Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары
.pdf
НАЧАЛО ВЕКА
защищая публично, он их разносил у себя на дому, не отнявши надежды; всегда поощрял.
В четко трезвой, практической сфере я чувствовал сердце, огонь
бескорыстия; скольких тогда он учил и оказывал гостеприимство, без
всякой тенденции: себя подчеркивать; в сущности, был очень скромен,
носяся с идеей союза; и только с эстрады показывал «фиги» величия;
с нами был равный средь равных; наткнувшись на лень, несерьезность,
пустые слова, он вычеркивал, точно из списка живых.
Через несколько лет о нем сеялись слухи: де лезет из кожи ходить
императором, травит таланты-де; правда, травил – разгильдяйство
и лень, не любя молотьбы языком по соломе; тогда называли нас «псами» его; эти слухи бросались Койранскими, Стражевым и Городецким
и всеми, кого отвергали «Весы»; должен здесь же сказать: когда поняли
мы, что приходит опасный момент, – осознав нужность «шефства»,
подняли на щит его (Балтрушайтис, я, Соловьев, Садовской, Эллис
и др.), но – для других; сознаюсь, щит с тяжелой фигурою этой гнул
шеи; кряхтели без ропота, даже с любовью.
Он, некогда поднятый нами на щит, был внимателен с нами, порою до… нежности; он не держался «редактором»: не штамповал,
не приказывал, – лишь добивался советом того или этого: он обегал собойцов, чтобы в личной, порою упорной беседе добиться от нас – того,
этого: мягкими просьбами; если ж ему отдавали мы честь пред другими, так это – поволенная нами тактика.
Я оговариваюсь: славолюбие и властолюбие жили в нем; но он диктаторствовал, так сказать, в покоренных провинциях, как-то –
в «Кружке», в «Русской мысли», в «Эстетике», с кафедры или с эстрады; в своей метрополии, в центре дружеского кружка, он держался,
как республиканец с бойцами, которым помог в свое время; мы помнили это: и были верны ему; если же «псами» казались другим, то, –
по правде сказать, «пес» всегда симпатичней «осла», добивающего
одряхлевшего льва своим черствым копытом; уже с 1907 года такие
«ослы» появились.
Мы ж видели роль его – организатора литературы; с 1902 года всерьез зазвучала роль эта; так-то я, не сближаясь, скорее отталкиваясь,
был им вобран и утилизирован; я не раскаиваюсь: благородно он утилизировал, дав дисциплину рабочую, выправку, стойкость.
181
Андрей БЕЛЫЙ
О нежной сердечности и не мечтал, одиноко замкнувшись в мирах
своих странных, где бред клокотал еще; видя, что Блок, Мережковские
перевлекают меня, от меня добивался лишь связи рабочей, которую
я потом, разуверившись в Блоке, весьма оценил.
Деликатно в те годы ко мне подходил; помню, как мне на фразу
показывал, не обижаясь шаржем:
– Борис Николаич, стоит тут у вас – «Флюсов, Бромелий», – совал
карандаш в корректуру, – поставим-ка «Брюсов, Валерий», – показывал зубы; и ждал резолюции, но карандаш свой приставил к «Бромелий».
– Ну, пусть!
Слова – вылетели. Добивался от меня рецензий.
– Да я ж не умею рецензий писать: никогда не писал.
– Ну, а что вы о Гамсуне думаете?
Я – высказываю.
– Вот и готова рецензия: вы запишите лишь то, что сказали сейчас.
Или: зная, что я проходил физиологию:
– Вот, напишите об этой никчемнейшей книге.
– Я же не психиатр!
– Вы – биолог: физиологически же автор трактует проблему; он –
неуч; наверно, его вы поймаете.
Таки добился: читал, бегал даже в Музей, чтобы нос сунуть в Мейнерта; таки поймал: исказил автор Мейнерта; и потирал руки Брюсов:
пошляк из «Кружка» декадентским журналом с поличным пойман;
позднее увидев, что я роюсь в социологической литературе, он сдался
на мою просьбу, напоминающую каприз: давать рецензии на печатающиеся брошюры социал-демократов, социалистов-революционеров
и анархистов; «Весам», журналу искусств, эти рецензии не подходили:
по стилю; он тем не менее мне уступил; и я, несмотря на свою социологическую малограмотность, писал эти рецензии. Так он уступил мне,
считаясь с прихотью, чтобы не оторвать меня от «Весов». Так он уступил многим (вспоминая свои упражнения в рецензиях на социологическую литературу, разумеется, я отмечаю не свою «компетентность»
в социологии, а тот факт, что Брюсовым в редакции «Весов» много допускалось такого, что не входило в официальную программу журнала).
Мне открывалася остервенелая трудоспособность Валерия Брюсова, весьма восхищавшая; как ни был близок мне Блок, – я «рабочего»
182
НАЧАЛО ВЕКА
от символизма не видел в нем; Блок сибаритствовал; Брюсов – трудился до пота, сносяся с редакциями Польши, Бельгии, Франции, Греции,
варясь в полемике с русской прессой, со всей; обегал типографии
и принимал в «Скорпионе», чтоб… Блок мог печататься.
Был поэтичен рабочий в нем; трудолюбив был поэт.
Я, бывало, звонюсь в «Скорпион», вылетает и быстрый и прыткий,
немного усталый, как встрепанный, Брюсов; черной, капризной морщиною слушает; губы напучены; вдруг, оборвав меня, с детской улыбкою зубы покажет:
– Рецензия, – как?.. А!.. Чудесно.
И локтем склоняется на телефонный прибор; затрескочет и ждет;
ты молчишь, оборвав объяснение; в наполненном этом молчании кажешься глупым; убийственна трезвость поэта «безумий»; и – главное:
ты говорил «про свое»; он тебя оборвал, хлопоча о «чужой», не своей
корректуре; и утром и днем – ее правит, с ней бегает; где ж «свое»?
Оно – бормотание строк в мельк снежинок меж двух типографий иль
на мгновенье прислон к фонарю; шуба – истерзана; пук корректурный торчит из нее.
Таким у типографии Воронова его видел не раз; он обалдевал, выборматывая между двух типографий свой стих, – в миг единственный,
отданный творчеству, в дне, полном «дела», чтоб… я, Блок, Бальмонт,
Сологуб в «Скорпионе» могли бы печататься.
Делалось стыдно за ропот свой перед «педантом», сухим и придирчивым, каким иногда он казался.
«Трр-рр-рр» – телефонный звонок; и – прыжок к телефону:
– Да!.. Книгоиздательство… Да, да… Чудесно!
Прижавши к скуластому, бледному очень лицу телефонную трубку, он слушает, губы напучивши; трубку бросит: и –
– К вашим услугам!
«К услугам» – не нравилось; а – что ж иное? Отчеты, петиты, чужие статьи, корректуры, чужие; их сам развезет, потолкует: со «шпонами» или без «шпон».
– Что вы думаете о…?
– Точней выражайтесь: даю пять минут, – говорит пересупленным
лбом, отвернувшись, – уродливый, дико угластый татарин-кулак; вдруг
пантерою черной красиво взыграет.
183
Андрей БЕЛЫЙ
Во всем, неизменно – поэт!
Вместе с тем никогда не вникал в становление мысли моей: резуль-
тат ее, точно отчет, подытоживал, грубо порой тыкнув пальцем:
– Не сходится здесь!
Но порою лицо утомленное грустно ласкало:
– Сам знаю… Да – некогда… Вы не сердитесь… Тут в редакции –
рой посетителей… Я ж – один.
Иногда, перепутавши несколько мысленных ходов, откидывался
и хватался за лоб, растирая его:
– Пару слов: о делах, – из кармана тащил корректуру.
Порой из редакции вместе бежали: не шел он, а несся и тростью
вертел:
– Вы куда?.. На Арбат… И я – с вами: к Бальмонту.
И молодо так озирался; ноздрями широкими воздух вбирал, бросаясь под локоть рукой, точно с места срывал; припадая к плечу, он плечо
переталкивал:
– Какого мнения, – пляшет, бывало, бородка, – вы о математити? – «ти» вместо «ки», – я люблю математику!
Нежно, воркующе произносил он:
– Измерить, исчислить! – И падал, как на голову: – «А вы как полагаете, – Христос пришел для планеты или для вселенной?»
В ответ на теорию – практикой, понятой узко: под ноги; ширяний
идей – не любил, а любил – поправки на факты; поправкой указывал;
и, насладясь неотчетом (смутил-таки!), делался грустным: что толку?
Томился своей отделенностью.
В. Я. импонировал: невероятной своей деловитостью, лесом цитат,
поправляющих мнение; чрезмерная точность его удручала; казалося,
что аппаратом и мысль зарезал он в себе; и – давал волю софистике;
слабость из силы сознав и сознав силу слабости, не посягал на теорию
он символизма, нам с Эллисом предоставляя ее платформировать.
Помню: «Кружок»; К. Бальмонт произносит какие-то пышные
дерзости: его едят поедом; попросил слова Брюсов; возвысился черный
его силуэт; ухватяся рукою за стуло, другой с карандашиком, воздух накалывая, заодно проколол оппонента Бальмонта:
– Вы вот говорите, – с галантностью дьявола, дрезжа фальцетто, –
что, – изгиб, накол, – Шарль Бодлер… – дерг бровей. – Между тем, –
184
НАЧАЛО ВЕКА
рот кривился в ладонь подлетевшую, будто с ладони цитаты он считывал, – мы у Бодлера читаем…
И зала дрожала от злости: нельзя опровергнуть его!
Психиатр Рыбаков в реферате прочитанном определил его как симулянта безумий, психически здорового, трудоспособного; было ж обратное: аргументации от Милля, Спенсера – мимикрия; вспомните
Спенсера: на протяжении десятков страниц, плоско-серых, убористых,
мысль – меньше мухи; доказывается грудой фактиков: тут – быт зулусов, перо попугая, вулкан Титикака, бизон, двуутробкин детеныш
и муха цеце; Маяковский бил с кафедры ором и желтою кофтою в лоб;
Брюсов бил и с фланга («мгновение… принадлежит… мне…»), и с тыла:
пародиями на Г. Спенсера, документальною пародией на почтенную
скуку; из сочетания тактик он производил… просто падежи в стане наших врагов; «стан» через несколько лет превратился в постыдное переселенье: из лагеря Пыпина в ставку Валерия Брюсова; но и «кадеты»,
которых «ловкач» объегоривал, «переегорили» временно Брюсова, заставив его поехать на фронт корреспондентом военным.
Он этим в себе самом вырастил правый уклон; незаметно «пародия» стала высказываньем, убежденьем почти; он как бы ставил цель:
«Ну-ка, дерну по Пыпину: думаете, не сумею? А – вот вам».
Но в первых годах настоящего века такое умение действовать
с тыла – расчистило путь: ему, нам.
Педагог!
Скоро я на себе испытал его тактику; взявши стихи в альманах,
склонив сборник стихов подготовить к печати, дав лестную характеристику их, вскружив голову, он пригласил меня на дом и вынес стихи,
уже принятые; не забуду я того дня: от стихов – ничего не осталось.
Схватив мою рукопись цепкими пальцами, выгнувши спину над ней
(нога на ногу), оцепенев, точно строчки глазами он пил, губы пуча, лоб
морща, клоком перетрясывая, стервенился от выпитого, дрянь вкусив:
– Ха… «Лазурный» и «бурный» – банально, использовано; «лавр лепечет» – какой, спрошу я, не лепечет?
Откинулся, шваркнувши рукопись, сблизивши локти, расставивши
кисти, рисуя углы:
– Дайте лепет без «лепет», заезженной пошлости; «лепет» –
у Фета, Тургенева, Пушкина. Первый сказавший «деревья лепечут»
185
Андрей БЕЛЫЙ
был гений; эпитет – живет, выдыхается, вновь воскресает; у вас же
тут – жалкий повтор; он – отказ от работы над словом: стыдитесь!
Кидался на рукопись: тыкать и комкать, кричать на нее:
– Нет – «лепечущих лавров… кентавров»… В стихотворении
у Алексея Толстого опять-таки: „лавры-кентавры“; но сказано – как?
«Буро-пегие»!.. Великолепно: кентавр буро-пегий, как лошадь… он пахнет: навозом и потом.
Сжимы плечей, скос бородки над переплетенными крепко руками, – с ужасной скукою:
– Да и кентавр этот ваш – аллегория, взятая у Франца Штука,
дрянного художника… Слабое стихотворение о слабом художнике! –
проворкотал он обиженно.
Я был добит.
Так, пройдясь по стихам, уже принятым им в альманах, он их мне
разорвал… в альманахе.
– Зачем же вы приняли?
Фырк, дерг, вскид руки; вновь зажим на коленях их с недоумением,
значащим: «Сам я не знаю»; и вдруг – алогически, детски-пленительно:
– Все-таки… стихи хорошие… Ни у кого ведь не встретишь про
гнома, что щеки худые надул; и потом: странный ритм.
Я понял: пропасть меж собственным ритмом и техникой; осозналися: проблемы сцепления слов, звуков, рифм.
Его длинные руки выхватывали с полок классиков, чтоб стало
ясно, как «надо»: на Тютчеве, на Боратынском; сперва показал, как
«не надо»: на Белом.
Бескорыстный советчик и практик, В. Я. расточал свои опыты, время юнцам с победительной щедростью.
Как он прекрасно читал своих классиков с глазу на глаз, как бы
весь перечерчиваясь и бледнея, теряя рельеф, становясь черно-белым
рисунком на плоскости белой стены; очень выпуклый, очень трехмерный, рельефный в другие минуты, он в миг напряженнейшего пропускания строк через себя перед выкриком их точно третье терял измерение, делаясь плоскостью, переливаясь в передаваемый стих; звук,
скульптурясь, отяжелевая рельефами, ставился великолепно изваянной бронзой, которую можно и зреть и ощупывать.
Помнились жесты руки, подающей открытую книгу на стол.
186
НАЧАЛО ВЕКА
Мощь внушенья красот – в долгой паузе перед подачею слова;
в ней слышались действие лепки рельефов, усилия слуха и произношения внутреннего; так он, вылепив строчку, влеплял ее: голосом.
Себя читал, декламируя горько, надтреснуто, хрипло, гортанно,
как клекот орла, превращающийся в клокотание до… воркования,
не выговаривая буквы «ка» (математи-ти), гипертрофируя паузы:
«Улица была как буря» выкидывал:
– Улица… – Долгая пауза.
– Была… – пауза поменьше; и – скороговоркой: – «Как буря».
Глаголы – подчеркивал голосом, не существительные. Иногда объяснял себя; мне объяснил свою строчку:
– «Берег вечного веселья…» – «Бе» – «ве» и «ве»: «бе» переходит
в «ве-ве»… Почему? «Бе» – звук твердый, звук берега, суши; «ве-ве» –
звук текучий, воздушный и влажный; от «бе» в «ве» мы слухом отталкиваемся, как челнок от камней… Вместе с тем: «ве» – смягченное
«бе», так что слышится аллитерация.
И, показав свою кухню, он переводил разговор на Граммона иль Бек
де Фукьера, трактующих проблему звука, у нас неизвестных тогда; мне
подкинул Кассаня, трактующего стих Бодлера; подчеркивал: Пушкин
весьма отдавался ремесленным этим вопросам; любил Ренэ Гиля (Ренэ
Гиль – известный в свое время в кружках французских символистов
критик и поэт, ведший свою линию, которую называл «научной поэзией»: он был постоянным критиком «Весов» и пропагандировал начинающих Ренэ Аркоса, Вильдрака, Дюамеля), старавшегося сформулировать кодекс своей научной поэзии; рылся в Потебне, никем не читавшемся в этот период с нелегкой руки болтуна Веселовского (Алексея).
Так был он единственным строгим ученым от литературы среди
не ученых в сей сфере словесников; вместо того, чтоб сбегаться к профессору этому, свистом встречали не только «козу»: деловитейшие его
замечания!
Только Брюсов, Валерий, да Федор Евгеньевич Корш представляли
собой Академию слова.
Но Брюсов не был эстрадным чтецом, а чтецом-педагогом, вскрывающим форму, доселе заклепанную; завозясь молотками, ударами голоса, сверлами глаз и клещами зубов, как выкусывающих из заклепанной формы железные гвозди, он нам вынимал стих Некрасова, Пуш-
187
Андрей БЕЛЫЙ
кина, Тютчева иль Боратынского, прочно вставляя в сознанье его; так
разбором стихов он, смертельно ранив «поэта» во мне, мне расклепал
Боратынского: этот день был событием; я, им ободранный, не унывал;
уничтожив плохую продукцию, он показал на матерого «зверя» –
на стих: как его надо холить.
И тут, столь далекий от Льва Ивановича Поливанова, ярко напом-
нил он мне: Льва Ивановича Поливанова.
Брюсов был чутким директором в первой им созданной школе:
до всех «стиховедческих» опытов школа была без устава; но списочек
слушателей где-то был у него; в нем он делал отметки, включая иных
и вычеркивая нерадивых.
Кричали: пристрастен-де Брюсов, а так ли? Ошибся ли он – Блока,
меня, Садовского, С. М. Соловьева, Волошина в свой список включивши, Койранских же, Стражевых, Рославлевых и бесчисленных Кречетовых зачеркнувши?
Все сплетни о его гнете, давящем таланты, – пустейшая гиль, возведенная на него.
Случалось, что и он ошибался: сперва не занес Ходасевича в список
«поэтов»; но вскоре ж ошибку исправил он.
Помнится белый домок на Цветном; синий номер: «дом Брюсовых»; здесь я бывал у него; я не помню убранства и цветов; мне бросались в глаза: чистота, строгость, точный порядок; стояли все лишь необходимые вещи; в столовой, малюсенькой, – белые стены, стол, стулья; и – только; в смежной комнате, вблизи передней (с дверями
в столовую и в кабинетик) – седалища: здесь ждали Брюсова; стол,
за которым работают, синенький, малый диванчик, и – полки, и полки, и полки, набитые книгой, – его кабинетик.
Квартирка доричная, тихая, виделась – черным на белом; ее обитатели – острые, быстрые, дельные и небольшого росточку фигурки,
с сарказмом, с умом; никаких туалетов, ничего от декоративных панно, от волос на ушах или жестов, с которыми дамы и снобы ходили
за Брюсовым; умная, в черном, простом, не от легкости, а от взбодренности, смехом встречающая Иоанна Матвеевна, жена: энергичная,
прыткая, маленькая; чуть «надсмешница», ее сестра, Бронислава Матвеевна; преюркая ящерка, с выпуклым лбом, с быстрым выстрелом
глаз, черных, умных, сестра Брюсова, – музыкантша, теории строящая;
188
НАЧАЛО ВЕКА
ее дружба ко мне заключалась в том, что, сев рядом, гортанным фальцетто нацеливалась в слабый пункт моих слов; всадив жало, блистала
глазами; В. Я. определил раз в игре ее: «Ты – землероечка: малый зверок». Зарывалась она в подноготную; являлся за чайным столом Саша
Брюсов, еще гимназист, но тоже «поэт»; ставши «грифом», он соединился с Койранским против брата: едкий, как брат, супясь, как петушок, говорил брату едкости; брат, не сердясь, отвечал.
Иногда мне казалось, что в этой квартирке все заняты сухо игривым подколом друг друга; здесь каждый за чайным столом, софизм
выдвинув, им поколов, удаляется, супясь, работать. Семейство сходилось: на колкостях.
Гостеприимный хозяин являлся за стол из редакции; но вскоре же
быстро бежал: в кабинетик; и, без приглашения зайдя, – разве походя
с ним перекинешься словом; и будешь сидеть: с Иоанной Матвеевной,
с Надеждою Яковлевной.
Впрочем, бывали часы и для «родственников»; раз, зайдя, я увидел
закрытую дверь; Иоанна Матвеевна сказала:
– Валерия Яковлевича – не извлечь: он винтит в эти дни и часы:
с отцом, с матерью.
Родственный «винт» (от сего до сего) – дань: семейным пенатам.
В среду вечером (перечень «сред», отпечатанный, нам рассылался
в начале сезона: со списочком чисел) являлся кружок из любителей литературы, к которому присоединялись брюсисты, «свои», те, которых
он силился в партию вымуштровать.
Разговор – острый, но деловой; – треск цитат и сентенций (как
надо писать) вперемежку с софизмами; попав сюда, я дивился отчеркнутости интересов; Д. С. Мережковский с «идеями» – был отстранен.
Шири идеологий сознательно были Валерием Брюсовым вынесены из квартирки, которая – класс иль – ячейка «Весов» – «Скорпиона»; и, когда начинались вопросы «не только» о том, как писать, им
чертилась отчетливо демаркационная линия: об этом можно беседовать, о том – не стоит.
Когда я являлся сюда, то В. Я. бросом рук и подставом любезнейшим стула под ноги как бы предупреждал очень строго:
– Беседа уже начата; и ширянья – откладываются!
189
Андрей БЕЛЫЙ
«Ширянья» им выносились из «сред» – в разговоры вдвоем: у меня,
на прогулке.
Что-то строго спартанское: дух Диониса отсутствовал; узкая сфера
вопросов, дающая много, порой скучноватая, когда ты был неприлежен; класс – с контролем, с экзаменами; у меня и в «Дону» мы ширяли
идеями, а отдыхали, резвясь, у Владимировых.
Здесь – учились мы.
Здесь же встречался впервые с небольшим кружком образованных очень людей: вот учитель немецкого, тоже поэт, скучноватого,
очень почтенного вида, блондин, Георг Бахман (писал по-немецки);
вот умница, хищная, влипчивая, Черногубов Н. Н., знаток Фета и Федорова, старый коллекционер; вот седой, с красным носом, в пенснэ, – остроумец Каллаш; а вот бледный, всегда молчаливый Саводник;
угрюмец и «демон» Дурнов (архитектор, поэт); вот – Курсинский;
начитанные, скучноватые, умные люди; вот робкий блондин, всегда
в сером, редискою носик, – презоркий, сутулый, какой-то кривой:
Поляков – полиглот, мягкий умница и математик, выкапыватель никому не известных художников; реденькая и белокурая очень бородка торчала; являлся и «мрачный, как скалы» (по слову Бальмонта),
блондин с красным носом, с усами: поэт Балтрушайтис; сидел здесь
Семенов, блондин, анархист, явившийся из-за границы, где он репетировал дочерей Плеханова: все что-то заваривал он в «Скорпионе»;
всегда он с проектом являлся; сидел молчаливый Яворский; ряд юношей: Шик, Гофман, Рославлев, братья Койранские, – выпуск студийцев-брюсистов, весьма неудачный.
Являлся потом, бородою, как облаком, ширясь, Волошин; являлся Бальмонт; появлялись: Шестеркины, Минцлова, Ланг и мадам
Балтрушайтис.
Здесь Брюсов мне виделся очень покинутым; он, как учитель словесности, был отделен от юнцов и от сверстников; больше сливался
тогда он со старшими из «Скорпиона», на почве лишь дела.
Таким был в эпоху начала знакомства со мной.
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]