма впервые в фильмографии Германа
исчезла «жгучая актуальность». Герман придумал некий
мир. Это фильм неизбежный, потому что в «Хрусталеве»
Герман довел до безумного абсолюта ту эстетику, которую сначала нащупывал в «Двадцати днях без войны», потом развил в «Лапшине». И если бы Герман взялся опять
за фильм на советской фактуре, то фильм был бы обречен
на поражение, потому что снять нечто более совершенное
в эстетике «Хрусталева» уже невозможно. Поэтому Герман
совершил героический поступок, этот фильм из числа великих и безумных авантюр, которых в мировом кино насчитывается мало и которые остаются в истории как вехи.
Герман до этого фильма никогда не придумывал несуществующий мир. Он выдумывал и реконструировал реальную
реальность. А здесь реальность вымышленная. И говорить
интересно о том, как она придумана. Этот мир статичен
или развивается? Какие у него внутренние закономерности? Насколько он замкнут?.. У меня возникла странная параллель с этим фильмом: «Jabberwoсky» Терри Гиллиама.
Там тоже было такое… средневековье. Там оно смешное,
здесь — несмешное, здесь оно безвоздушное. Это словосо-
СВетЛана ишеВСКая 265
четание может прозвучать неуместно, учитывая все ужасы,
которые происходят на экране, но Герман построил такой
«кукольный дом». <…>
Дмитрий Савельев: «Миш, а почему ты отказ Германа
от совет-ской фактуры трактуешь как отказ от актуальных
смыслов?»
Михаил Трофименков: «Потому что я в этом фильме
не вижу прямых политических высказываний. Актуальность «для Германа» — это не то же самое, что актуальность для нас. Если речь об актуальности, тогда возникает
вопрос: зачем нужно было людей так одеть и так… измазать?»
Любовь Аркус: «Чтобы показать: то, что было в предыдущих четырех фильмах, — было всегда и пребудет.
Не советские чиновники придумали цензуру; пытки
и казни — не изобретение ВЧК/НКВД; череда «серых»
и «черных», сопровождающаяся нескончаемыми потоками крови, — не эксклюзивная примета местного тоталитаризма. Единственная неизменная величина, присутствующая на арене истории что в Древнем мире, что
в средневековье, что в эпоху буржуазных революций,
а также в новейшие времена, — это человек. Покуда
он таков, таков и мир».
Не менее исчерпывающе и мнение Дмитрия Быкова:
«Меня трудно упрекнуть в излишней восторженности, я никогда не был фанатом Германа, хотя считаю его выдающимся мастером. И тем радостней мне признать, что я присутствовал при великом кинособытии. Этот фильм, кажется, —
самый ценный итог российской истории последнего деся-
266 КРупнЫЙ пЛан
тилетия. С ним можно спорить (и будут спорить), но первая
зрительская эмоция — счастье: «Это было при нас».
Это фильм, сделанный по самому строгому счету, с абсолютной бескомпромиссностью, железной рукой художника, твердо знающего, как надо. Предельно серьезное высказывание о главном, жестокое и храброе.
Об изобразительной, живописной стороне дела напишут еще много, обязательно упоминая Босха и Брейгелямладшего, отдавая дань скрупулезности, с которой выстроен приземистый, грязный и роскошный, грубый и утонченный, кровавый, подлинно средневековый мир Арканара.
Он продуман до деталей упряжи, до последней пуговицы,
до мельчайшего ритуала при дворе. Сквозной прием, задающий неожиданную, ироническую и трогательную интонацию этой картины, — активное взаимодействие персонажей с камерой: после особенно грязного злодейства или
вопиющей глупости арканарцы оглядываются на зрителя,
виновато улыбаются или пожимают плечами. Постоянно
оглядывается и Румата — словно апеллируя к тому настоящему Богу, за которого принимают его: ну что ж я могу?
А что мне оставалось? <…>
Наверное, эту картину сравнят и с «Андреем Рублевым»,
по отношению к которому она недвусмысленно полемична.
«Рублев» — жестокое кино по меркам шестидесятых, но до
германовских кошмаров ему далеко. Это кошмары не натуралистические, а скорее сновидческие, клаустрофобные,
из самых страшных догадок человека, привыкшего прикидывать эту средневековую судьбу на себя. Нет в германовской картине и того оправдания, которое весь этот ужас по-
СВетЛана ишеВСКая 267
лучал у Тарковского: нет искусства. В Арканаре даже песен
1
не поют. Или Румата их попросту не слышит»
.
В общем, суть высказывания режиссера в 2008-м еще толь-
ко прояснялась. И только после прямой, собственно-германовской, артикуляции открыто перешла в критические тексты. И то — не у всех. С одной стороны, от очевидности, с другой — от трудности фильма, о котором что отечественная,
2
что зарубежная
критика в массе своей пришла к выводу: «не
кино», «сверхкино» и тп.
Режиссер, с некоторой долей провокационности и апокри-
фичности, без обиняков высказался о цели фильма, замысел
которого возник еще в 1968 году и был близок к реализации в
период Перестройки:
«Но в это время — Горбачев. Все ликует и поет, завтра
мы — демократы, послезавтра совершенно неизвестно,
куда девать колбасу, послепослезавтра выходит Сахаров.
1
После первого просмотра // Сеанс. № 35-36. 2008. С.348-349. Электронная
версия:
еры на Римском фестивале критик “Hollywood Reporter” Дебора Янг выступила
с более жесткой оценкой: «Трудно быть богом» — работа, которая выглядела бы
революционной в 1980-х, — уже не кажется такой передовой. С отчаянием чув-
ствуешь, что она просто не поддается пониманию». Как отметила Русская служба
Би-би-си, «В России эту реакцию воспринимают болезненно. <…> В этих же тер-
минах голливудская пресса оценивала в свое время фильмы Кеслевского, Триера
и других европейских авторов с большой буквы, включая Германа с его «Хруста-
левым». Считаю негативную рецензию, полученную в этом издании, вполне даже
лестной», — написал критик газеты «Коммерсант» Андрей Плахов, комментируя
статью Hollywood Reporter». Понять американских критиков можно: без прочтения
оригинала и понимания исторического контекста как фильма, так и самой повести
смотреть «Трудно быть богом» тяжело и, пожалуй, бессмысленно. // http://www.
bbc.co.uk/russian/russia/2014/02/140205_german_lm_premiere.
http://seance.ru/blog/tbb/.
2
В США фильм вышел в прокат только в январе 2015-го, но после премь-
268 КРупнЫЙ пЛан
Это абсолютно не соответствовало даже возможности снимать про мрачное Средневековье и нашествие фашизма.
Все зло было побеждено! И мы отказались.
— Сегодня, выходит, эта история снова стала актуальной?
— Да. Мне Путин вручал премию, и я ему сказал, что
снимаю фильм «Трудно быть богом» и что «самым заинтересованным зрителем должны быть вы». Возникла в этом
зале такая гробовая тишина — пока он не шевельнулся. Будет терпеть долго-долго, потом озлится, поймет, что ничего из этих реформ в России не получится, потому что одни
воры кругом, и тогда начнется… вторая половина картины.
Ничего сделать нельзя. У нас также воруют, и все вокруг
берут взятки, университеты пускают на доски, а рабы не
желают снимать колодки. Им и не рекомендуется. Если
говорить о политике, этот фильм предостережение. Всем.
И нам тоже.
— То есть средневековая притча напрямую связна с нашими
днями.
— Ого-го, ее тема — наступление фашизма, что, мне кажется, грозит нашей родине. Потому что при фашизме наконец все делается ясно. Кого мочить, кого не мочить.
<…> Сюжет фильма в том, что есть такое средневековое
мерзкое государство, где убивают интеллигентов, книгочеев и умников, и наступает момент, когда главный герой сам
превращается в зверя, в животное»1.
Однако Михаил Трофименков остался верен своей позиции
и в 2013-м. В статье, опубликованной в «Коммерсанте» перед вы-
1
Герман. Эссе Интервью. Статья. Книга Антона Долина. М.: НЛО, 2011.
С. 267–271.
СВетЛана ишеВСКая 269
ходом фильма в широкий российский прокат (160 копий на 35
мм), критик проводит новую, довольно спорную (если не сказать: провокационную) и неожиданную параллель к фильму:
«У Борхеса есть новелла о богословах, доспорившихся до того, что один из них отправил другого на костер.
Каждый из них надеялся, что его правоту подтвердит Всевышний. Когда же они предстали перед ним, Бог их просто перепутал. Такими же антагонистами, эстетическими
и идейными, считаются Алексей Герман и Никита Михалков. Однако «Трудно быть богом» — близнец «Утомленных
солнцем-2». Эти фильмы — трагедии не героев, а самих режиссеров. Герман и Михалков, большие художники примерно одного поколения и одного происхождения — из
сталинской аристократии, уверовав в мессианский «фильм
своей жизни», вышли за пределы самих себя, обоих постигла величественная катастрофа.
Михалков, мастер камерного кино, перевоплотился в
баталиста. Герман, вычерпав до дна свою неповторимую
эстетику «документального» сталинского ретро, взялся за
повесть братьев Стругацких о галактическом «Штирлице»,
работающем «благородным доном Руматой» на планете,
увязшей в Средневековье. И оба они впали в порнографический физиологизм, прямо пропорциональный декларируемой «духовности». Только вот Герман — в отличие от
неистребимо витального Михалкова — не дает шанса отстраниться от экранной клоаки»1.
Не находит политических аллюзий в фильме и философ
Умберто Эко, рассматривающий фильм со своего рода мета-
1
http://kommersant.ru/doc/2417757.
270 КРупнЫЙ пЛан
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]