Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары
.pdf
НАЧАЛО ВЕКА
В детстве круг интересов и знаний о мире граничил с Арбатскою
площадью, где – «Базбардис парфюмерия» («Келлер» – потому) и где
«Чучела» Бланка – Харибда и Сцилла; и – океанская неизвестность
за ними («Америка» же – Моховая); и далее – только стена шоколадного цвета и вывеска строгая в ней: «Карл Мора» (а магазин «Друг
школ» появился поздней); кто и что «Карл Мора» – неизвестно; она, он,
оно? Горизонт! Подведут меня маленьким; я постучу в «Карл Мора»;
и – назад: на Пречистенский.
Смутно лишь чуялось – там океан опоясывает, ограничивая «нашу»
площадь: Арбат, Поварскую, Собачью площадку, Толстовский, Новинский, Смоленский, Пречистенку; домики, что над бульваром; и снова:
Арбат; круг – смыкался: арбатцы свершали свои путешествия в круге,
прогуливаясь на бульваре Пречистенском и возвращаяся Сивцевым
Вражком домой: на Арбат.
Зато все, что свершалось в пределах арбатского мира, – опознано
было: подъехал купец Окуньков под портнихину вывеску (тут, на Арбате, портниху завел); знают, что будут делать портниха и он, сколько времени (когда на ночь, когда на вечер); едет, а от букиниста – Распопов
идет; глядь-поглядь – и мальчонку к Горшкову за рыжичками посылает – Горшчихе шепнуть; а Горшчиха в бурдовом платке, всем и каждому – с лисьим лицом:
– Под портнихой стоят окуньковские лошади.
Это всезнание вместе с домами и личностями сохранилось до самого до 1901 года; бывало – студентом идешь; а из правого дома, за шторкою, – око; из левого дома, из форточки, – высунутся: и согласно решают, что «Боренька», мол, Николая Васильича сын, с «Апокалипсисами»
под мышкою шествует в дом Осетринкина, что у Остоженки, чтоб
о семи громах мудрствовать; все же эдакого вездесущего знания, как
у Петрова (магазин его часовой на Остоженке), – нет: седовласый, почтеннейший, интеллигентный Петров не районный всеведец; он есть
московский всеведец; и он – всемогущий: бывало, билеты распроданы
на бенефис Ермоловой; мать – прозевала: в отчаянии; и Каблукова, профессора, – просит:
– Иван Алексеич – билет.
Он разводит руками:
– Никак невозможно: одно остается – Петрова просить.
121
Андрей БЕЛЫЙ
Разговор – в Благородном собраньи, в антракте концерта; на счастье, средь тонных причесок, проборов, профессорских лысин серебряная борода и серебряные, пышновейные кудри Петрова; к нему: обещается: может, – достанет билет.
Достает!
Всемогущий, всезнающий и вездесущий Петров, – часовщик, заводящий часы у Толстого и многих великих людей, – спутник жизни; сразил меня с первого же появления к нему: починить часы; он – часы
взял, повертел, записал, выдал номер; и с тонкой иронией (не признавал
декадентов, читая, конечно же, «Русские ведомости»):
– Что же, все продолжаете посещать Гончарову? Ну – как? Деньги – дбстаны? Что теософия, – нравится?
До посещения этого думал я, что вездесущие духи Петрова, ну,
там – аллегория; но посетивши – уверовал.
Средний арбатец, конечно, не тем был: он – Выгодчиков плюс
Горшков, разделенные на два; и недосягаемой высью, Ивановою колокольней над «Выгодчиков плюс Горшков, разделенные на два», стояла
культура не Дмитрий Иваныча Янчина вовсе, а Иванова, Иван Иваныча, критика, или Ивана Иваныча Янжула, оси пролеток ломавшего
(грузен и толст); коли оси пролеток ломал, предводительствуя всем арбатским районом, умопостигаемо производя свой подсчет кулаков –
староносовских, городовых и антоновских, дворничьих, будучи даже
фабричным инспектором, – делалось страшно за мысли немногих юнцов, катакомбно живущих, считавших Иван Иванычей, двух, – не Ивановыми колокольнями, в небо торчащими, скорей – Ивановой ямой;
что, если Янжул узнает про то да дворовым Антонам расскажет? Антоны, надевши тулупы, студентов бивали ведь.
Делалось страшно: нас – мало; «их» – много; мы – хилые юноши;
«они» – мясистые мужи; меж ними и бытом Арбата – естественная
эволюция: с Доргомилова до Моховой; мужик сено приехал продать:
на Сенную, на площадь; глядь – уже с лотком на Сенной; глядь – уж он
Староносов: лавчонку завел; передвинулся, лавку расширил – Горшков;
дело сладил – Мозгин, в котелке, даже Выгодчиков; уже он Байдаков, уж Рахманов, имеющий собственный дом и ученую степень: хозяин наш; сын будет Янжулом; а коли так, каждый – Янжул, или – естественное увенчание сил, синтез духа тяжелого с телом десятипудовым.
122
НАЧАЛО ВЕКА
А мы?
Ощущали отрыв.
Хорошо вспоминать, когда прахом рассыпались камни канонов арбатских; в описываемое время ведь «камни канонов» еще не стояли
в музеях: над нами висели, грозя раздавить.
Я раздав ощущал, по Арбату бродя и обдумывая свои мысли…
о символах под домом Старицкого, под Миколой на камне, глаза поднимая, чтобы не видеть прохожих; и ласточки реяли, тихо вывизгивая,
над крестом колоколенным.
АРГОНАВТИЗМ
Таков кружок чудаков, изображенный в этой главе, кружок в очень
условном смысле, выросший совершенно естественно; впоследствии
Эллис назвал кружком «аргонавтов» его, приурочив к древнему мифу,
повествующему о путешествии на корабле «Арго» группы героев в мифическую страну (по предположению, в Колхиду): за золотым руном;
я написал стихотворение под заглавием «Золотое руно», назвав солнце
руном; Эллис, прицепившись к нему, назвал нас «аргонавтами»; «аргонавты» не имели никакой организации; в «аргонавтах» ходил тот, кто
становился нам близок, часто и не подозревая, что он «аргонавт»;
не подозревал о своем «аргонавтизме» Рачинский, еще редко меня посещавший и не бывавший у Эллиса; не подозревал Э. К. Метнер, весной
1902 года не живший в Москве, что и он – сопричислен; собственно, –
никто не держался за кличку, и, вероятно, многие затруднились бы
определить, в чем именно заключается пресловутый «аргонавтизм»;
провозглашал обыкновенно Эллис, придя в восторг от того или этого:
«он – аргонавт». Проживи мой отец еще несколько лет, вероятно б,
старик-математик удостоился почетного звания, которым награждал
Эллис, повинуясь минуте и прихоти; Блок почувствовал себя «аргонавтом» во время краткой жизни в Москве и скоро забыл о нас. Но прозвище «аргонавт» существовало, как помнится, до 1910 года, когда
книгоиздательство «Мусагет» воссоединило под кровлей редакции былых «аргонавтов»; они ютились в «Орфее», подотделе издательства,
и боролись там с «логосами», сотрудниками неокантианского журна-
123
Андрей БЕЛЫЙ
ла, который издавал «Мусагет»; с исчезновением Эллиса из России никто не вспомнил об «аргонавтах»; они – «утопия» Эллиса, его мечта,
которой он защищался против твердого, нас обступившего московского или, верней, староарбатского быта. Каково же было негодование Эллиса, когда присяжный поверенный Соколов через пять лет «спер»
у Эллиса его лозунг и преподнес Рябушинскому в качестве заглавия
журнала; и появился первый номер никчемно-«великолепного» «Золотого руна», вызвавшего в публике ассоциации, обратные эллисовским:
«Золотое руно» – издатель-капиталист, которого-де можно «стричь»;
Эллис проненавидел несколько лет эту пародию на его утопию; Рябушинскому же было все равно, как назвать, хоть «Налаченное пузо»!
Представьте себе мною изображенный староколенный Арбат,
со староколенными тупичками и кривулями; в один из сих кривулей,
еще доселе не сломленный, в Кривоарбатский переулочек, меня водили к старушке Серафиме Андреевне Лебедевой в одноэтажный, деревянный особнячок (он, кажется, и доселе не сломан) с забором и садом: гулять в садике. Представьте себе кучку полуистерзанных бытом
юношей, процарапывающихся сквозь тяжелые арбатские камни
и устраивающих «мировые культурные революции» с надеждою перестроить в три года Москву; а за ней – всю вселенную; и вы увидите, что
в составе кружка могли быть «одни чудаки» или чудящие: Эллис, я, Батюшков в эти годы – откровенные чудаки; Эртель – чудящий лентяй
и враль-лежебока. А еще: Байдаков влачил свое пузо из Денежного переулка в Троице-Арбатскую церковь; и моченые яблоки продавала
Горшчиха; еще дилинькала конка и с угла Смоленского рынка; еще
стояло, златело огромными буквами на черном на всем: «Староносов».
И тем не менее «аргонавты» оставили некоторый след в культуре
художественной Москвы первого десятилетия начала века; они сливались с «символистами», считали себя по существу «символистами», писали в символических журналах (я, Эллис, Соловьев), но отличались,
так сказать, «стилем» своего выявления. В них не было ничего от литературы; и в них не было ничего от внешнего блеска; а между тем ряд
интереснейших личностей, оригинальных не с виду, а по существу,
прошел сквозь «аргонавтизм»; опять отмечаю: литературная слава, карьера, имя – ничто; сколькие пустомели, пошляки, сплошные общие
места стали именами, прописаны в энциклопедических словарях; на-
124
НАЧАЛО ВЕКА
пример, Осип Дымов, когда-то имя (Чуковский назвал его литературным лихачом); вспоминаю, в противовес ему, например, студента Нилендера; неказистый, скромный бедняк-студент для меня значил более, чем тысяча Дымовых; а Сергей Кречетов, победитель сердец
в 1905 году? A… – nomina sunt odiosa.
Вспоминая судьбы многих «знаменитых» карьер, я с удовлетворением отмечаю: судьба «аргонавтов» в двух десятилетиях заката русского буржуазного общества – стать неудачниками; не литераторы (а –
могли б ими стать), бедняки, – в то время как не стоящие мизинца их
великолепно устраивались и шли кто – в профессора, кто – в литературные корифеи; с виду «маленькие собачки, которые до старости
щенки» (никакой маститости!), – многие из друзей моей юности,
если бы менее думами «измеряли века» и более заинтересовались
устройством своей жизни, конечно, оказались бы не чета Дымовым,
Пильским, Ликиардопуло, Кречетовым, которыми временами занималась Москва, «вся» Москва, многопудовая Москва купчих, присяжных
поверенных, купецких сынков, изощренно-протонченных, т. е. та же
«старая Москва», в два-три года перекрасившая свои особняки под
цвет «стиль-нуво», перекроившая пиджаки в смокинги «а-ля Уайльд»,
а платья – в шелковые хитоны «а-ля Боттичелли».
Подчеркнув, что никто из моих друзей юности не стал прилипалой, выскочкой, спекулянтом, дутой известностью, проваливаясь в неизвестность и скромно ютясь в тени музеев, редакций как ценные
консультанты, я вовсе не вменяю этим чудакам в заслугу их подчас
преувеличенную скромность или брезгливость коснуться того, что захватано: старым бытом, продажностью! Надо было бороться, показывать кулаки; и бить рутину, не отступать перед нею; эти «Гамлеты»,
с точки зрения нашего времени, были бы справедливо заклеймлены,
начинай они жизнь в наши дни. Но ведь юность каждого протекала
в ужасных условиях; и каждый вступал в жизнь переломленным; воли,
мужества и чисто физического здоровья недоставало многим.
И оттого-то судьба иных «аргонавтов» – стать не деятелями, а советчиками, ободрителями, часто няньками тех, кто боролся иль чья
инициатива осуществлялась в ряде начинаний.
«Аргонавт» – психологический тип моего времени; и ныне он вывелся; но тридцать лет назад он сыграл свою роль; он был среди нас;
125
Андрей БЕЛЫЙ
но он же, вероятно, был рассеян по всей России; в провинции его особенно «ела среда», и там он зачастую оканчивал жизнь самоубийством,
если не попадал в клинику для нервнобольных.
Эта слабость саморазъеда тотчас же сказалась в нашем кружке, как
скоро в 1903 году я и Эллис поволили в союзе с друзьями выход на культурную арену; выявились: репетиловщина, обломовщина, в соединении
с «поприщинством» даже; выявились и Мышкин, эпилептический герой «Идиота», и Алеша Карамазов – «герой» без продолжения; выявился и Печорин Лермонтова, и действительно живший Печерин-католик, которому Гершензон посвятил исследование.
Кружок «Арго» напоминал впоследствии мне амебу, меняющую
форму и выпускающую во все стороны свои псевдоподии, – с тою разницей, что амеба их вовремя втягивает, а в кружке «Арго» не раз все
содержание переливалось во внешние выросты; центр же оказывался
пустым местом вроде… квартиры мирового судьи, Павла Астрова, у которого мы собирались в 1904 году, или его как-то сразу, с налету, вопреки Эллису, Метнеру и многим другим, занял временно и не «аргонавт»
и не москвич (в то время петербуржец)… Вячеслав Иванов, оказавшийся «мусагетским» гостем, зажившим в редакции и там правившим (это
было в 1910 году). И состав тех, кого мы считали ближайшими «аргонавтами», настоящими «своими» и неизменными, быстро менялся
в годах: если этим, можно сказать, центром неожиданно для себя оказались в 1902 году – Владимиров, Малафеев, Челищев, Эртель и Батюшков (вместе со мною и Эллисом), то в 1906–1907 годах в этом центре
я вижу Нилендера, братьев Метнеров, Киселева, Сизова, Петровского,
себя и Эллиса; а места, где теплились наши беседы за чаем, – квартира
Метнера, меблированные комнаты «Дон» и «Дом песни» д’Альгеймов.
Временами наш кружок делался каким-то проходным двором, где вчера чужой, сегодня показавшийся близким, чувствовал себя как дома
и нас поучал; и мы внимали, чтоб через неделю рассориться.
В нашем кружке не было общего, отштампованного мировоззрения, не было догм: от сих пор до сих пор; соединялись в исканиях,
а не в достижениях; и потому многие среди нас оказывались в кризисе
своего вчерашнего дня; и в кризисе мировоззрения, казавшегося устарелым; мы приветствовали его в потугах на рождение новых мыслей
и новых установок; в общем: равнодействующая стремлений чалила
126
НАЧАЛО ВЕКА
на те образы, которые приподымались в произведениях тогдашних
новых художников слова (Ибсена, Гамсуна, Роденбаха, Брюсова), пока
только в нашем кружке гремевшего Блока; и, конечно, большинству
из нас говорил символизм; но была иная тональность подхода к произведениям, связанным с символизмом, резко нас отделявшая от «старших»,
от литераторов и поэтов, группировавшихся вокруг Валерия Брюсова,
которого я посещал и о журфиксах которого я рассказывал; там провозглашали символизм как литературную школу, главным образом связанную с традициями французских поэтов; у нас «символизм» понимали
шире, но неопределеннее; Брюсов учил: символизм появился как течение
в таком-то году; в таком-то году в таком-то кафе такие-то поэты постановили то-то и то-то; в таком-то году в Германию перекинулись такие-то
лозунги, и т. д., словом, выходило: от сих и до сих пор (ясно, четко, определенно). Проблемы школы не интересовали нас; и, по правде сказать,
только Эллиса интересовали французские поэты-символисты; нас интересовала проблема новой культуры и нового быта, в котором искусство –
наиболее мощный рычаг, но которого формулы отчеканятся в будущем;
пока – о них говорить рано; наша задача – принести посильную лепту
на алтарь этого будущего, видимого смутно и противоречиво; тут мы, конечно, преувеличивали наши силы; и Репетилов, рождавшийся среди нас
и над нами, как клубы дыма, выпускаемого разом из двадцати папирос, –
рисовал нас, «пигмеев», гигантами (это Эртель вовсю зажаривал!); и потом: в оценке и в отрицании значимости старого и нового искусства мы
расходились существенно: для меня, например, непререкаемо было,
с легкой руки Метнера, значение германской культуры в новом искусстве: Ницше, Вагнер, Григ, Ибсен, Гамсун и другие немцы и скандинавы
перевешивали Бодлеров, Верленов и Метерлинков – всегда; ко мне присоединялся Владимиров; Челищев вносил ноту польского модернизма;
Рачинский струил из толстой своей папиросы дым хвалы немецкому романтизму, тыкая нас носами в Новалисов, Эйхендорфов и Шлегелей;
а Э. Метнер издалека, в фунтовых своих письмах, читаемых мною друзьям, взывал к переоценке по-новому Канта, Бетховена, Шумана; и слышался с его нервных, зигзагистых строк нервный крик: «Гёте, Гёте и Гёте!»
Диапазон наших интересов был необычайно широк, чрезмерно
широк и оттого – расплывчат.
127
Андрей БЕЛЫЙ
И кроме того: в начинавшемся «Скорпионе» не было четкого разделения на декадентов и символистов; публика говорила: «декаденты
и символисты». Тогдашние «скорпионы» принимали вызов, доказывая,
что «декаденты и символисты» не упадочники; у нас в кружке это
«и» – союз; – может быть, впервые принял разделительный смысл:
«символисты» – это те, кто, разлагаясь в условиях старой культуры
вместе со всею культурою, силятся преодолеть в себе свой упадок, его
осознав, и, выходя из него, обновляются; в «декаденте» его упадок есть
конечное разложение; в «символисте» декадентизм – только стадия;
так что мы полагали: есть декаденты, есть «декаденты и символисты»
(т. е. в ком упадок борется с возрождением), есть «символисты»,
но не «декаденты»; и такими мы волили сделать себя. И я развивал:
судьба декадентов – судьба разбившегося летчика, Лилиенталя; но Лилиенталь погиб перед тем, как судьба авиации, в принципе, определилась; «символист»-де – авиатор, осуществляющий свой полет; «декадент» – авиатор, кончающий полет-гибелью. Бодлер был для меня –
«декадент»; Брюсов –, «декадент и символист», ибо в нем силы упадка
казались уравновешенными потенцией к новому творчеству; в стихах
Блока видел я первые опыты «символической», но не «декадентской»
поэзии; так я проповедовал в те года; и доказывал поздней свою мысль
приведением цитат.
Мировоззрение декадента выражено-де в стихах Валерия Брюсова:
Но лестница все круче.
Не оступлюсь ли я,
Чтоб стать звездой падучей
На небе бытия?
Кто сомневается (не оступится ли?), в том силы полета подорваны:
Брюсов-де – «символист и декадент». И он декадент, когда пишет:
Так путник посредине луга,
Куда бы он ни кинул взор, –
Всегда пребудет в центре круга:
И будет замкнут кругозор.
128
НАЧАЛО ВЕКА
Эгоцентризм, соллипсизм – судьба декадентства; наконец, квинтэс-
сенцией декадентских переживаний считал я строки стихов Сологуба:
В поле не видно ни зги,
Кто-то зовет: «Помоги».
Что я могу? Сам я и беден и мал.
Сам я смертельно устал. Чем помогу?
Бессилью противополагал я жизненную уверенность в том, что полеты – будут, что помощь – возможна и что надо «связать» руки всем
искателям новых путей; я – цитировал Блока:
…вместе свяжем руки, –
Отлетим в лазурь!
В 1902 году я полагал: всенепременно «свяжем», т. е. будет коммуна новаторов; и – полетим; в 1904 году я сам полетел кувырком,
но не в лазурь: в пыль и в пепел.
Заканчивая эту главу, я должен сказать об одной из основных тем
этой книги: о символизме, а то читатели могут меня спросить, почему
в книге, наполненной воспоминаниями о символистах и спорах друг
с другом их на протяжении сотен страниц, нет ответа на вопрос,
что же полагал символизмом автор воспоминаний в 1901–1905 годах.
Прежде всего: то, что он полагал символизмом, уже напечатано им
в 1910–1911 годах в трех книгах, обнимающих не менее 1200 печатных страниц; («Символизм», «Арабески», «Луг зеленый») в них собран
материал статей, написанных гораздо ранее: в 1902–1903–1904 и т. д.
годах; в этих статьях с достаточной полнотой отразилось юношеское
мое «крэдо», со всею широтой, неопределенностью и достаточными
промахами; о символизме писали: Вячеслав Иванов, Брюсов, Блок, Сологуб, Чулков; спец может найти ответ в соответствующей литературе;
считаю, что наши споры и формулировки юношеских лозунгов в достаточной степени устарели; воспроизводить раз воспроизведенное – неэкономично: дать рецензии на свои старые книги – значит: подменить
точку зрения на символизм 1902 года точкой зрения 1932 года, т. е. изменить стиль воспоминаний, которого задание – показывать, а не ука-
129
Андрей БЕЛЫЙ
зывать; в пятнадцатом году мои взгляды на символизм подвергались значительной переработке; в 1929 году в своем дневнике я пытался ревизовать прошлые домыслы и дать очерк своего теперешнего взгляда
на символизм; но работа над романом «Маски» отвлекла меня;
с 1902 года до 1909-го мои юношеские взгляды, по существу, не менялись; менялось методологическое обоснование: попытка базировать
психологически теорию символизма сменилась усилиями дать символизму гносеологическое, т. е. чисто логическое, обоснование; по-одному
я делаю экспозицию символизма в статье «Символизм как миропонимание», по-другому – в статьях «Смысл искусства» и «Эмблематика
смысла». Скажу лишь: под символизмом разумел я художественно-творческую деятельность в нас; под теорией символизма разумел ответ: как
она в нас возможна и каковы принципы, руководящие этой деятельностью; деятельность эту я видел автономной, первичной, цельной, определяющей не только художественное творчество, но и творчество мысли,
творчество поступков, индивидуальных и социальных; и потому-то
я признавал, что определение принципов символизма в чисто отвлеченных понятиях может быть только условным, ибо самые принципы, как
мыслительное творчество в нас, определяемы той действительностью,
о которой сказать ничего нельзя; ведь то, посредством чего мы о ней говорим, ею же определено; и оттого все наши определения посредством
понятий – эмблемы; а все отражения этой действительности образами – символы; символ есть типизация одного из моментов вечно изменной действительности, вырванного из комплекса их («нераздельной
цельности» на моем тогдашнем жаргоне); термин «понятие» есть типизация же, но другого порядка, осуществляемая в рассудочном синтезе,
который я понимал в годы молодости по Канту (и с Кантом боролся);
но «символ» и «понятие» условны (но по-разному): они не отражают
всей полноты действительности, которая, будучи реальна в деятельности, эмблематична и в рассудочном познании, и в художественном отражении; лишь в деятельности познанием, в которое сведена воля, мы
осуществляем действительность: искусство есть искусство жить (социально и индивидуально); познание есть тоже искусство в перековке нам
данного материала, каким являются предметы, природа, мысль и т. д.
В развитии этого хода идей я наделал ряд промахов, обусловлен-
ных ограниченным кругом философской литературы, которою чрез-
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]