Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары
.pdf
НАЧАЛО ВЕКА
ла дым; не постель – каша: фуражка, носок, пепел, галстук, манжетка,
босая нога; тут и рабочий, и «аргонавт», и сноб, свидетельствующий
уваженье сотруднику журнала «Весы», и неизвестный, подобный юноше, утиснувшему «золотые часы». Эллис же в драной сорочке, горбя
широкие плечи, тряс пальцем, кропя всех слюною: Бодлер, Роденбах,
Брюгге! Не оторвешься: «Бакунин»!
Поехало: до шести утра!
Спохватившись, что где-нибудь его ждут, он выпрыгивал из одеяла;
схватив губку, морщась от ужаса перед холодной водой, растирал ей
нос, не трогая глаз, лысины, щек; напяливался закапанный соком дюшесов сюртучок с неоторванной обормоткой, с гвоздикой в петлице;
схватывались пятилетние манжеты; ни чая, ни хлеба. С постели –
на улицу: в «Весы»; а то – расхлебывать какой-нибудь инцидент.
Где-то застрянет, чтобы оттуда уже – ко мне, к Метнеру, к Христофоровой, к мадам Конюс, к Кларе Борисовне Розенберг: где не бывал!
Увидев прекрасно сервированный стол с вазой дюшесов, испытывал колики голода; мысль, что есть «проблема питания», озаряла его
пред вазой с дюшесами; с жадностью бросался и пожирал, напоминая
захудалого пса; голодный Эллис, не бравший сутками ничего в рот, набивал желудок дня на два дюшесами: ваза пустела, к ужасу хозяек;
у Эллиса открывалось… желудочное расстройство.
Эллис, заливаясь словами о Данте и соком дюшеса, которого половину откусывал, – картина десятилетия; пожиратель дюшесов, а не вырезыватель книжных страниц, – монстр того времени; желудочный
кризис наступал тут же, за Данте; новый ужас хозяек: Эллис бросался
надолго страдать в не столь удаленное место, откуда являлся с зеленым,
сведенным лицом; надо бы судить Эллиса – за корзины дюшесов, похищенных у гостей К. П. Христофоровой; тайна дюшесов: только ими питался он; не успокаивался, пока оставался последний дюшес; тут же
и тайна желудочного недомогания, открытая В. О. Нилендером; Нилендер урегулировал питание Эллиса отнятием у него гонорарика и покупкой на него абонемента на обеды в трактире с машиной, ревущей «Сон
негра»; с тех пор Эллис стал полнеть и белеть (до этого ходил зеленый);
машина бацала бубнами; желудок же – поправлялся.
61
Андрей БЕЛЫЙ
Появление В. О. Нилендера в «Дону» – революция быта жизни;
Нилендер заставил Эллиса мыться; завел гребенку ему, урегулировал
финансы; Эллис приходил в умиление:
– Владимир Оттоныч – обмыл, напоил, накормил!
Тем не менее шли пререкания: из-за «орфических гимнов», которые изучал Нилендер, разложив в смежной комнатке огромные греческие словари; являлся Эллис, саркастически крутя усик и отпуская замечания по адресу древних греков: словари надо предать сожжению.
Нилендер с плачущим криком кидался:
– Молчи, Лев!
И после бросался – ко мне, к Петровскому, к Соловьеву:
– Все кончено между мною и Львом!
Эллис бежал ночевать к Рубеновичу, Сене, откуда являлся: мириться с Нилендером.
Друзья прибирали гроши Эллиса, чтобы он их бессмысленно
не метал; личности с подбитым глазом и с усами в аршин являлись
брать не Бодлера, а эти гроши; что оставалось – исчезало у будки с холерным лимонадом, который он лил в себя в неимоверном количестве.
На вечерних собраниях пересиживал всех, заводя с хозяевами часа
в три ночи (для Эллиса – ранний час) удивительные беседы; их бы стенографировать; у хозяев слипались глаза; Эллиса… гнали; уходя, прихватывал меня или Шпета – в ночную чайную.
Великолепно протекали журфиксы Эллиса; «паства», человек
до тридцати, гудела, сопела; с дикой решительностью пережигала она
огромное количество папирос; окурки низвергались на пол; иной раз –
вместе с… плевками; все – растаптывалось, ибо –
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног, –
тональность бесед, с постановкой вместо революции – «святого костра» новой, Эллисом задумываемой инквизиции, ордена «безумцев»,
от которых должна была загореться вселенная; в дыме и в вони Табаков
тонули силуэты «свергателей»; когда я сюда открывал дверь, то отскакивал от густейших, стремительно выпираемых клубов; из них неслось:
62
НАЧАЛО ВЕКА
– Га-га-га… Го-го-го… Шарль Бодлер… Гогого… У Тристана Корбье-
ра… Гага!
Эллис под бюстом сурового Данта, с протянутым пальцем, сгорал,
окруженный кольцом самогара: сжигалися ценности; даже сжигали
себя в своем ветхом обличье; вообразите же негодование Эллиса, когда
раз пошляк и циник положил на голову Данте нечто вполне непристойное, чтобы подшутить; он был мгновенно выгнан из клубов дыма.
«Самосгорание» тянулось до четвертого часа ночи; потом шли,
гудя, из распахнутой двери немым коридором угрюмые люди и сизые
клубы; Эллис, Нилендер с кем-нибудь валили тоже в извозчичью чайную, открывавшуюся в час ночи; за желтою, пятнами, скатертью происходил обмен лозунгов; брались клятвы; и – нникаких!
Прислуживал спиногрудый горбун, половой; храпели кругом
тяжкозадые ночные извозчики в черных лаковых шапках; кому-нибудь из них приносился в огромном чайнике особый вид кипятка,
именуемый «водой»; спиртные напитки запрещались; и их приносили в чайнике, под видом воды; позднее в чайную приводили Бердяева,
Вячеслава Иванова, Гершензона: с заседания Религиозно-философского общества, происходившего в морозовском особняке (угол Смоленского и Глазовского).
Из чайной, в пять с половиною, Эллис шел в «Дон»: работать,
то есть строчить перевод иль очередной манифест в «Весы», после которого валились от ярости Стражев, Вячеслав Иванов, Борис Зайцев,
а Иван Алексеевич Бунин испытывал сердечный припадок:
– Бесовская собака!.. Разбойник с большой дороги!.. Бездарность!..
Прихвостень Брюсова!
«Левушка», отстрочив, валился на жесткое и холодное ложе, чтоб
прокошмарить до следующего пробуда; не спал, а – «кошмарил»,
вскрикивая и катаясь под одеялом: являлись-де «монстры» – душить
его; рассказы об этих кошмарах – лучшие страницы Эдгара По; но их
не записывал он: все талантливое в себе отдавал он кончику языка, бездарное – кончику пера.
Так жил годами Лев Кобылинский.
63
Андрей БЕЛЫЙ
ГОНЧАРОВА ИБАТЮШКОВ
В 1901 году на моем горизонте являются два человека, которые ходят в друзьях; до 1901 года они не имеют касания к символизму; и уже
после 1905 года – отходят от нас; но года четыре мы причисляем и их
к «аргонавтам».
«Аргонавтизм» не был идеологией, ни кодексом правил или уставом;
он был только импульсом оттолкновения от старого быта, отплытием
в море исканий, которых цель виделась в тумане будущего; потому-то
не обращали внимания мы на догматические пережитки в каждом
из нас, надеясь склероз догмата растопить огнем энтузиазма в поисках
нового быта и новой идеологии; пути, на которых блуждали мы до переворота, происходившего в каждом из нас, и до встречи друг с другом, –
что общего между нами? Владимиров, Петровский, Челищев, Малафеев,
Кобылинский – свободный художник, химик, математик и музыкант,
народник, бывший экономист до потери волос; и все «аргонавты»: в простертости к еще неясному им будущему, в отказе от породившего их
быта; Кобылинский хвалил жизнь, построенную на параллелизме; Владимиров мечтал о новых формах искусства, о новом восстании народного мифа; он волил коммуну символистов; Малафеев же сфантазировал
по-своему новую крестьянскую общину.
Наш коллектив силился обобществить стремления каждого, понять их как восставшие из точки кризиса, переживаемого каждым,
поскольку он отказался от породившего его вчерашнего дня.
Вставала проблема отнюдь не подтягивания тенденций каждого
к своей тенденции, а гармонизация всех тенденций в искомом и еще
не найденном, еще только загаданном социальном ритме.
Такова была лично моя тенденция того времени: освободить каждого от узкого догматизма его «школьной истины» и этим разглядом
расширить свое «я» до «мы», и эта переоценка собственных сил и меня
окружавших людей привела к краху этой установки; и в этих усилиях
коренятся мои прегрешения этого периода; ими же объясняется неотчетливость и в выборе попутчиков.
64
НАЧАЛО ВЕКА
И всецело этим объясняется наше братание с двумя чудаками в этот
период… Один был безвреден, благороден, но узок; другой и вреден, и неблагороден, но широк… до ужаса. Я разумею Батюшкова и Эртеля.
Сперва о первом.
Отец принял участие в судьбе П. Н. Батюшкова, оказавшегося сиротой, дав кузинам его, Гончаровым, план домашнего воспитания
П. Н.; П. Н. – внучок поэта Батюшкова; с А. С. Гончаровой, родственницей жены Пушкина, отец был связан приязнью, философией, отчасти
судьбою П. Н., студента, являвшегося в день именин отца; П. Н. – длинноносый трепет в студенческом сюртучке и при шпаге, с белой перчаткой в руке и с испуганными вороньими глазками, с носом, достойным
индусского мудреца Шанкараачария, издающим звуки, напоминающие крик слона издалека, – свирепо отшаркивал.
Он вызывал у одних представление о чудачливом существе и у других – о герое Достоевского, Мышкине, готовом повергнуться в эпилепсию: от трепета идей в нем; П. Н. проходил естественный факультет; с пафосом говорил он, защищая позиции Льва Толстого; споры
с П. Н. о Толстом я, ребенок, выслушивал, скорчась калачиком в кресле;
П. Н., дергавший носом, подскакивал от избытка своих впечатлений;
он мне виделся помесью грача с… марабу; прощаясь, перетряхивал
руку матери; и казалося, что – оторвет; я любил его шарк, его щелк –
каблучками: по каблучку каблучком; он, вцепившийся в руку, с пощелком летел: с середины комнаты в угол; и руку, которую рвал, отрывал.
– Ой, ой, ой, оторвете! – ему моя мать.
– Да-с, – Павел Николаевич, – бывало, отец, переживая смесь иронии с нежностью; тронь кто Батюшкова– отец бросится.
– Нет-с, вы – оставьте-с!
Схватяся за нос, глядит строго:
– Он очень не глуп-с!
М. С. Соловьев, встретив Батюшкова, наклонился испуганно к уху:
– Кто этот?
– Да Батюшков.
– Страшный какой: совсем индус!
Батюшков и Гончарова сливались в моем представлении в эпоху
1888–1892 годов как что-то неделимое, напоминающее… двуглавого
орла; «кузина» дарила книжки по естествознанию; «кузен» являл ил-
65
Андрей БЕЛЫЙ
люстрацию птицы марабу; «кузина» первая из женщин взошла
на Монблан и первая из русских женщин стала доктором философии.
С начала 1893 года исчезли: в Париж; и не являлись на нашем
горизонте.
Летом 1901 года отец сломал руку; мать и я, прочтя известие
об этом, бросились в Москву и – застали отца с забинтованной рукою,
но в радостном споре с А. С. Гончаровой; она явилась из Франции; осенью из Парижа явился и Батюшков; он зачастил: сперва – к родителям, потом – ко мне.
Он, как и прежде, боготворил «кузину», следуя за нею во всем; она
увлекалась Шелли; и – он; она – работала у Рише; он – говорил о Рише;
она – в эстетику; он – в эстетику; она – в теософию; он – в теософию.
Но жизнь менялась: когда-то состоятельный «кузен» в 1900 году
для «высших» интересов «кузины» совсем разорился; «кузина» прилетела в Россию: реализовать жалкие остатки денег и с ними уехать в Париж к «высшим» интересам, но – без Батюшкова, которого жестоко
швырнула в Москве, сперва превратив в ветер его состояние; она была
исключительно некрасива, умна, начитанна и остра; но – черства, хищна, холодна; и все вздрагивала, тонкосухая, как палка, с оливковой кожей и носом, напоминающим клюв; то молча сидела со всосанными
щеками, обрамленными вьющимися прядями каштановой пляшущей
шапки стриженых волос, закрывающих и лоб и уши; то подскакивала
на вскриках птичьего голоса, переходящего в грудное контральто, показывала собеседнику два верхних передних зуба – желтых, огромных
и точно кусающих; потрясала интеллектуальным до жути видом и холодно-страстным пламенем интересов своих; не то Гипатия, не то птица Гарпия; сияли, не грея, черные, вспыхивающие и проницательные
глаза в такт нервно порывистым жестам и встряхам волос: не то танец
звезд, не то… пляска смерти; черное, узко обтягивающее платье, с чемто ярким и желтым (может быть, шалью); леденил стрекот надетой
на шею цепочки бус, которую, сухо и страстно ерзая, рвала на себе
крючковатыми пальцами; не делалось уютно, когда она, носолобая
(как сестра жены Пушкина), выскакивала из-за коричневой портьеры
в холодную коричневую гостиную, чтобы откидываться пафосом
и шапкой волос, трещать черными четками; здороваясь, схватывала
66
НАЧАЛО ВЕКА
руку, встряхивала ее по-мужски, точно собираясь рвать; и, как кондор,
стрелою слетала идеями на беззащитную «курицу» – слушателя.
Ледяной пафос! Низала словами, расставленными прочно и выпукло; начинала же с интервью: мои мысли, вкусы, знакомства, намерения? Понимала – с полунамека; и тотчас включала ответ в цепь своей
мысли, вызывающей протест, треща цепочкой и вздрагивая волосами;
и появлялись тексты «Бхагават-Гиты» (поэма, время появления которой V век до нашей эры), которую специально изучала она, проваливаясь в недра Самкьи (Самкья – философская система древней Индии)
средь серо-карих портьер, откуда она выскакивала в пыль жизни,
в бега по ростовщикам: денег, денег! Вылезали враги мои – буддийские
схемы; с чем бы ни приходил я, после разговора с А. С. я был обрамлен
ее миром мысли; доказывалось: я-де забрался в теософские недра,
не подозревая о них.
Делалось не смешно, но досадно: цепкая кошка, черная кошка!
А я – немного «мышь»; встряхом волос и голосом, выточенным из слоновой кости, перелицовывала она мой символизм в теософский догмат
какой-то; я уходил – раздосадованный. И у нас появлялся робеющий
Батюшков, молча внимавший мне и Гончаровой; заплетаясь, всхлипывая, он мне совал книжечки Ледбитера, Безант, Паскаля или брамана
Чатерджи, книжки подсовывались «кузиною».
– Вот… Анна Сергеевна… прислала… прочесть.
Прочитывал и – приходил в раж; что у Гончаровой, кончившей
Сорбонну, выглядело остро в оправе текстов из «Гиты», то у Безант
кричало жалко; возмутила книжка: «Vers le Temple»; я, бывало, бросался на Батюшкова и кричал, что шагаю от Канта, Гегеля, Ницше и что
не нужен мне винегрет из буддизма и браманизма.
П. Н., слабо защищаясь, пленял незлобивостью и искрой ума; виделось: его теософия – цапкие, как у орлицы, пальцы «кузины».
Он – поникал; но вновь оживал: в простосердечной беседе, вне теософии; был интересен как собеседник: кончал вздохами:
– Анна Сергеевна.
Подавали к ужину… кашку, которую клевал он.
– Зернышки! Птица небесная! – разводил руками отец.
Через день или два я шел снова биться с «кузиной»; бить в лоб
не давала она, выслушивая, «понимая» и «принимая»; вдруг затарара-
67
Андрей БЕЛЫЙ
кав, как из пулемета, словами, полными какого-то прикладного и очень
холодного блеска, сверкая цитатами, как перстнями, осыпанными
бриллиантами, она доказывала: мой протест – теософия же; вся культура оказывалась в своем движении вперед… перемещением пищи
в кишечнике… Будды; в ловком маневре приятия моей революции
(с подменой плацдарма) было нечто возмутительное.
Наши споры о теософии были мне мимикрией – враждебных разведок под флагом дружбы: разведок «мистического», древнего Востока,
собирающегося внедриться в буржуазную жизнь Европы.
Индия под флагом теософского модернизма вставала передо мной;
и, если я потом сидел над Ведантою (система индусской философии),
логикой буддизма (тома академика Щербатского), многотомным сочинением Дейссена, – это результат годовой схватки с интересной
и хищной А. С. Гончаровой, самой образованной из теософок, с которыми мне приходилось встречаться, и – самой холодной и черствой;
видя, что взят на прицел, я принял свои меры: я выщупывал слабые
стороны буддизма и браманизма.
Видя меня удвоившим интерес к «теософии», А. С. полагала, что
убедила меня.
Игра в прятки, или дружба-вражда, охватывает сезон 1901–
1902 годов, являясь одним номером в каталоге моих тогдашних забот.
Так я попал на первое собрание кружка будущих теософов в качестве юноши, заинтересованного Востоком; А. С. отсутствовала: тонкая
«бестия» не ручалась за публику; был Павел Николаевич, какой-то студент-медик, психиатр, дочь хозяйки (теософки), добродушной старушки, которой, вероятно бы, шло… заниматься трикотажем; ее дочь,
со сверкающими глазами, но бледным, помятым лицом и с белой болонкой на руках, производила впечатление истерички; была едва ли
не единосущая тогда старуха Писарева из… Калуги, с неприятным, точно жеваная бумага, серовато-морщавым лицом, высокомерным
и злым; она-то и была – референт; сидела протонченная семнадцатилетняя бледноснежная девушка, млеющая от собственной тонкости:
золотые кудри, перловое лицо, голубые, расширенные от изумления
перед всем, что ни есть (не то перед собой), глаза – вызывали впечатление, что это не барышня, а вздох, веющий в ухо:
– Как странно!
68
НАЧАЛО ВЕКА
Вид прелестный, но слабый, извечно надломленный: жизнью до…
жизни.
– Кто? – спросил я у Батюшкова.
– Замечательная художница: тайком от родителей… Маргарита
Васильевна Сабашникова.
Так встретился я с художницей.
Был чернобородый Александр Александрович Ланг, сын книготорговца, один из могикан от «декадентства» (псевдоним «Миропольский»), спирит с шевелюрой: длинный и бледный, как глист, со впалой
грудью, узкими плечами и лукаво-невинными голубыми глазами, он
производил впечатление добряка, словам которого нельзя верить: невинно солжет и даже не заметит. Он сиял благоволением от… спиритизма, который, кажется, и пришел проповедовать; «старуха» все скашивала на него глазки, рассматривая его, как карася в своем неводе,
которого она вытащит, чтоб зажарить в сметане: в честь Будды.
Реферат «старухи» был жалок; я бы и не взорвался, если б не разложила она карты небес и культур; европейская культура помечена
маленьким кружком где-то в подвальном помещении схемы; из небесной высоты падали красные, как молнии, стрелы, указывающие
на подчиненный смысл подвального кружка; в точке пересечения
стрел стучал карандашик:
– Небо буддизма!
Помнится, закусив удила, я произнес злую речь; старуха поджала
губы; Батюшков затрубил; дочь хозяйки, вцепясь в шерсть болонки,
метала молнии, едва не плача от злости.
Выступил Ланг замять инцидент с… рассказами о своем спиритическом опыте и… привел нас в смущение, ибо он рассказал, под флагом
случившегося с ним, фантастический рассказ Конан-Дойля; мне стало
страшно за этого больного ребенка с черной бородой, когда он, выгибаясь, просил виновато поверить ему.
– Я вбежал в комнату, запер дверь; воплотившийся единорог, бегавший за мной, ее просадил рогом и – развоплотился.
– Ну, а рогтостался в дверях? – хотелось спросить.
– Да, – кисло мямлили теософы: собрание, начавшись во здравие,
кончилось за упокой: рассказом Ланга.
69
Андрей БЕЛЫЙ
Посещение теософского кружка выжгло в душе неприятный
след: и я до 1908 года старательно обходил «теософов» за исключением… Батюшкова, который, вероятно, пережил настоящие муки
на этом собрании.
Я думал:
«Бедный Павел Николаевич: на попечение кого сбрасывает его „кузина“? Нет, надо его загородить от „старух“!»
Он стал каким-то подкинутым «младенцем», старшим по возрасту;
с любопытством и тактом силился он зажить в наших стремлениях,
проявляя вкус, чуткость, общительность; он делается посетителем меня,
Эллиса, почти жильцом У Владимировых; его теософский хвостик не мешал нам в 1903 году, вызывая добродушные замечания о его «плене»
у Паскаля – не знаменитого, не Блэза, а парижского учителя теософии.
П. Н. отошел от нас к 1906 году, обидясь за отношение нас к М. Эртелю и отдаваясь атавистическому культу своего тогдашнего теософского хвостика.
РЫЦАРЬ БЕДНЫЙ
Павел Николаевич Батюшков!
Французский писатель написал бы рассказ: «Батюшков»; англичанин, француз, немец, швед, прочтя перевод, повторяли бы:
«Это же – Батюшков!»
Повторяем же мы: «Тартарен, Тартюф!..» Батюшков – тип; я – немного писатель; у меня нет времени написать книгу рассказов: «Мои
друзья». Следовало б: коллекция чудаков импозантна. Батюшков – незабываемая фигура.
Есть Дон-Кихоты; Батюшков – супер-Дон-Кихот; к Дон-Кихоту
прибавил он штрих, отсутствующий у Дон-Кихота: раскаленное до температуры солнца стремление: принести подарок. Чем мог он, бедняк,
одарить? Ведь в 1901–1902 года он являл вид дограбленного… нищего,
ютящегося по каморкам, клюющего «зернышки» и несущего их рою
нищих родных, волоча на горбе какую-то полусумасшедшую «тетю», которую он содержал и которую должна была содержать Гончарова.
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]