Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Хроники кинопроцесса. Выпуск № 8 (фильмы 2014 года)

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
1 Мб
Скачать
☆
руют» трансцендентальный стиль на российской почве. Это традиции русской духовной культуры, «отличающейся онто­логичностью и созерцательностью мировосприятия, а также духовно-нравственной доминантой»1. Здесь важно отметить, что вектор духовности, составляющий доминантное качество трансцендентального стиля, никоим образом не отождеств­ляется с религиозностью и тем более с институтом церкви. Он всегда связан с индивидуальным путем отдельных людей, который может соединиться с путями других. (В этом плане главными героями такого кино, например, у Робера Брессона, могут быть и сельский священник из Амбрикура, и неприка­янная Мушетт, а у Тарковского — иконописец Андрей, мужик с самодельными крыльями, скоморох с непотребными песен­ками и Бориска с природно-стихийным талантом к колоколь­ному делу.) Любовь, совесть, милосердие и свобода, олицет­воренные конкретными персонажами, — вот проводники в метафизическую реальность. Однако в «Левиафане» таких персонажей нет. В этом фильме вообще нет «положительных героев»: Николая предает самый близкий армейский друг и местные приятели, ему изменяет жена, и сам он смирен­но глотает свое унижение, покорно принимая незаслуженное наказание. Мэр — криминальная фигура, не стесняющаяся признаться в презрении, которое питает к населению вверен­ного ему городка. Циничная прокурорша хладнокровно шьет дело, по которому прекрасно осведомленная в обстоятельст-
1
Л.Б. Клюева. Трансцендентальный дискурс в кино. Способы манифе­стации трансцендентного в структуре фильма. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора искусствоведения. М., ВГИК, 2013. С. 8.
нина ЦЫРКун 251
вах судья выносит обвинительный приговор. А прагматичный церковный иерарх, встроенный в государственную систему, которому нет дела до судьбы малых сих, пленник рутинно­го существования, «по понятиям» договаривающийся с гла­вой города, -- лишь одна из однопорядковых фигур в когорте тех, кто никак не связан ни с ощущением трансцендентного, ни с поисками путей к нему. «Вся власть от бога», — настави­тельно произносит архиерей, но в фильме нельзя отрешиться от аллюзий на труд Гоббса «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского», где автор как раз отрицает обожествление власти. Здесь этот образ, ос­тов гигантского чуда морского скорее указывает на чудовище из книги Иова, возвращая события и героев фильма в ветхоза­ветные, дохристианские времена, демонстрируя обреченное смирение, безропотную покорность бесправного «раба» де­спотичной власти.
Российский Иов Николай тоже не ропщет, он лишь с ти­хим отчаянием вопрошает: «За что, Господи?» Библейский бог, не только следивший за мытарствами Иова, но и под­строивший их своим спором с Сатаной (позавидовавшим бо­гатству и семейному счастью богобоязненного Иова), выиграв спор все же смилостивился и воздал многострадальному рабу за его смирение. Российский бог своего смиренного раба не услышал и за смирение ему не воздал. Мало того, что его из­водит обладающее безмерными полномочиями начальство и не утешает церковь. Николая предает самый близкий ар­мейский друг и приятели-соседи, ему изменяет жена с луч­шим другом, и сам он смиренно глотает свое унижение, по­корно принимая незаслуженное наказание.
252 КРупнЫЙ пЛан
Невинный Николай получил «пятнашечку» на сфабрико­ванном деле за якобы совершенное им убийство жены. Звя­гинцев выстраивает пространство и условия для зрительско­го восприятия трансцендентного с помощью своей художе­ственной техники, вырабатывавшейся им начиная с дебют­ного фильма «Возвращение». Один из основных принципов трансцендентального стиля — отказ от художественных ухищрений, направленных к постижению и воплощению сложностей духовного мира как наивных попыток передать земными средствами сущности неземного происхождения, которая сама должна проявиться в «документально» органи­зованной художественной реальности, через «бесстрастное» повествование или, как обозначает этот прием Шрейдер, «холодное наращивание повседневности». Режиссер наме­ренно не показывает самые, казалось бы, впечатляющие моменты хождений по мукам: зритель не видит ни самоу­бийства жены Николая, ни его самого в момент чтения при­говора. Эти «эллипсы» -- также компоненты трансценден­тального стиля, который не стремится к прямому воздейст­вию, к стимулированию сиюминутных аффектов, служащих своего рода быстрой автотерапией зрительского сознания. Кинокритик Виктор Матизен в беседе с режиссером спро­сил, изначально ли он решил не давать возможности своему герою «отыграться на притеснителях». Звягинцев ответил, что нет, это произошло не сразу, но потом пришел к выводу, что «Это было бы как выпустить пар». И припомнил заме­чание А. Зиновьева в «Зияющих высотах» о том, что совет­ские власти позволяли существовать Театру на Таганке, что­бы гражданское недовольство имело выход в общественном
нина ЦЫРКун 253
месте1. Напротив, его стратегия заключается в том, чтобы провоцировать ощущение несоответствия, открывающего путь к трансцендентному. В кинематографе, которым Шрей­дер иллюстрирует свою теорию, триггером, открывающим шлюз к трансцендентному, служит «решающее действие», взрывающее внеэмоциональную сферу, вызывая духовное переживание. Но такого конкретного действия в «Левиафа­не» нет: в финале зритель остается наедине с бездействием и безмолвием четкости изображения.
Жан-Луи Бодри в классической работе «Кино: идеологиче­ские эффекты, производимые базовым аппаратом» различа­ет два уровня идентификации, порождаемых кино. Первый относится к самому изображению, взятому в его пространст­венно-временных смещениях, где кино порождает впечатле­ние реальности, поскольку воспроизводит перцептивную си­туацию, необходимую для провокации «стадии зеркала». Это уровень идентификации с персонажем, вызывающим симпа­тию и желание «влезть в его шкуру».
Второй уровень — это уровень идентификации зрителя не со зрелищем, а с тем, что его организует в качестве дискурса, «соби­рая» разрозненные фрагменты явлений в неком объединяющем смысле. Бодри называет этого организатора «трансценденталь­ным субъектом», а его роль отводит кинокамере. В этой ситуа­ции субъект, то есть зритель, идентифицируется с камерой, осу­ществляя процесс «собирания» в процессе смотрения фильма.
Пустынное побережье холодного Баренцева моря, где раз­ворачивается действие фильма, метафора «мира на краю без-
1
Андрей Звягинцев. «Что за жизнь…». Беседу ведет Виктор Матизен
//«Искусство кино». 2014, № 8. С. 41.
254 КРупнЫЙ пЛан
дны» отсылает к кинематографу Ингмара Бергмана с его ме­татемой пустых небес, где такая же природа служила декора­цией сцен из человеческого существования, замешанного на обыденности реальной жизни, так хорошо знакомой каждо­му из нас. Не избранность России, ставшая паролем записных патриотов, а богооставленность проявляется на фоне снятых Михаилом Кричманом ландшафтов. Мотив молчащих небес звучит в фильме отчетливо и пронзительно, но кого же челове­ку винить? Безликого левиафана? Однако не сам ли он вызвал его из пучины, чтобы — возвращаясь к идее Гоббса — пере­дать ему права на управление собственной жизнью в обмен за гарантию стабильности. То есть, пожертвовал свободой воли, дарованной человеку богом, и сам стал жертвой. Левиафан не гнушается сожрать беззащитного, но ему самому от этого нет проку. Раз от разу возникающий на экране гигантский скелет выглядит все более убого; он деградирует и ветшает, так что становится ясно: век его отмерен, только неизвестно, сколько и скольких он еще успеет погубить.
Светлана Ишевская
«Босхово полотно»
«Трудно быть богом» в фокусе российской кинопрессы
Последний фильм Алексея Германа-старшего стал событи­ем еще в процессе съемок. По итогам 2014 года фильму была вручена премия «Ника» в категории «Лучший фильм года» (оставив без награды «Левиафан» А. Звягинцева).
Но масштабной дискуссии (в смысле: полемики) в сре­де критики фильм не вызвал. Отчасти это объясняется тем, что за время производства — а это 12 лет — кинопресса при­стально следила за происходящим: большинство значимых критических текстов появилось сразу после закрытого показа чернового монтажа фильма в 2008 году, а ряд ценнейших для понимания идей Германа интервью и статей — в период 2000-
20061. В 2011 году в издательстве «Новое литературное обозре­ние» вышла ценнейшая — и едва ли не ключевая для изучения и понимания фильмов Германа, в том числе и «Трудно быть богом», — книга Антона Долина, к которой мы еще обра­тимся. Тем не менее в год премьеры окончательной версии своими размышлениями о фильме и реальности, в которой он существует, поделились практически все ведущие россий-
1
См., например беседу Алексея Германа и Петра Вайля в «Искусстве кино» (http://kinoart.ru/archive/2000/08/n8-article1). Всего за 14 лет было опу­бликовано свыше 100 материалов о фильме, замысле и съемках. Благода­рим сотрудников отдела источниковедения НИИ киноискусства ВГИКа, без тематических каталогов которого подготовка данного материала была бы невозможной.
256 КРупнЫЙ пЛан
ские кинокритики. Сонм публикаций условно разделился на две половины: те, кто сосредоточился на прочтении сюжета, максимально разреженной и ослабленной фабулы, сравне­нии с литературным первоисточником и на интерпретации германовского мифа — как в проекции на современную по­литическую повседневность, так и без оной; и те, кто размыш­лял о времени, о смыслах, о происходящем, о кинематографе, себе. «Радикальный художественный жест», «ад для зрителя», «политический фильм», конец авторского кино, «постапока­липтика» — вот лишь несколько главных «ключевых» слов в поле осмысления этого фильма.
«Об этом фильме было многое известно. Экранизация «Трудно быть богом» Стругацких — антиутопии о тотали­таризме и вечном Средневековье, не дождавшемся Ренес­санса. Приговор любой власти, всегда умирающей в еще больших муках, чем ее жертвы. Босховская фреска. Мета­фора ада.
Как известно, одно из принципиальных свойств Дантова ада — отсутствие времени. Обитающие там не ощущают его ход, их муки длятся вечно, но эта бесконечность — не протяженность, а, наоборот, спрессованность всего вре­мени в некую болевую точку, миг смерти, точнее, казни. В удар гильотины, постоянно повторяющийся, но каждый раз переживающийся как впервые — еще и потому, что в аду никто не умирает до конца.
«Трудно быть богом» — отпечаток этого мига. Слепок мира, лишенного чувства времени, застывшего между жизнью, уже оконченной, и смертью, еще не наступившей. И в этом смысле эксперимент над кинематографом, кото-
СВетЛана ишеВСКая 257
рый, как и звестно, существует во времени. Я бы даже ска­зал, что в своем стремлении умертвить время фильм бли­же к живописи или монументальной фотографии.
Плотность кадра достигает тут каких-то немыслимых пределов. Люди полностью сливаются с фоном и пережи­вают становление то животным, то вещью, то чаще всего неким телом, которое невозможно опознать. И никто ни­когда не бывает один, хотя право на одиночество — это, наверное, единственное, о чем еще можно мечтать в этом аду» (Евгений Гусятинский1).
«На мой взгляд, новаторство режиссера здесь прояви­лось прежде всего в том, что он сломал еще один стерео­тип — искусствоведческий. О том, что в ХХ веке невозмож­на трагедия, что она умерла. В XXI веке в фильме Германа она возродилась. Несмотря на юмор, который в нем под­спудно присутствует, это уже, в общем-то, такой юмор, что не до смеха. В эпоху, когда главными жанрами для показа большой истории становятся мелодрама, или экшн, или комикс (пожалуйста, фильм «Сталинград»), Герман ставит немодные вопросы о смысле жизни и смысле искусства. Эта немодность, движение наперекор и есть смелость фор­мы и форма смелости» (Андрей Плахов2).
«Это кино про вчера=сегодня=завтра. Время черного ордена не пришло, правят серые, но запах гниющего вре­мени ощутим: он клубится из нужников, превращенных в могилы; из пыточных, где рвут в клочья плоть и дух; от
1
Гусятинский Е. На эшафот // Русский репортер. 2013. 9 апреля.
2
Фрагмент стенограммы конференции Римского кинофестиваля «Сме-
лость формы и форма смелости» // ИК. 2014, № 1.
258 КРупнЫЙ пЛан
гнилых зубов мерцающих в улыбках палачей, незлобивых и неразборчивых погромщиков. Серые замки не должны вводить в заблуждение землян: на этой планете нет Возро­ждения. Зато реакция, как и везде, начинается с разгрома университетов и приводит к травле за невосторженный образ мысли» (Лариса Малюкова1).
«Деконструкция бытия, которое притворяется осмы­сленным, у Германа обретает методичность, уместную в анатомическом театре. Все, кто успевает оказаться в объ­ективе камеры, беспрестанно мочатся и испражняются, раз облачаются и блюют, а потом жрут и пьют снова. У са­мой природы недержание: дождь льет не переставая. Пы­точная Веселой Башни, вокруг которой творятся кошмары поистине апокалиптического размаха (чего стоит одна ма­шина для «забивания шлюх»), логически завершает все­ленную разъятия, расчленности, разверзнутости. Никто, кроме Руматы, не смотрит на нее с таким ужасом. Гражда­не сами покорно идут на поклон карателям и едва ли не с удовольствием принимают причитающиеся по новому закону наказания» (Антон Долин2).
«Все снимают кино, а Герман его разрушает. Рушит целена­правленно: представления о сюжете, структуре, ритме, языке.
Ни грана развлекательности, попытки увлечь. Вивисек­ция без наркоза. Объект — люди. Не кино — материализа­ция предчувствия.
…Убивают врачей (не могут вылечить наследника), уби­вают поэтов и философов (бесполезны), убивают барона
1
Малюкова Л. Третий глаз Руматы // Новая газета. 2013. 15 ноября.
2
Долин А. Зеркало без героя // ИК,2014, № 1.
СВетЛана ишеВСКая 259
Пампу (Юрий Цурило), потому что не похож на прочих, убивают серых, потому что пришли черные, убивают ко­роля (потому что пришел дон Рэба), убивают дона Рэбу…
Это все произошло. Не на Арканаре — в России. Недав­но. Чуть больше полувека назад. Страна только что ши­роко и сочувственно поминала годовщину смерти того, по чьей воле это случилось. Герман всегда думает: может повториться (и не важно, что красивый Румата — Ярмоль­ник ничем не похож на рябого отца народов). Еще и поэ­тому вытачивает каждый кадр, как ручное изделие. Чтобы зрителя пронзило, перевернуло — хоть на гран изменило. Чтобы докопаться до глубоких слоев подсознания совре­менника и поселить в нем тревогу.
Картина, как в фокус, собрала главные линии кинема­тографа Германа, они же — силовые линии ненависти художника к власти, вечно беременной уничтожением; к миру, разъеденному злобой; к человеку, больному тру­состью» (Марина Токарева1). Отметим, что это был один из первых откликов 2008 года, когда на рабочих показах де­монстрировался черновой монтаж картины. Любопытно, что по выходу фильма пять лет спустя, оценки критиков, высказанные «по горячим следам», у многих не измени­лись, а некоторые не разошлись с оценками других коллег.
Зрительская же аудитория приняла фильм крайне не­однозначно, и скорее резко отрицательно: не приняв визу­альной фактуры изображаемого мира, избыточной физи­ологичности средневекового, условно- инопланетного, су-
1
Токарева М. Герман боится повторов // Новая газета. 2008. 3 апреля //
http://www.novayagazeta.ru/arts/40816.html.
260 КРупнЫЙ пЛан
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]