Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары
.pdf
НАЧАЛО ВЕКА
какие ядовитые или полезные свойства для целей вселенной приготовляем мы, дружа с тем, не с иным; отсюда – его придирчивость к слову
и к каждому жесту того, на ком сосредоточивал внимание он.
Все то, поздней сознанное, встало тональностью перед тумбой арбатского переулочка, где столкнула нас лбами судьба и где мы перебросились незначащими словами; потом встречались издали, хватаясь
за шляпы, настороженно косясь.
И шли мимо.
Первый разговор – моя встреча с ним в Колонном зале тогдашнего
Благородного собрания.
На генеральной репетиции Никиша мне издали бросились темнозеленое пальто и красная перчатка, сжимавшая крючковатую палку;
Эмилий Метнер скользил, как волк в чаще, в давке людей, скрыв усами
зажатые губы, со вздернутыми плечами, с откидом долихоцефального
черепа: не то художник, не то франтоватого вида брюзга, не то рыцарь,
не то вор, – викинг-волк, Вельзунг.
– А? Вы?
Мы сели рядом; как собака на стойке, пружинно-четкий, он молча
впивал деловитые разъяснения Никиша, когда тот, трижды махнув дирижерской палочкой, рукой обрывал оркестр, бросая с пульта:
– «Aber hier mussen Sie…» (А здесь вы должны… [нем.])
Метнер же, подняв плечи и закосясь вопрошающим глазом, стискивал в руке шляпу; и поражало, что мало осталось длинных волос
и что крепки кости фигурного черепа; вдруг, не выдержав собственных
мыслей о Шуберте, Никише, себе и мне, он, упав локтем в колено, задирижировал кистью руки, отбивал такт ногой, напевал в ухо:
– А… а?.. Слышите… Ти-та-та… Ну, что?.. А?
Не дождавшись ответа, бросал: не мне, не себе:
– Дик мотив под токкато: сквозная веселость; под ней – страх…
Великолепно… Та-та, – напевал он, принимаясь вгонять обертон впечатления всей живой пантомимой в… проблему культуры приведением в параллель к теме рои напеваемых фиоритур из Бетховена, Шумана – в ухо мне: с подкивом на Никита; и случайная мелодия становилась связью мелодий, из которых звучала полная блеска дума его:
и о Шуберте, и о Никише, интерпретаторе Шуберта.
– Вспомните: у Фридриха Ницше…
91
Андрей БЕЛЫЙ
И – что это? Фридрих Ницше собственною персоною встал как бы
для меня на пульт, заслонив дирижера Никиша.
Я ж разевал рот на комментатора никишевских комментарий
не к цедурной симфонии, а к европейской культуре, в лекции о которой он мне превратил репетицию Никита простым подчерком музыкальных тем и их смысловым раскрытием в связи с философией.
– Культура есть музыка! – по Новалису резюмировал он.
И, отдернувшись, тянул клин бородки – в звук труб, в ветер скрипок. К концу репетиции не Никиш отдирижировал Шуберта, – Метнер отдирижировал Никита: во мне.
И бросил:
– Идем к Никишу.
Никиш стоял в пустом зале; казавшийся издали и высоким
и стройным, вблизи казался он толстою коротышкою; Зилотти ему подал шубу, лицом зарываясь в меха; Метнер обменялся с Никишем несколькими словами; я их наблюдал:
– Дирижер оркестра и дирижер душ! Таким увиделся Метнер.
Бетховена, Гёте и Канта он мне вдирижировал в душу; ему философия была только нотой в культуре, которая виделась симфонией, где
инструменты – «великие» личности-де.
Прощаясь с ним, недоумевал, почему мы не условились встретиться; шел… с репетиции на лекцию профессора Анучина и… не дошел;
представилось жевание резинки после… бокала шампанского, поданного мне: Шубертом, Никишем, Метнером…
Когда вышла «Симфония», Метнер решил: автор – я; вскоре же
резкий звонок; Петровский и Метнер с лукаво-веселым лицом, без
волчьей настороженности, – в том же пальто, в той же шляпе
и с тою же крючковатою палкой. Он мне подмигнул:
– Идемте гулять.
Вертя тростью, подталкивая под локоть, с веселыми каламбурами
скатились по лестнице – в воздух, под солнце; он несся по Денежному
переулку вперед; и Петровский едва нагонял его; розовела заря за заборами; светились белые гроздья сирени; он палкой показывал – в зори.
– «Симфонией» дышишь, как после грозы… В ней меня радуют
воздух и зори; из пыли вы выхватили кусок чистого воздуха, Москва
92
НАЧАЛО ВЕКА
осветилась по-новому… «Симфония» – музыка зорь, брат отметил
зарю; у него есть мотив: титета, татата, – напевал он.
Он мне окрестил этот год, назвав его годом зари.
А прохожие, верно, дивилися мужу и двум оголтелым студентам;
вот – Смоленский бульвар, вот – Пречистенка, где Кобылинский подчеркивал мне пыль тротуара. Здесь именно Метнер увидел зарю, осветившую нас косяками.
Метнер отстаивает личность: вскочивши, согнувшись, рукою схватился за бок, он другою, в перчатке, сжимающей палку, как бы рисовал
силуэты значительных личностей; с невероятною силою невероятных
размеров из слов его встает лицо Ницше.
– Нет, нет, я – за личность: Перикл начинал говорить перед массой,
как перед неким хаосом; словом учителя своего, Демокрита, он организовывал толпы, влагая смысл в смысл, точно вписывал в круге круг; когда
кончал, то стоял каждый в круге своем; уже не было массы, а был организм, средь которого стоял Перикл образом самого Логоса: вот человек!
Метнер задирижировал душами, гармонизируя их устремленья:
в усилиях вырастить близкую тему в другом становился тираном он, подозревал и подглядывал, переворачивая все ваши мотивы, ощупывая их
изнанки, врываяся в жизнь, угрожая разрывом мне; он впоследствии
мне говорил: спутница же жизни моей отделяет меня – от меня самого.
– Она есть «королевна» из вашей «Симфонии»; за ней – Клингзор,
Петр д’Альгейм, с Листом, с католицизмом, с больною мистикою; он
вас погубит, – я вам говорю… Гёте не одобрил бы вас: вам нужна «Сказка» московской «Симфонии» – не «королевна».
И уже миф возникал в нем; он подхватывался и д’Альгеймом, но им
развивался обратно: Альберих-де (злой гном в «Кольце»), Николай
Метнер, подкапывался под «Дом песни»; д’Альгейм в безысходной тоске из окошка косился на окна противоположного дома, где Метнеры
жили; оттуда же Метнер косился: на окна д’Альгейма.
И весь Гнездниковский разламывался для нас; две культуры, два воина: француз д’Альгейм нес дар Франции, т. е. отраву для Метнера, немца, вербуя в отряд своего родственника, француза Мюрата, профессора
Л. А. Тарасевича, С. Л. Толстого, княгиню Кудашеву и всех Олениных;
за Э. К. Метнером шли Гольденвейзер, Морозова, Шпет, Эллис.
Слушали:
93
Андрей БЕЛЫЙ
– Или – со мной, или – с Метнером!
– Или – со мной, иль – с д’Альгеймом!
Рос миф уже не о «руне», а о «золоте Рейна», которое выкрали гномы; и Метнер, оскалясь, чувствовал: гибель Вальгаллы; и Вольфы, и Вельфы, и гвельфы, и гибеллины сливались в одно в мифе Метнера; эпоха
Аттилы с эпохою Фридриха Барбароссы связывалась двадцатым столетием, централизуяся здесь, в Гнездниковском; мы с Эллисом и с Соловьевым Арбат утверждали, а Метнер с д’Альгеймом – район Гнездниковского, между Тверской и Никитскою. Впоследствии, когда искал
себе он псевдоним, я сказал:
– Искать нечего: «Вольфинг» (Вольфинги – род [см. «Кольцо нибелунгов»]).
«Вольфингом» стал.
Сквер у храма Спасителя – порог к дружбе; летом 1902 года он
напечатал в провинциальной газете обо мне фельетоны; его критика
лишь подчеркнула: «Симфония» – не в сумасшедших домах (мысль
Л. Л. Кобылинского), вовсе не в «мистике» (мысль Соловьевых)
и не в «архиереях» (Рачинский), а в символе радости, в «Сказке» (героиня моей первой книги).
И я радостно согласился.
Осенью 1902 года я стал ежедневным гостем уютной квартирки, наполненной звуками Шумана и Николая Метнера; великолепный, сухостройный лысый старик в синих очках, с бородкою а-ля Валленштейн,
белой, как серебро, Карл Петрович, зорко внимал нам с милой супругой,
урожденной Гедике; а композитор, брат Коля, квадратный, кряжистый,
невысокий, с редеющими волосами, с лицом молодого Бетховена, с медвежьей неповоротливостью силился передать свою мысль; не находя ее,
он сердился, хватаясь за спички и пережигая их в пепельнице (его привычка), поглядывая строго и мило напряженным лицом с морщиной
на лбу, со стиснутыми губами; как паровоз на парах, он пыхтел, себя
сдерживая и слушая нас; было усилие понять ритмы Тютчева, Пушкина,
музыку к которым замыслил; о Гёте судил он словами брата.
Много было от детской мешковатости в строгом крепыше этом;
и «Миля», брат, разъяснял культуру ему, работая над ним, как педагог-художник.
94
НАЧАЛО ВЕКА
Как «икарийским» играм предавались мы с «Милей» над чайного
скатертью, а «Коля», брат, молча пыхтел, пережигая в пепельнице
за спичкою спичку; вдруг, бросившись вперед тяжелым квадратом
корпуса, падая руками на скатерть, со строгим вопросом, скрипя своим стулом: «Позвольте».
Поняв, откидывался, оглядывая нас, и валился в пепельницу: пережигать спички.
Раздавались звонки; являлись женатые братья: хорошо одетый
остряк, в стиле Диккенса, брат Карл Карлович и молодой Александр
Метнер с испуганными голубыми глазами; являлась сестра, Софья Карловна, ее муж, Сабуров, тривиально самоуверенный, немолодой и неглупый художник Штембер, родственник Метнеров; многочисленное
семейство внимало «Миле», верховоду и дирижеру.
Бывали и нервный Г. Э. Конюс, и флегматично-надутый, тяжелый,
чернобородый Гедике, и нервно-неудовлетворенный, восторженновпечатлительный худой блондин, Александр Борисович Гольденвейзер,
чтитель «Коли», к которому сразу же я почувствовал тягу.
Придешь – все на цыпочках: Карл Петрович, Александра Карловна, братья Александр и Карл, сестра Софья, Сабуров и Штембер.
– Тсс… Миля работает… Тс… Коля сочиняет.
Николай Карлович чувствовал ужас к столовому ножу и к яичной
скорлупе; ему разрезали мясо и Александра Карловна и сестра Софья;
Сабуров и Штембер очищали яйца от скорлупы; Эмилия Карловича
сражали задохи; и он капризничал, слушая, как произносят сентенции
«Мили» словами «Мили» – брат Карл, брат Александр, Саша Гедике;
великолепный старик, с белою, как серебро, бородкой а-ля Валленштейн, вынимая сигару из рта, бывало, старается:
– Толпа, Миля, становилась цельным организмом, среди которого
стоял Перикл, как мне кажется.
– Вы не о том, папаша.
Великолепный старик с белою, как серебро, бородкою а-ля Валленштейн, бывало, с достоинством поправляет синие очки:
– Я хотел только выразить, Миля.
– Хотели сказать, – нервно схватывается руками за кресло Э. К., –
что у Шумана музыкальное напряжение обратно Бетховену.
95
Андрей БЕЛЫЙ
– Вот именно, – обретал точку опоры папаша, стараясь усвоить
мысль «Мили», чтобы через день выпорхнуть с сигарным дымком:
– Я хочу сказать, Карл, что у Шумана музыкальное напряжение обратно Бетх…
– Весь вопрос в том… – вскакивал, бросая салфетку, Миля, за день
углубивший вопрос; и, простирая руку над скатертью, супом и «Bier»
(пиво [нем.]), как над бездною, – весь вопрос в том, что вопрос не так
прост, как некоторые полагают…
«Некоторые» – Э. К. за день до этого.
– Конечно, хотя… – следовал анализ «хотя»; «однако» – следовал
анализ «однако»: великолепный, блистательный.
И мамаша, я, Карл, Александр, Николай и Сабуров, бывало, моргаем
и рты разеваем; ножи выпадают из рук; проливается «Bier» на чистейшую скатерть; папаша внимательно вслушивается: усвоить и выразить:
– Толпа, Коля, становилась организмом, когда к ней Перикл говорил, хотел я только сказать, Алексей Сергеевич: весь вопрос в том, что
вопрос не так прост, как мы все полагаем, – сигарой на нас, – потому
что хотя музыкальное напряжение, Миля, у Шумана…
Милый старик: он упорно учился, годами учился у Мили; выучивался – шаг за шагом; и выучившись – он учился дальнейшему; в десятилетиях здесь вычеканивалось восприятие музыкального слуха: и уха и духа;
студия музыковедения, а не квартира директора фабрики; в студии этой
учились и Конюс, и Гедике, и Гольденвейзер; почтительно ухо склонял
Кусевицкий; считался с ней Скрябин; здесь высидели высший тон музыкальной Москвы: Кашкин, Кругликов, Энгель, тогдашние музыкальные
критики, тону внимали; но Альберих – злой Каратыгин, тащивший культ
Регера, Миме – д’Альгейм, – в свою очередь Листа тащивший, – единственные исключения; произнесите-ка здесь «Каратыг…» – и с Эмилием
Карлоничем приключается странный вздох, лицо – в пятнах; нарушалось
равновесие в ухе, когда упраздняется Бах, творец «Wohltemperierte
Klavier» (рояль, изобретенный Бахом путем слияния минорных и мажорных полутонов), целотонного (целотонная гамма развоплощает синтез звука, произведенный Бахом) «какофонией» Регера.
Регер и Лист – враги дома.
Братья – Карл, Николай, Александр и Эмилий, и Штембер, и Конюс, и Гедике, Саша, вскочив с налитыми кровью челами, взволнован-
96
НАЧАЛО ВЕКА
но перебивая друг друга, ножами, бывало, стучат по столу; а Сабуров,
немой, белокурый, метается молча.
Милые люди!
Э. К. часто искал подкрепления к мысли своей в музыкальных
примерах:
– Ты, Коля, дай «Клара Вик».
Коля с пыхом усаживался за рояль.
– Тата-ти-тата… А? – севши рядом со мной, подняв плечи, Э. К. наклонялся к глазам моим. – Вы понимаете?.. Коля, дай первую тему сонаты своей: татата-тата-та.
«Коля» корпусом падал, скрипя табуретом, на клавиши, точно битюг, выволакивающий грузы мыслей взволнованного, захватившего
руку мою брата «Мили», к заре вывозя ее; «Миля» же тряс карандашиком над моим носом:
– Монашенка вашей «Симфонии» – а?.. Коля, тему вторую: таритара-ра… – лицо наклонив под лицо. – Тема «Сказки», встречающей
вашу монашенку: не узнаете себя?
Узнаю, узнаю, – и подскакиваю в непомерном волнении:
– Заря? Наша?
– Стой, Коля!
Коля стирает испарину и ожидает: чего еще? Но брат – не требует:
став золотым и светящимся, он говорит про гимн к радости (тема Девятой симфонии): музыка в ней – культура; в ней – будущее; так, связав
образ «Сказки» («Сказка» – действующее лицо моей «Симфонии»)
с мелодией брата, с культурой по Гёте, он Гёте, Бетховена, Канта, меня,
нас сплетает утонченными аналогиями в стиле Шпенглера: за восемнадцать лет до появления книги его; а за окнами взвой метели ноябрьской;
снежинки мельтешат; и тему метели, как тему зари, во мне поднял он –
в 1902 году: брат за стеной сочинял первый опус, свои «Stimmungsbilder»;
в нем звуки метели даны; за окном – купол церкви; зеленая мебель.
А Гёте глядит со стены:
Бывало, вьюга песнь заводит…
К нам Алексей Сергеич входит.
(Из стихотворения, посвященного Метнеру.
Алексей Сергеич – Петровский).
97
Андрей БЕЛЫЙ
И дуэт становится трио: я, Метнер, Петровский. Присоединяется
брат, Николай: и – квартет; Метнер вскочит:
– Снежинки, первые… А? Гулять?
Вихрь снежинок; сквозь них – мы несемся; мельк улиц: Никитская,
Арбатская площадь, Пречистенский; пес ободранный стоит, подняв
ногу на снег, а лукавый Петровский показывает на него и подмигивает:
– Брат, писатель… – И мне: – Есть ведь в участи вашей – суровое
нечто.
Метнер, встав подбоченясь, другою рукою схватив за руку:
– Ваш лейтмотив – прилагательные, как в «Симфонии» фраза:
«Невозможное, грустное, милое, вечно старое и новое: во все времена…» А где существительное? Его нет; вы – найдите его.
И меня озаряет подгляд: как найти?
Метнер – соединитель людей; из них строил фигуры культуры он;
вот почему его культ – отношение к людям: таким-то, таким-то; какие
чудеснейшие составлял трио он? Метнер, Эллис и я – одно трио; оно родило «Мусагет»; я, Петровский и он – трио тоже: другое; Морозова, я,
он – опять-таки трио; он в каждом – иным был; и я, им вводимый в фигуры людей, им задуманные, изменялся; соединяет, высматривает, не родится ли новое качество соединения; для качеств он опыты производил,
точно химик; культуру же видел он в коллективочках маленьких; ждал,
что из эмбрионов разовьется то, что называл существительным:
– Невозможное… милое… новое… Где ж существительное? Его нет.
Я – искал; а пока его не было, тростью своей сквозь снежинки порхающие на зарю нам показывал Метнер: он верил в нас; ждал все чегото, нас соединяя: ревновал, мучил, требовал.
– Сами-то вы почему такой робкий на людях: смелее, Эмилий
Карлович: вы предводитель!
Махнувши рукою, темнел:
– Я ведь «вельзунг», преследуемый: нянька я. – Странно робел
в большом обществе.
Раз принялся развивать мне переживания своей жизненной темы,
после того, как напел лейтмотив свой: «тата-татата» из «Кольца».
– Тема «вельзунгов»… Вы понимаете, Борис Николаевич, – глаза
зажмурил и слушал, – такая в ней тонкая сладость, что сердце мое
останавливается, – мне в ухо шептал перепуганным шепотом, –
98
НАЧАЛО ВЕКА
в ней – любовь к гибели… Знаете: я болел самоотравлением организма
на почве переживаний…
И с детским испугом:
– Перед болезнью и ночью и днем моя кровь запевала мотивами
«вельзунгов», переплетенными с «гибелью Вальгаллы»; казалось, что
выпил я солнца: и солнце во мне стало ядом: смерть солнца во мне –
моя тема, мой рок… Бойтесь темы моей: она вам угрожает: «Зачем этот
воздух лучист, зачем светозарен до боли» – у вас с стихотворением;
«светозарен, как яд», – во мне воздух культуры моей.
– Что вы, бросьте, себя вы не видите.
– Не утешайте: проиграна жизнь… Тридцать лет: неудачник, задох
этот странный; нет, кабы не Коля, которому нужен, то… Кто я? Юрист.
Дирижер вроде Моттля во мне не нашел выражения.
Пробовал он усложнять свои трио – в секстеты, в декады людские,
ища гармонического коллектива и складывая нас в него; Шпет, Рачинский, я, Эллис, Петровский, Нилендер, Сизов, Киселев, Степпун, Коля,
брат, Блок, Яковенко, Иванов – таков коллектив «Мусагета», позднее
задуманный им и приведший не к химии нового качества, высеченного им из нас, – только к фыку и рыку и брыку сплошных какофоний,
в которых метался, за уши хватаясь; «редактор» задумал голосоведение
редакционной симфонии: я – виолончель; скрипка – он; Эллис – медные трубы; Шпет – скепсис фагота; Нилендер – флейтист; барабан,
две литавры – Рачинский.
Сорвался он: заголосили все сразу, являя собой разложение звука,
в котором окрепла гнусавая и деритонящая отвратительно, нас разлагавшая дудка: дудел… Кожебаткин, непрошено Эллисом втолкнутый
в «Мусагет»; Метнер удрал иод Москву; он, обрившись, затиснувши
зубы, глаза погасив, надев маску «редактора», мертво-сухую, как мумия гальванизированная, появлялся, в редакторской комнате прячась:
в неделю раз; надев очки, заткнув уши, он сухо выслушивал и – полагал
резолюции; а за стеною: бубнил литургически громкой литаврой Рачинский; и флейтой орфической плакал Нилендер; но все заглушал
скрежет стекол разбитой бутылки из-под коньяка, – кожебаткинской.
В 1912 году, не умея справиться с хаосом, водворившимся в редакции «Мусагет», набитой слишком культурными людьми, способными
проговорить год о том, печатать или не печатать брошюру, и при этом
99
Андрей БЕЛЫЙ
наговорить толстый том ценнейших комментарий к никчемной брошюре, исстонавшись от такого обилия красноречия, Метнер – шапку
в охапку, да из Москвы за границу, куда я бежал раньше его, тоже исстонавшись в тогдашней Москве; за границей его застала война.
«Мусагет» же остался без редакции.
Осень 1902 года – перманентная моя беседа с Э. К. переродилась
в пятилетнюю переписку: мы бурно встретились в 1902 году, бурно
дружили всю осень, потом виделись редко (он не жил в Москве); появившись вновь с 1907 года, он прочно вошел в наш дружеский коллектив; появлялся у Рачинского, у Морозовой, у д’Альгейма, у меня, у Эллиса, став членом Общества свободной эстетики, а потом и заведующим музыкальным отделом «Золотого руна», о котором отзывался
с юмористическим ужасом; с 1909 года он стал серьезно искать возможности иметь нам журнал или книгоиздательство.
Результат его усилий – книгоиздательство «Мусагет», начавшееся
с широчайших планов и севшее на мель: с 1912 года.
Моя беседа и переписка с Метнером до начала недоразумений
с ним не имела перерыва; прощаясь, мы как бы говорили друг другу:
продолжение следует; встречаясь, продолжали неоконченную фразу
нашего речитатива. Нескончаемый разговор – о культуре Канта, Гёте,
Бетховена, Вагнера, которых он впервые приподнял передо мной, усиливаясь меня ввести в «гетизм»; последний без него воспринял бы
я как-то академически; он молился на Гёте, мечтал едва ли не о «церкви» гетистов; музей Гётевских реликвий был ему «храмом»; в нем он
«молился»; но он имел несчастную тенденцию подтащить к Гёте Канта, которого воспринимал совершенно мифически; его Кант не имел
ничего общего с Кантом подлинным; ошибка Метнера – неучет Гётеестественника; впоследствии выяснилось: великолепно комментируя
строчки «Фауста», понимая, как никто, содержание лирики Гёте, он
элементарно путал там, где выступал Гёте-натуралист.
Во время наших встреч 1902 года он усиленно занимался материалами к биографии Ницше (впоследствии, в Веймаре, познакомился
и с сестрой Ницше, и с ближайшим другом Ницше, Петером Гастом,
которого пригласил сотрудничать в «МусаГёте»); он многое мне разъяснил в стиле Ницше, сближая Ницше с романтиками и с поэтом
Гельдерлином; он играл огромную роль в жизни своего брата, компо-
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]