Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хроники кинопроцесса. Выпуск № 8 (фильмы 2014 года)
.pdf
руют» трансцендентальный стиль на российской почве. Это
традиции русской духовной культуры, «отличающейся онтологичностью и созерцательностью мировосприятия, а также
духовно-нравственной доминантой»1. Здесь важно отметить,
что вектор духовности, составляющий доминантное качество
трансцендентального стиля, никоим образом не отождествляется с религиозностью и тем более с институтом церкви.
Он всегда связан с индивидуальным путем отдельных людей,
который может соединиться с путями других. (В этом плане
главными героями такого кино, например, у Робера Брессона,
могут быть и сельский священник из Амбрикура, и неприкаянная Мушетт, а у Тарковского — иконописец Андрей, мужик
с самодельными крыльями, скоморох с непотребными песенками и Бориска с природно-стихийным талантом к колокольному делу.) Любовь, совесть, милосердие и свобода, олицетворенные конкретными персонажами, — вот проводники
в метафизическую реальность. Однако в «Левиафане» таких
персонажей нет. В этом фильме вообще нет «положительных
героев»: Николая предает самый близкий армейский друг
и местные приятели, ему изменяет жена, и сам он смиренно глотает свое унижение, покорно принимая незаслуженное
наказание. Мэр — криминальная фигура, не стесняющаяся
признаться в презрении, которое питает к населению вверенного ему городка. Циничная прокурорша хладнокровно шьет
дело, по которому прекрасно осведомленная в обстоятельст-
1
Л.Б. Клюева. Трансцендентальный дискурс в кино. Способы манифестации трансцендентного в структуре фильма. Автореферат диссертации
на соискание ученой степени доктора искусствоведения. М., ВГИК, 2013.
С. 8.
нина ЦЫРКун 251

вах судья выносит обвинительный приговор. А прагматичный
церковный иерарх, встроенный в государственную систему,
которому нет дела до судьбы малых сих, пленник рутинного существования, «по понятиям» договаривающийся с главой города, -- лишь одна из однопорядковых фигур в когорте
тех, кто никак не связан ни с ощущением трансцендентного,
ни с поисками путей к нему. «Вся власть от бога», — наставительно произносит архиерей, но в фильме нельзя отрешиться
от аллюзий на труд Гоббса «Левиафан, или Материя, форма
и власть государства церковного и гражданского», где автор
как раз отрицает обожествление власти. Здесь этот образ, остов гигантского чуда морского скорее указывает на чудовище
из книги Иова, возвращая события и героев фильма в ветхозаветные, дохристианские времена, демонстрируя обреченное
смирение, безропотную покорность бесправного «раба» деспотичной власти.
Российский Иов Николай тоже не ропщет, он лишь с тихим отчаянием вопрошает: «За что, Господи?» Библейский
бог, не только следивший за мытарствами Иова, но и подстроивший их своим спором с Сатаной (позавидовавшим богатству и семейному счастью богобоязненного Иова), выиграв
спор все же смилостивился и воздал многострадальному рабу
за его смирение. Российский бог своего смиренного раба не
услышал и за смирение ему не воздал. Мало того, что его изводит обладающее безмерными полномочиями начальство
и не утешает церковь. Николая предает самый близкий армейский друг и приятели-соседи, ему изменяет жена с лучшим другом, и сам он смиренно глотает свое унижение, покорно принимая незаслуженное наказание.
252 КРупнЫЙ пЛан

Невинный Николай получил «пятнашечку» на сфабрикованном деле за якобы совершенное им убийство жены. Звягинцев выстраивает пространство и условия для зрительского восприятия трансцендентного с помощью своей художественной техники, вырабатывавшейся им начиная с дебютного фильма «Возвращение». Один из основных принципов
трансцендентального стиля — отказ от художественных
ухищрений, направленных к постижению и воплощению
сложностей духовного мира как наивных попыток передать
земными средствами сущности неземного происхождения,
которая сама должна проявиться в «документально» организованной художественной реальности, через «бесстрастное»
повествование или, как обозначает этот прием Шрейдер,
«холодное наращивание повседневности». Режиссер намеренно не показывает самые, казалось бы, впечатляющие
моменты хождений по мукам: зритель не видит ни самоубийства жены Николая, ни его самого в момент чтения приговора. Эти «эллипсы» -- также компоненты трансцендентального стиля, который не стремится к прямому воздействию, к стимулированию сиюминутных аффектов, служащих
своего рода быстрой автотерапией зрительского сознания.
Кинокритик Виктор Матизен в беседе с режиссером спросил, изначально ли он решил не давать возможности своему
герою «отыграться на притеснителях». Звягинцев ответил,
что нет, это произошло не сразу, но потом пришел к выводу,
что «Это было бы как выпустить пар». И припомнил замечание А. Зиновьева в «Зияющих высотах» о том, что советские власти позволяли существовать Театру на Таганке, чтобы гражданское недовольство имело выход в общественном
нина ЦЫРКун 253

месте1. Напротив, его стратегия заключается в том, чтобы
провоцировать ощущение несоответствия, открывающего
путь к трансцендентному. В кинематографе, которым Шрейдер иллюстрирует свою теорию, триггером, открывающим
шлюз к трансцендентному, служит «решающее действие»,
взрывающее внеэмоциональную сферу, вызывая духовное
переживание. Но такого конкретного действия в «Левиафане» нет: в финале зритель остается наедине с бездействием
и безмолвием четкости изображения.
Жан-Луи Бодри в классической работе «Кино: идеологические эффекты, производимые базовым аппаратом» различает два уровня идентификации, порождаемых кино. Первый
относится к самому изображению, взятому в его пространственно-временных смещениях, где кино порождает впечатление реальности, поскольку воспроизводит перцептивную ситуацию, необходимую для провокации «стадии зеркала». Это
уровень идентификации с персонажем, вызывающим симпатию и желание «влезть в его шкуру».
Второй уровень — это уровень идентификации зрителя не со
зрелищем, а с тем, что его организует в качестве дискурса, «собирая» разрозненные фрагменты явлений в неком объединяющем
смысле. Бодри называет этого организатора «трансцендентальным субъектом», а его роль отводит кинокамере. В этой ситуации субъект, то есть зритель, идентифицируется с камерой, осуществляя процесс «собирания» в процессе смотрения фильма.
Пустынное побережье холодного Баренцева моря, где разворачивается действие фильма, метафора «мира на краю без-
1
Андрей Звягинцев. «Что за жизнь…». Беседу ведет Виктор Матизен
//«Искусство кино». 2014, № 8. С. 41.
254 КРупнЫЙ пЛан

дны» отсылает к кинематографу Ингмара Бергмана с его метатемой пустых небес, где такая же природа служила декорацией сцен из человеческого существования, замешанного на
обыденности реальной жизни, так хорошо знакомой каждому из нас. Не избранность России, ставшая паролем записных
патриотов, а богооставленность проявляется на фоне снятых
Михаилом Кричманом ландшафтов. Мотив молчащих небес
звучит в фильме отчетливо и пронзительно, но кого же человеку винить? Безликого левиафана? Однако не сам ли он вызвал
его из пучины, чтобы — возвращаясь к идее Гоббса — передать ему права на управление собственной жизнью в обмен за
гарантию стабильности. То есть, пожертвовал свободой воли,
дарованной человеку богом, и сам стал жертвой. Левиафан не
гнушается сожрать беззащитного, но ему самому от этого нет
проку. Раз от разу возникающий на экране гигантский скелет
выглядит все более убого; он деградирует и ветшает, так что
становится ясно: век его отмерен, только неизвестно, сколько
и скольких он еще успеет погубить.

Светлана Ишевская
«Босхово полотно»
«Трудно быть богом» в фокусе российской кинопрессы
Последний фильм Алексея Германа-старшего стал событием еще в процессе съемок. По итогам 2014 года фильму была
вручена премия «Ника» в категории «Лучший фильм года»
(оставив без награды «Левиафан» А. Звягинцева).
Но масштабной дискуссии (в смысле: полемики) в среде критики фильм не вызвал. Отчасти это объясняется тем,
что за время производства — а это 12 лет — кинопресса пристально следила за происходящим: большинство значимых
критических текстов появилось сразу после закрытого показа
чернового монтажа фильма в 2008 году, а ряд ценнейших для
понимания идей Германа интервью и статей — в период 2000-
20061. В 2011 году в издательстве «Новое литературное обозрение» вышла ценнейшая — и едва ли не ключевая для изучения
и понимания фильмов Германа, в том числе и «Трудно быть
богом», — книга Антона Долина, к которой мы еще обратимся. Тем не менее в год премьеры окончательной версии
своими размышлениями о фильме и реальности, в которой
он существует, поделились практически все ведущие россий-
1
См., например беседу Алексея Германа и Петра Вайля в «Искусстве
кино» (http://kinoart.ru/archive/2000/08/n8-article1). Всего за 14 лет было опубликовано свыше 100 материалов о фильме, замысле и съемках. Благодарим сотрудников отдела источниковедения НИИ киноискусства ВГИКа,
без тематических каталогов которого подготовка данного материала была
бы невозможной.
256 КРупнЫЙ пЛан

ские кинокритики. Сонм публикаций условно разделился на
две половины: те, кто сосредоточился на прочтении сюжета,
максимально разреженной и ослабленной фабулы, сравнении с литературным первоисточником и на интерпретации
германовского мифа — как в проекции на современную политическую повседневность, так и без оной; и те, кто размышлял о времени, о смыслах, о происходящем, о кинематографе,
себе. «Радикальный художественный жест», «ад для зрителя»,
«политический фильм», конец авторского кино, «постапокалиптика» — вот лишь несколько главных «ключевых» слов
в поле осмысления этого фильма.
«Об этом фильме было многое известно. Экранизация
«Трудно быть богом» Стругацких — антиутопии о тоталитаризме и вечном Средневековье, не дождавшемся Ренессанса. Приговор любой власти, всегда умирающей в еще
больших муках, чем ее жертвы. Босховская фреска. Метафора ада.
Как известно, одно из принципиальных свойств Дантова
ада — отсутствие времени. Обитающие там не ощущают
его ход, их муки длятся вечно, но эта бесконечность — не
протяженность, а, наоборот, спрессованность всего времени в некую болевую точку, миг смерти, точнее, казни. В
удар гильотины, постоянно повторяющийся, но каждый
раз переживающийся как впервые — еще и потому, что в
аду никто не умирает до конца.
«Трудно быть богом» — отпечаток этого мига. Слепок
мира, лишенного чувства времени, застывшего между
жизнью, уже оконченной, и смертью, еще не наступившей.
И в этом смысле эксперимент над кинематографом, кото-
СВетЛана ишеВСКая 257

рый, как и звестно, существует во времени. Я бы даже сказал, что в своем стремлении умертвить время фильм ближе к живописи или монументальной фотографии.
Плотность кадра достигает тут каких-то немыслимых
пределов. Люди полностью сливаются с фоном и переживают становление то животным, то вещью, то чаще всего
неким телом, которое невозможно опознать. И никто никогда не бывает один, хотя право на одиночество — это,
наверное, единственное, о чем еще можно мечтать в этом
аду» (Евгений Гусятинский1).
«На мой взгляд, новаторство режиссера здесь проявилось прежде всего в том, что он сломал еще один стереотип — искусствоведческий. О том, что в ХХ веке невозможна трагедия, что она умерла. В XXI веке в фильме Германа
она возродилась. Несмотря на юмор, который в нем подспудно присутствует, это уже, в общем-то, такой юмор, что
не до смеха. В эпоху, когда главными жанрами для показа
большой истории становятся мелодрама, или экшн, или
комикс (пожалуйста, фильм «Сталинград»), Герман ставит
немодные вопросы о смысле жизни и смысле искусства.
Эта немодность, движение наперекор и есть смелость формы и форма смелости» (Андрей Плахов2).
«Это кино про вчера=сегодня=завтра. Время черного
ордена не пришло, правят серые, но запах гниющего времени ощутим: он клубится из нужников, превращенных
в могилы; из пыточных, где рвут в клочья плоть и дух; от
1
Гусятинский Е. На эшафот // Русский репортер. 2013. 9 апреля.
2
Фрагмент стенограммы конференции Римского кинофестиваля «Сме-
лость формы и форма смелости» // ИК. 2014, № 1.
258 КРупнЫЙ пЛан

гнилых зубов мерцающих в улыбках палачей, незлобивых
и неразборчивых погромщиков. Серые замки не должны
вводить в заблуждение землян: на этой планете нет Возрождения. Зато реакция, как и везде, начинается с разгрома
университетов и приводит к травле за невосторженный
образ мысли» (Лариса Малюкова1).
«Деконструкция бытия, которое притворяется осмысленным, у Германа обретает методичность, уместную
в анатомическом театре. Все, кто успевает оказаться в объективе камеры, беспрестанно мочатся и испражняются,
раз облачаются и блюют, а потом жрут и пьют снова. У самой природы недержание: дождь льет не переставая. Пыточная Веселой Башни, вокруг которой творятся кошмары
поистине апокалиптического размаха (чего стоит одна машина для «забивания шлюх»), логически завершает вселенную разъятия, расчленности, разверзнутости. Никто,
кроме Руматы, не смотрит на нее с таким ужасом. Граждане сами покорно идут на поклон карателям и едва ли не
с удовольствием принимают причитающиеся по новому
закону наказания» (Антон Долин2).
«Все снимают кино, а Герман его разрушает. Рушит целенаправленно: представления о сюжете, структуре, ритме, языке.
Ни грана развлекательности, попытки увлечь. Вивисекция без наркоза. Объект — люди. Не кино — материализация предчувствия.
…Убивают врачей (не могут вылечить наследника), убивают поэтов и философов (бесполезны), убивают барона
1
Малюкова Л. Третий глаз Руматы // Новая газета. 2013. 15 ноября.
2
Долин А. Зеркало без героя // ИК,2014, № 1.
СВетЛана ишеВСКая 259

Пампу (Юрий Цурило), потому что не похож на прочих,
убивают серых, потому что пришли черные, убивают короля (потому что пришел дон Рэба), убивают дона Рэбу…
Это все произошло. Не на Арканаре — в России. Недавно. Чуть больше полувека назад. Страна только что широко и сочувственно поминала годовщину смерти того,
по чьей воле это случилось. Герман всегда думает: может
повториться (и не важно, что красивый Румата — Ярмольник ничем не похож на рябого отца народов). Еще и поэтому вытачивает каждый кадр, как ручное изделие. Чтобы
зрителя пронзило, перевернуло — хоть на гран изменило.
Чтобы докопаться до глубоких слоев подсознания современника и поселить в нем тревогу.
Картина, как в фокус, собрала главные линии кинематографа Германа, они же — силовые линии ненависти
художника к власти, вечно беременной уничтожением;
к миру, разъеденному злобой; к человеку, больному трусостью» (Марина Токарева1). Отметим, что это был один из
первых откликов 2008 года, когда на рабочих показах демонстрировался черновой монтаж картины. Любопытно,
что по выходу фильма пять лет спустя, оценки критиков,
высказанные «по горячим следам», у многих не изменились, а некоторые не разошлись с оценками других коллег.
Зрительская же аудитория приняла фильм крайне неоднозначно, и скорее резко отрицательно: не приняв визуальной фактуры изображаемого мира, избыточной физиологичности средневекового, условно- инопланетного, су-
1
Токарева М. Герман боится повторов // Новая газета. 2008. 3 апреля //
http://www.novayagazeta.ru/arts/40816.html.
260 КРупнЫЙ пЛан
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
