Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары

И – мать:

– Ну, еще бы!

Кобылинский, отец воспылали друг к другу – ведь вот – откровен­ною нежностью; и даже позднее немного столкнулись, союз заключив против… Брюсова: против влияния Брюсова на меня; Кобылинский на том основании, что все эти Бальмонты, Верлены и Брюсовы – жалкие мошки; и, стало быть, надо давить их, а не разводить, потому что они за­слоняют Бодлера; отец же имел основания бояться влияния Брюсова, видя, что я хаживал на журфиксы к последнему: бедный старик еще ду­мал, что я увлекусь напоследок коли не химией («Ведь у Зелинского, у Николая Дмитриевича, в корне взять, заработал»), то хоть… географи­ей, хотя последняя – что за наука-с? Еще не знал он: уже выходила пер­вая моя книга, «Симфония»; будущее мое решено… Вот и думал он: в со­юзе с блестящим студентом отводить от Брюсова; Кобылинский отцу твердил: Брюсов пишет белиберду; и отец, позабывши о том, как выряв­кивал он строчки Брюсова, таял от этого; и соглашался, чтобы не пере­чить, на веру Бодлера принять; Кобылинский читал ему «Падаль» (Сти­хотворение Бодлера) в плохом переводе своем; в нем Бодлера и не было; слушал отец; и, улыбку в усы затаив, соглашался:

Что «так сказать – неизвестно, но думаю, «так сказать» означало:

«Подлец» Кобылинский, поддакивая, считал: стихи Мельшина –

– Книга написана погибшей душой; писал – безумец; и ника­ких! – взлетал палец; и дергалась лысинка; быстро увлек он гулять, в черном старом пальто, но казавшемся легким, изящным, в надвину­том черном, проломленном вбок котелке, передергивая кончиком трости, торчавшим при ухе (ручка палки была засунута рукою в кар­ман), он бежал, меня сталкивая на мостовую.

Он посвятил в свою жизнь меня: как в шестом еще классе себя он веревкою к креслу привязывал по ночам, чтобы не заснуть над изуче­нием экономических книг; как в университете отметил его тотчас Озе­ров; как задружил он с профессором; как они ночами вместе безум­ствовали за разговорами; как агитировал он; как был должен он вре­менно скрыться (полиция насторожилась); как… ну, – и так далее; вывод: жизнь – не пересекающиеся параллели; а я возражал: его тео­рия двух миров – просто логическая ошибка; он же искренно закли­нал меня: попасть в желтый дом; и этим выправить себе патент на по­рядочность; я в пылу разговора признался ему, что я автор «Симфо­нии»; не удивился нисколько он:

Прочел «Симфонию» и братец Сергей; и отнесся к ней весьма иро­нически; вероятно, подозревал он, что автор – я, потому что раз, выве­дя меня на двор из своей душной комнатки, где он выкурил без прове­тра, наверное, пятьдесят папирос, строча десятки страниц кандидат­ского сочинения о Лотце, он, защурясь от солнца и взяв за рукав, с ироническим благодушием прогудел прямо в ухо:

С весны 1902 года Лев Кобылинский стал своим в нашем доме, своим у Владимировых; он являлся и к Соловьевым; мать моя называла его попросту Левушкой.

– Левушка, – как же ему не позволить кричать: разве ему закон писан?

– Кто?

– Не знаю: никогда не видал.

Таких было много; являлись и исчезали – во мглу; среди них были и ценные люди, и угрожающие «субъекты»: с подбитыми глазами, с усами в аршин; они были готовы на все; Эллис передал: с хохотом:

– Вчера кто-то будит; протираю глаза: на постели юноша, из быв­ших максималистов, с золотыми часами в Руке; спрашивает: «Знаете откуда?» – «Нет». – «Спер у буржуя». Ну, знаешь, я его таки: «Нет, сту­пайте, не являйтесь». А он: «Испугались? Зовете дерзать? Сами бур­жуй». Я выскочил в одной сорочке и выпроводил.

– Сплю в кресле: негде; вхожу – на постели – «товарищ»… споты­каюсь: на полу, поперек двери, – «товарищ»; так – каждую ночь.

Он устраивал вечера в пользу нелегальных и боевых организаций; сидел в Бутырках; вернулся – поздоровевший:

– Отдохнул, выспался.

– Ну, как отсидел?

Была регламентация часов дня: вечерами – веселье; а днями – ра­бота; саженный рабочий, грызя карандаш, сидел днями за задачником Евтушевского; были часы пропаганды: эсдеки агитировали среди «ме­нее сознательных» экспроприаторов, садились рядками: более созна­тельный, менее сознательный, более сознательный; менее сознатель­ный зажимался сознательными; сознательные старались:

Офицер заявил окружающим: недоразумение; он доведет инци­дент до Офицерского общества и вызовет на дуэль. Общество постано­вило: в случае смерти офицера или его ранения каждый следующий вызывает Эллиса; с величайшими усилиями ликвидировали и этот ин­цидент, грозивший не только преследованиями, но и смертью.

Он укреплял во мне миф обо мне: будто я потерял свою тень, и она­де контуром бродит где-то; раз ночью я бегал по улицам; Эллис явился ко мне: не застав, меня ждал; мать спала уже; вдруг ему показалось: в комнате – кто-то; обертывается и видит-де: черный контур. Бросился через переднюю, к выходу, позабыв закрыть дверь.

Бывало, валится в подушку зеленою лысинкой; часа через два, вы­ерзнув голыми ногами из одеяла, топочет, натягивая штанину; зима; темно; он – показывает на фонарь: за окном; одевается; тащит в кино: к передрогам мелькающих образов; он изучал кино, чтобы изображать эти сцены; кино – пропаганда, что жизнь – тень теней и что мы – изъ­ятия, контуры – в шляпах и в шубах по тумбам стучим крючковатыми палками; думают, будто – есмы; нас-де – нет!

играть ему кинематографический вальс; он изображал, как бы протан­цевали вальс меньшевик, эсер, юнкер, еврей, армянин, правовед, Брю­сов, Батюшков, князь Трубецкой, передавая движением дрожанье экрана кино; и до Чаплина, Чарли, явил собою – Чаплина, Чарли; им­провизации переходили в дичайшую пляску: вертелся, как дервиш.

Так и открывали убежище это – у Рубановича, Сени; родители Руба­новича, как и многие, души не чаяли в «Леве»; там прятался он: его мыли, кормили, причесывали; он, зажив припеваючи, письма строчил; отдо­хнувши, со всеми порвав, являлся мириться до… следующего скандала, под шумок созревавшего и тушимого – с величайшим усилием; в экс­тренных случаях вызывалися братья Астровы: П. И. или Н. И.; нажима­лись педали, чтобы разобрать путаницу как «музейскую», в которую чу­дак впутал министра Кассо, профессора Цветаева, прокуратуру, Муром­цева, Астровых, прессу, «Весы», «Скорпион», всех нас; инцидент вскрыл вонь тогдашней прессы; его коснусь ниже; не хвалю чудака: тоже хорош! Но следовало бы его венчать лаврами за «вор», над ним грянувшее: во всерусском масштабе; делали вид, что – «вор»: «Весам» досадить; пол­тора года длилось поганое обвинение, едва снятое усилиями нас, Астро­вых, Муромцева; прокуратура покончила с «делом», которого не было, отказываясь обвинять; в либеральных редакциях – шепот стоял:

Пробуд – тот же: кто-нибудь, в пальто, в шляпе, в калошах, садился, войдя, на постель, пинал не желающий проявить жизнь труп: лицо «тру­па» – в морщинах; опухи глазных мешков; трясясь, «труп» протирал глаза кулаками, приподымался из гроба, вникая в то, что ему говорилось.

Или:

– Вы меня не знаете, а я знаю вас, – доказывает, бывало, неизвест­ная личность, отдавливая полуспящему ноги.

Эллис, прижав подбородок к коленям, придя в себя, тряс из посте­ли пальцами, часов до пяти; вокруг постели – нарастала группа; пуска-