Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары
.pdf
НАЧАЛО ВЕКА
«Весь горизонт в огне… И близко появленье. Но страшно мне: из-
менишь облик ты.»
Здесь «она» – мировая душа; изменение облика, верно, смешение
переживаний «мистических» с чувственными.
Тема стихов о «Прекрасной Даме» у Блока встретилась с пародией
на нее в «Симфонии».
Весть, что отец сломал руку, нас гонит в Москву.
Только в июле дописываю я свою первую книгу: пишу четвертую
часть; в ней показан провал бреда «мистиков»; и одновременно получаю
письмо от Сережи; он пишет, что в Дедове гостил «кузен» А. А. Блок,
чтящий В. Соловьева, в кого-то влюбленный и пишущий великолепно
стихи; это были первые стихи о «Прекрасной Даме»; то, что у Блока подано в мистической восторженности, мною подано в теме иронии;
но любопытно: и Блок и я, совпав в темах во времени, совсем по-разному
оформили темы; у Блока она – всерьез, у меня она – шарж.
Ранней осенью – цикл разговоров о Блоке: в семье Соловьевых; показан впервые мне ряд его стихотворений, великолепно сработанных;
до этого «поэт» Блок мне был неведом; я становлюсь убежденным поклонником поэзии Блока и ее распространителем; Соловьевы решают,
что Блок – симптом времени, как речи Батюшкова, уже частящего
к нам, как пожары слов Эртеля, вынырнувшего из бездны, как весть
о Рачинском, о Льве Тихомирове, как появленье, внезапное, самой
«двуногой Софии» из Нижнего: Шмидт, – в кабинете М. С. Соловьева:
именно в эту осень.
Сотрудница нижегородской газеты, почтеннейшая Анна Николаевна Шмидт, уверяла: она-де предстала душой пред В. С. Соловьевым,
а он описал с нею встречи в поэме своей «Три свиданья»; в этой поэме
описывает в стихах встречу со своей музой, разумея под встречей охватившее его поэтическое вдохновение, которое воспоминание пронесло над жизнью; первое «свидание», или момент вдохновения, – в церкви, когда он был ребенком; второе – в лондонском Британском музее,
где он работал над проблемами истории церкви; третье – в пустыне,
около Каира (в Египте). Шмидт по прямому проводу истолковывала
эти встречи; это были встречи с ее-де, Анны Шмидт, душой, котораяде – сама душа мира, воспетая поэзией Соловьева.
Соловьев писал в своей поэме:
141
Андрей БЕЛЫЙ
Заранее над смертью торжествуя
И цепь времен любовью одолев,
Подруга юная, тебя не назову я,
Но ты услышь мой трепетный напев.
Оказывается: в это самое время в Нижнем сидела Анна Николаевна Шмидт, «подруга юная» (ей было ко времени моей встречи с ней
лет под пятьдесят), и слушала, как в пустыне египетской Владимир Соловьев посылал ей свои «мистические» восторги; почему он поехал
на свидание с «ней» из Лондона в Египет, а не прямо в Нижний Новгород, в редакцию «Нижегородского листка», в котором Шмидт работала хроникершей, – трудно понять; для понимания этого Шмидт понадобилось написать свой туманный, витиеватый «Дневник» и полубредовое теософически-схоластическое сочинение «Третий завет», т. е.
завет от Анны Шмидт, Софии, Премудрости божией; рукопись нашлась после смерти Шмидт в 1908 или 1909 году; профессор Булгаков,
пришедший в восторг от сих пророчествований, напечатал ее.
Уже перед смертью Владимира Соловьева Шмидт, вступив в переписку с философом, открыла себя ему; она – «нетленная порфира»
(«под грубою корою вещества я прозревал нетленную порфиру и узнавал сиянье божества»), имеющая миссию ему открыть, что и он не ктонибудь, а само воплощение Иисуса; испуганный философ урезонивал
ее письмами; она настаивала на своем; и добилась-таки, что он ездил
к ней на свидание, чтобы лично урезонить ее: бросить бред; после
смерти философа она явилась доказывать, что в бывшем свидании онаде переубедила; и философ-де был ею обращен в ее веру. Так как с бредом соединяла она и упорство, и уменье притаиться и выглядеть сухо
практической (ведь все время сотрудничала она в газетах и имела
в Нижнем каких-то, ею не показываемых, учеников), то она представляла для брата философа явную опасность: привязать к учению Соловьева свой бред; М. С. Соловьев все время ее урезонивал в письмах, питая понятное отвращение к этой бредовой переписке.
В конце сентября 1901 года собственною персоною она появилась
в Москве, частила к М. С. и привела его просто в ужас тем, что назвала
его Иаковом, «братом господним».
142
НАЧАЛО ВЕКА
– Боря, я хотел бы, чтобы вы присутствовали при свидании с этим
монстром, – сказал он мне, – а то меня охватывает и отвращение
и ужас, когда я остаюсь наедине с ней.
И было решено, что я в один из назначенных дней буду присутствовать при их объяснениях; это было в первых числах октября 1901 года.
Когда я в назначенный день пришел, М. С. провел меня в кабинет;
и мы с ним ожидали появления «нетленной порфиры»; я горел любопытством: был падок в те годы на подобного рода музейные редкости,
любя все карикатурное и каламбурное.
Помню: раздался тихий звонок; скоро серо-орехового цвета дверная портьера раздвинулась, и в комнате оказалась – девочка не девочка, карлица не карлица: личико старенькое, как печеное яблочко, а явная ирония, даже шаловливый задор, выступавший на личике, превращал эту «существицу» в девочку, что-то от шаловливой институтки;
она была очень худа, мала ростом, быстра; и не пошла, а быстро-быстро просеменила навстречу к нам, окидывая меня не то шутливым,
не то насмешливым взглядом, как бы говорящим:
«Что, пришел позабавиться над душой мира? Ну, очень забавна я?»
И – подмигнула; и, сев в кресло, пропала в нем: мне казалось, что
одна голова приподымается над столом: старая карлица. И стало неприятно: чем-то от бредовых, детских кошмаров повеяло на меня,
и я разглядывал ее во все глаза: да, да, – что-то весьма неприятное в маленьком лобике, в сухеньких, очень маленьких губках, в сереньких
глазках; у нее были серые от седины волосы и дырявое платьице: совсем сологубовская «недотыкомка серая» (cтихотворение «Недотыкомка» и роман «Мелкий бес») или – большая моль.
Все это мелькало во мне, когда страдающий М. С. Соловьев ей
объявил, что «Борис Николаевич» посвящен в круг ее мыслей, на что
она, став встрепенувшейся птичкой, опять окинула меня остреньким
взглядом; и – подмигнула какою-то пошленькой, сухенькой остротцею, чем-то вроде:
– Пришли послушать мой бред: ну что ж, очень приятно.
И тут же затараторила быстро и трезво о каких-то сухеньких мелочах бытовой жизни, приводя факты и освещая их; и я почувствовал
в жаргоне, в словечках что-то от самой обыкновенной хроникерши,
но опытной, набившей руку на собирании сведений; и это сочетание
143
Андрей БЕЛЫЙ
«газетчицы» с проповедуемым ею бредом производило впечатление
бреда в квадрате.
Но постепенно она подкралась и к главной теме своей, о которой
тараторила все с теми же ужимочками и сухенькими подмигами,
как бы говорившими:
– Вот ведь история… Экая я греховодница, что такое наплела
о себе?.. Вы, конечно, так думаете… Ну и думайте себе на здоровье… Вы,
видимо, юморист… И я – тоже… Это, право, невероятно до смеха…
Но это – так, и мне ничего не стоит вам это доказать.
Таков смысл ее подмигов, подморгов перед тем, как она затараракала на тему о бреде; так диктуют нотариальные бумаги: пункт первый, второй; и так строчат в редакциях очередную передовицу; все, что
она приводила в качестве предварения главных аргументов доказательства системы, в которой основное положение – то, что она – «мировая душа», было ясно, просто, логично чисто гимназической логикой:
я – человек; я – смертен; человек – смертен; ясно – до пошлости;
но это не имело никакого отношения к «пунктику»; то, что выводилось
из «пунктика», было опять-таки логично, пресно, трезво: разумеется –
чудовищно; допустим, что нос не нос, а огурец; из этого вытекают логически такие-то несообразности; и она их выводила без логических промахов; но в логике нелепицы выводов отклоняются; Шмидт именно их
утверждала; там, где говорят: «так как этого не может быть», – она выводила: так как логически это вытекает из основного тезиса, «то так
и должно быть»; чудовищность – только в скачке от предисловия к выводу: «я – душа мира»; тут была дыра в голове; во всем прочем – тера-терная механика мозговой стукотни, дотошной и пресной; она быстро вскакивала на своего конька и тотчас соскакивала с него; и подмигивала с юмором над собой, ужасом Соловьева и моим обалдением:
– Не правда ли, какая смешная?
– Думаете, что с ума сошла?
– Не бойтесь, потрезвее вас.
М. С. ей внимал с отвращением; я, каюсь, с художественным восторгом: вот тип так тип; напомню, что я, наслышавшись о ее бреде,
уже на нем построил «Симфонию»; и теперь, впитывая ее, мечтал
о следующей «Симфонии».
144
НАЧАЛО ВЕКА
Она взяла чернильный карандаш, рисуя нам на бумаге какую-то
свою схему, забылась и все мусолила карандаш слюной, тыкая его
в рот; к концу разговора у нее стали лиловые губы; и даже зубы окрасились в лиловый цвет; во всем облике было что-то крайне неряшливое;
нетленное существо таки обросло корой газетной работы; «хроникерша» сказывалась в той быстроте, с которой она давала газетный отчет
нам о своих «мистических» песнях.
Позднее я слышал о ней от Э. К. Метнера, жившего в Нижнем, ее
видавшего; еще поздней о ней мне рассказывал Максим Горький; оба
рисуют ее согласно: незлобивое, доброе созданье, поддерживавшая
нищенским заработком старуху-мать; оба отмечают в ней «радикализм» и юмор.
Но в тот день бедному М. С. Соловьеву совсем не до юмора было;
когда она вышла, он, содрогаясь и сбрасывая бумажку с ею нарисованной схемочкой под стол, вздохнул:
– Какой неприятный, сухой, пошлый бред. – И скрылся в облаке
папиросного дыма.
Шмидт видела, что я ее пожирал глазами; она и вообразила, что
я уверовал в ее чепуху; уехав, вдруг прислала письмо, на которое я, испугавшись контакта с ней… отругнулся; меня испугала возможность:
значиться в списке «апостолов».
После я видел ее всего два раза: у Сережи, испуганного появленьем
монстра; второй раз я видел ее на одном из моих воскресений; проведав о них, она явилась нежданно; но ей, видимо, не понравилось; она
быстро ушла. Года через три она умерла: два-три «шмидтовца» где-то
по смерти ее таились; пропали бумаги ее; года через четыре они обнаружились в «Нижегородском листке»; метранпаж передал А. П. Мельникову эти «перлы»; не зная, что делать с таким «наследством», он
прислал Э. К. Метнеру ворох ее бумаг; тот принес его мне; мы, не зная,
куда девать это все, передали Морозовой; последняя – Булгакову; он
и напечатал «бред» Шмидт.
О Шмидт впервые слышу я, вероятно, еще в 900 году; ее «ересь» –
основа пародии, изображенной в «Симфонии», с тою лишь разницей,
что «облаченная в солнце жена» у меня – молодая красавица, а не старушка весьма неприятного вида.
145
Андрей БЕЛЫЙ
Уже в сентябре я читаю «Симфонию» у Соловьевых в присутствии
«Сены» (П. С. Соловьевой); М. С, взявши рукопись, передает ее Брюсову; Брюсов ему отвечает письмом: де «поэма» прекрасна; ее «Скорпион» напечатает, но у издательства ряд обязательств: книг, намеченных
к печати; денег – нет; надо ждать; это – жаль; «Скорпион» дал бы марку свою, если б кто-нибудь книгу решился печатать сейчас же.
Тогда М. С. сам решает напечатать «Симфонию», под «скорпионовской» маркой; обложка придумана мною; «Симфонию» сдали в набор, псевдонима же не было; мне, как студенту, нельзя было, ради отца,
появиться в печати Бугаевым, и я придумываю псевдоним: «Буревой».
– Скажут – Бори вой! – иронизировал М. С; и тут же придумал он:
«Белый».
А я уж – за третьей «Симфонией»; в гистологической чайной пишу
ее, бросивши лабораторию; к весне – готова; я ею недоволен: не мускульна форма; мне нужны: седло, воздух, поле и лошадь.
Поздней изменился мой летний, пленительный быт: полевой, верховой; он давал мне натуру «Симфоний» иль – взлет; позднее и сам я,
отяжелев, седло бросил; жил в Дедове, в Московской губернии, в лесной природе – не в Тульской губернии, где в час склонения солнца
я всегда садился на лошадь.
В те годы не прибегал я к поводам; по знаку ноги начинал мой Пегас то галопировать, то идти рысью; по знаку ноги – останавливался
точно вкопанный, пока я вглядывался в облака, в небо, в нивы; меня
волновали оттенки воздушных течений; «мистический» стиль описания поля, ветров, облаков – итог тщательного изучения оттенков и переживание всех колебаний барометра. Много раз спрашивали:
– Расскажите, откуда особенность атмосферы в ваших «Симфониях», в ваших стихах?
Ответ – точен: особенности ее – поездка верхом с шести до восьми с половиной в ландшафте без контуров, где земля – падает под
ноги лошади, где ее – нет; купол неба и облачность, быстро меняющая
очертания, – предмет наблюдений; отсюда – «небесность» стихов
и «Симфоний», плюс нива, которой волна разбивается в ноги, когда
всадник мчится, испытывая свой полет как летенье навстречу предметов; движеньем ноги остановлена лошадь; вон – контур далекой дрофы, пылевая, закатная дымка: натура ландшафта в районе между Но-
146
НАЧАЛО ВЕКА
восилем, Ельцом и Ефремовом, плюс еще – чувство полета, галопа; седло было креслом: поводьев, стремян не касался я; стол – записная
книжонка, положенная на ладонь; я то несся в полях, то слетал в водотеки овражные; я изучал верч предметов и пляску рельефа; метафоры – итоги взгляда; когда я писал, будто «месяц – сквозной одуванчик», то я – не выдумывал: влажная ночь дает блеск ореола настолько
отчетливо, что образуется белый, сияющий пух: одуванчика; пух тот
сдувается: при набегающем облачке.
Мог провираться в подборе метафор; но с каждою мучился долго,
ее подбирая, чтоб отобразила предмет, преломленный условиями освещения, месяца, часа; бывало, в итоге поездки – пять фраз; я был натуралистом – в эффекте, не в том, что его вызывает; и кроме того: как
художник я был «пленэрист».
Сеть солнечных пятен, слагающаяся меж листьев, охваченных ветром, являла в условиях дня мне «воздушных гепардов»; и вот «золотые
гепарды… из солнечных… углей, шаталися»: в листьях; изысканность –
от наблюденности; она – не выдумка; она – конструкция опыта видеть:
«летели гепарды, вырезанные в зелени пятнами света» в глазах амазонки, несущейся вскачь: чрез кустарник; коль вы никогда не скакали в кустах иль, скача, не разглядывали сочетанье из листьев и солнечных пятен,
то вам приведенная фраза покажется, может быть, чепухой.
– Вы учились бы видеть природу: не по воспоминаниям о ней,
а на ней самой; в книжках моих жалкие опыты зарисовки с натуры;
метафоры мои – позднейшая обработка глазных впечатлений; может,
она неудачна, но она обработка: действительно увиденного!
Выходя из прокуренной комнаты, один мой приятель из неокантианцев искал лишь плевательницу, сетуя, что их нет и что он привык
к городскому комфорту.
Так что образы моих «Симфоний» – натура полей: в глазе всадника.
Точно такое ж условие возникновения моих трех «Симфоний» –
концерт симфонический, неукоснительно мной посещаемый в эту
эпоху; здесь, в зале Колонном и в консерватории, я проходил музыкальный свой класс на симфониях Шумана, Шуберта, Гайдна, Бетховена, Моцарта; здесь я знакомился с Генделем, Глюком и Бахом; здесь
переживал я Чайковского, Вагнера, Брамса, Сен-Санса и скольких;
здесь первые произведения Скрябина выслушал.
147
Андрей БЕЛЫЙ
Помнится круг посетителей, – тот же в годах: вот Танеев, рассеянный, с нотами; Бубек, профессор, властный и бритый; Рахманинов,
Скрябин, Игумнов, А. Б. Гольденвейзер; вот критики: Кругликов, Энгель, Кашкин; меломаны: старуха Лясковская, доктор Попов, Каблуков,
математик Егоров, Булдин; вот – профессор Марковников, Нос (адвокат); вот графиня Толстая кого-то лорнирует; с ней – семнадцатилетняя девочка в черненьком платьице – «Саша» Толстая; Волконский Г. Д.
пробирается; вон и Петров, часовщик; буржуазия – в первых рядах:
Вострякова, Морозовы, Щукина, неврастенический фат Бостанжогло.
Весь зал точно свой. Здесь и импульс – к «Симфониям».
В ТЕНЕТАХ СВЕТА
Мне квартира М. С. Соловьева явилась как форточка в жизнь; в нашей не было сверстников; появлявшиеся профессора появлялись
к отцу; я сидел перед ними немой; у М. С. Соловьева – меня теребили,
ко мне обращались, со мною считались; язык я обрел только здесь;
только здесь научился отстаивать взгляды; и даже – иметь их.
– Вы как полагаете, Боря? – ко мне обращались С. М. и О. М.
– Боря думает.
– Боря считает.
Такими словами с 1897 года вплетали меня в разговор; и я стал
«говорун». С 1901 года мой голос, бывало, уже покрывает гостей; Демосфен, упражнялся в красноречии, камешки в рот набирал; мне
и школою, и трибуною красноречия стал круглый стол соловьевской
гостиной. И кроме того: в нашем доме круг лиц собиравшихся однообразен был: родственники матери, профессора: математики да естественники; у Соловьевых я видел людей, принадлежащих к разнообразным кругам общества.
Вот высокий, тяжелый, седобородый Огнев, Иван Флорович,
со своею багровой супругой, толстою очень и злой на меня тоже –
«очень» (за выход «Симфонии»). Иван Флорович, выпучив над столом
голубое огромное око, с причмоком рассказывает чудеса, наблюденные им в микроскопе; в ту пору он, проникнутый неовитализмом, увидел вместе с академиком Фаминцыным и приват-доцентом Фауссеком
148
НАЧАЛО ВЕКА
жизнь особого рода в делениях и других отправлениях клетки; я с Фаминцыным был знаком и читал виталистические фельетоны Фауссека
в «Новом времени». Мне не говорила нисколько реставрированная натурфилософия виталистов-биологов; я был в биологии механицистом,
к удивлению М. С. Соловьева.
– Как же, Боря, можете вы с таким легкомыслием относиться
к словам Ивана Флоровича? – после ухода Ивана Флоровича пристает
ко мне Ольга Михайловна.
– Не с этого угла разрешаются проблемы жизни.
Причмоки Огнева за чаем меня раздражали; М. С. на причмоки
клевал; возвращаяся от Огневых, докладывал он:
– Плазма живая…
– Иван Флорыч рассказывал чудеса.
Иван Флорович, лютый враг молодых символистов, глядел на меня
исподлобья; багроволицая, желтоволосая супруга его, – та так и пылала
позднее при виде меня; ее пылающее лицо, на меня устремленное
из сюртучков и дамских причесок, – обычное впечатление заседаний;
меня подмывало, почтительно к ней подойдя, вдруг под нос самый выставить фигу; и думалось:
Как не устанет она эдак злиться? Ведь ей же при этой комплекции
даже опасно пылать.
Но пылала она.
Не пылал ни в каком отношении сын ее, «Саша» Огнев, тот, которого некогда мы аннексировали в нашу детскую труппу: на роли статистов; блондин, очень вялый и бледный, он вырос: студент; он остался
статистом, но – в хоре «передовом»; статист «передового хора» сынков, он со знанием дела, но вяло, но бледно, в годах все докладывал:
естествознание без философии ограничивает кругозор; философия без
естествознания суживает; все – так: говорил с досадной дельностью;
говорил так, как принято; «передовые» сынки всего мира – Германии,
Англии, России и Франции – говорили так именно: слово в слово!
По годам сопровождает меня голос «молодого» Огнева – студента, оставленного при университете, доцента, потом, кажется, что
и профессора:
– Естествознание без философии ограничивает кругозор!
– Философия без естествознания суживает.
149
Андрей БЕЛЫЙ
И слышалось:
– Огнев правильно полагает.
– Положения молодого Огнева!
– Огнев.
Потом прибавлялось:
– Огнев опять говорил: то же самое.
– Соединял философию с естествознанием?
– Соединял.
Браво, Огнев, п-р-а-в-и-л-ь-н-о!
И уже когда – который – дописывался книжный шкаф, трактовавший все тот же почтенный вопрос «молодого» Огнева, «молодой»
Огнев продолжал то, что «молодой» Огнев говорил три года назад.
Что же – великое в малом, должно быть?
Появлялась за чайным столом Соловьевых тонкая, нервно реагирующая на все вопросы и тонко оценивающая все вопросы голубоокая
дочка Герье, Елена Владимировна; она пригубливала чай, реагировала
интонацией лица и голоса на мнения, ставила чашечку; и – «понимала»; Ольга Михайловна отзывалась о ней:
– Нервная Леля Герье.
– Чуткая девушка.
– Все понимает.
Появлялась сестрица Лопатина, бледная, тонкая, умная; и тоже –
нервно реагировала на все вопросы; и Ольга Михайловна отзывалась
о ней:
– Нервная Катя Лопатина.
– Чуткая девушка.
– Все понимает.
Появлялись Таня Попова и Сена Попова, – опять-таки умные, чуткие, тонкие, бледные; и опять-таки – все понимали; реагировали:
Сена – пригубливанием чашечки с ироническим поджимом губ;
Таня – пригубливанием чашечки с расширением синих глаз; поджим – от пониманья; расшир – от переперепонимания; тоже бледная, тоже нервная, тоже все понимающая, появлялась Марья Сергеевна Безобразова, сестра М. С. Соловьева; и все понимала: еще более
даже, – чем другие.
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]