Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары
.pdf
НАЧАЛО ВЕКА
И не гонится сзади никто.
И никто, и ничто – его ужас до «Urbi et Orbi»; со скорбным упорством на этом ничто отлагал, точно ракушку, твердую форму он, нас
испытуя, что видеть мы силимся «не только формой», подкрадываясь
ко мне, к Блоку.
Они ее видят, они ее слышат! Он – нет. И, –
Железные болты сорвать бы, сломать бы.
С хладнокровием физика взвешивал он пыл, готовность на все Добролюбова, Гиппиус, Розанова, Мережковского, студентов, избитых
казаками; раз бросил он мне, не говоря о сочувствиях им:
– Что же, прекрасно, – не только словесность… А где она, в чем?
Пока – только слова.
Был осознанным противоречием он, с откровенным отказом
от выхода, не находя его, но допуская, что, может быть, выход есть:
коли так, – пусть покажут ему: ощупает его и деловито оценит. –
«Сюртук» мне часто казался стенной черной тенью на плоскости трезвой; но он был точно с трещиной, в которую садит холодный сквозняк
стародавних кошмаров, испытанных в детстве; здесь, думается мне,
и происхождение ранних стихов его о «козе» и о том, как он в снах
своих мучит знакомых; однажды проснется-де и увидит себя в чужой
комнате над… им задушенным: уже не во сне (таков его ранний рассказ, напечатанный в «Северных цветах»).
Его «проверы» под формою будто бы маленьких «гадостей», строимых нам, имели бескорыстную цель нас испытать; но это в нем было –
игрой самотерза; такова же и пресловутая «дичь» его юношеских поступков, подрывавшая «тактику», или систему подкопов; она – выраженье мучительной распятости: самим собою себя; в этом жесте ненужного
самораспятия виделся он мне с первой встречи: сложившим на грудь две
руки, искривленным от муки; но и в этом терзе слагающим свои строчки, и таким его Врубель увидел; таким подымали на щит его мы; иронически он утешался принятием лести от тех, кто его поносил: как игрок,
ставя нас, «Скорпион», символизм, – свои карты, – в угаре азарта: уни-
171
Андрей БЕЛЫЙ
зить еще одного из мастодонтов, сперва издевавшегося над ним; потом – пришедшего к нему с повинной, чтоб не отстать от «моды».
Молодой, еще дикий, порывистый Брюсов встает передо мной, одной ногой – на эстраде, другой ногой в невыдирных «чащобах» самотерза, в которых он рыскал, юнцов озадачивая; таким был еще в 1904 году
(после – не был): до жуткости диким, до резвости пламенным.
Первые встречи: я вижу В. Я. каждый день; первоклассник я; он
же – взъерошенный, бледный, в прыщах: семиклассник с усами; меня
интригует он умной угрюмостью: я же круги пишу вокруг него.
«Кто он?»
«Брюсов».
Скоро он пропал для меня, окончив гимназию Поливанова;
в 1894 году мы его впервые «дикие» стихи затвердили; твердили и пародии на него В. Соловьева; и я вспоминал Брюсова-семиклассника,
точно волк в клетке, метавшегося по гимназическому рекреационному залу: от стены до стены.
До знакомства с ним, раз зимой, возвращаясь домой по Арбату,
я встретил мужчину в пальто меховом, в меховой, пышной шапке; он
топал галошами, пряча руки свои в рукава; голова прижималась к плечу; как-то странно и дико-радостно дергались красные его губы под заиндевевшими, как черный кокс, усами, глаза ярко прыснули: мимо
меня мне; мне казалось, – шептался с собою он: так вытверживают
про себя стихотворные строчки, быть может, так бегут «в неживые
леса», когда сзади – никто не гонится.
Я бегу в неживые леса…
И не гонится сзади никто.
И осенило:
«Я видел его уже? Где?»
В тот же вечер сказали мне у Соловьевых:
– Был Брюсов и – жаль: не застал.
Тут осенило меня: бегун, бормотавший на улице, – Брюсов.
М. С. Соловьев познакомился с ним у Шестеркина; этот художник
с женой заходил к Соловьевым; М. С. симпатизировал Брюсову.
– Крупный поэт.
172
НАЧАЛО ВЕКА
В «Дневниках» стоит: «Выл у меня М. С. Соловьев, благодарил
за статью о Вл. Соловьеве. После… был у него. Жена его, Ольга Михайловна… мило болтала о Фете… Сын Соловьева, юный Сергей Михайлович, тоже мило беседовал о Корнеле, Расине. Ждали сына проф. Бугаева… (он живет рядом)».
Видал я его в 1900 году на представлении «Втируши», его мне показали в антракте; он стоял у стены, опустивши голову; лицо – скуластое, бледное, черные очень большие глаза, поразила его худоба: сочетание дерзи с напугом; напучены губы; вдруг за отворот сюртука заложил он угловатые свои руки; и белые зубы блеснули мне: в оскале без
смеха; глаза ж оставались печальны.
В тот же вечер он публично читал; к авансцене из тени – длиннее
себя самого, как змея, в сюртуке, палкой ставшая, – с тем передергом
улыбки, которую видел я, – он поплыл, прижав руки к бокам, голова –
точно на сторону; вот – гортанным, картавым, раздельным фальцетто,
как бы он отдавал приказ, он прочел стихи, держа руки по швам;
и с дерзкою скромностью, точно всадившая жало змея, тотчас же удалился: под аплодисменты.
Яд на публику действовал; действовала интонация голоса, хриплого
и небогатого, но вырезающего, как на стали, рельефы; читал декадента,
над которым в те дни Москва издевалась, – не свои стихи, а стихи
Бальмонта; собравшиеся же демонстрировали: «Браво, Брюсов!» Стало
быть: он нравился наперекор сознанию: рассудком ведь ругали его.
В тот вечер он голосом как будто декретировал над головами – его
ругавшей Москве: Яблоновским, Баженовым, Иван-Ивановым, Янжулам и Стороженкам.
– Вот всем говорю: горе вам!
ЗНАКОМСТВО СБРЮСОВЫМ
Пятого декабря 1901 года я встретился с Брюсовым. У меня сидел
Петровский, когда я получил листок от О. М. Соловьевой:
«У нас – В. Я. Брюсов: ждем вас»; позвонился, входим; и – вижу, за чайным столом – крепкий, скуластый и густобородый брюнет с большим
лбом; не то – вид печенега, не то вид татарина, только клокастого (клок
173
Андрей БЕЛЫЙ
стоит рогом): как вылеплен, – черными, белыми пятнами; он поглядел
исподлобья на нас с напряженным насупом; и что-то такое высчитывал.
Встал, изогнулся и, быстро подняв свою руку, сперва к груди отдернул ее, потом бросил мне движеньем, рисующим, как карандаш на бумаге, какую-то египетскую арабеску в воздухе; без тряса пожал мою
руку, глядя себе в ноги; и так же быстро отдернул к груди; сел и – в скатерть потупившись, ухо вострил, точно перед конторкой, готовяся
с карандашом что-то высчитать, точно в эту квартиру пришел он
на сделку, но чуть боясь, что хозяева, я и Петровский его объегорим.
Этот оттенок мнительности, недоверия к людям, с которыми впервые вступал он в общение, был так ему свойственен в те годы: он был
ведь всеми травим.
Понял: еще не зная меня, но «Симфонию» (писанный текст), о которой дал отзыв он, что она-де «прекрасна», прикидывал мысленно,
кто я такой: мистик, скептик, софист, образованный или невежда, маньяк или насмешник, юродивый или кривляка; кем бы я ни был, сумел бы и он постоять за себя; этот тон деловой – понял я – был им
выставлен, точно окоп иль конторка.
Помалкивал, слушая, что говорилось, примериваясь и учитывая
интонации, вспыхами глаз и пылающею наблюдательностью, на меня
обращенной, и этим он точно выхватил воздух из моего горла.
Себе в «Дневниках» записал: «Были два наших студента-декадента:
Бугаев, Борис Николаевич (автор „Симфонии“), и… Петровский, чутьчуть заикающийся».
Он прикинулся: точно учитель словесности перед экзаменом, для
вида макал усы: в стакан чая и приличия ради поддерживал разговор;
я наблюдал его и думал: нет в картавых, поправочных фразах яркости;
в вежливой, косой улыбке из хмури – нет шарма; я думал: вот примется он мне развивать впечатление от чтения моей «Симфонии»; а он,
не спуская с нас уха (в глаза же не смотрел), мимо нас подавал точно
рукой свое слово – М. С; а своей бровью подчеркивал свои смыслы:
и трезво, и веско, не без архаизма; как будто он пришел к нам из тридцатых годов прошлого века; так беседовать мог Боратынский; Белинский уже – не мог.
Никакого Рембо, Малларме!
174
НАЧАЛО ВЕКА
М. С. Соловьев всем своим видом как бы показывал Брюсову нас:
вот-де какие; Брюсов же смыком смышлеватых бровей отвечал:
– «Будет видно: годятся ли!»
Вдруг прытко бублик он выщипнул из хлебной корзинки.
Стало неловко мне с ним: как атакованный! Я даже испытал раздра-
женье: скажи-ка ему про «бледные ноги» его, – пожалуй, еще услышишь:
– Вы, сударь мой, дичь не порите-ка: Пушкин не так писал: у Бора-
тынского нет этой жалкой бессмыслицы.
Думалось: явно сидит, – как в черной маске, потому что татарин, печенег и учитель словесности – только «маски»: не прост! Исключительный «зверь» – неуютный; его не дразни: под себя подомнет, сев в засаду.
Этот подмин под себя я пронес по годам: взвешенность всех выражений с неявно вплетаемыми комплиментами ставила часто впросак,
точно в угол, где мой пулемет от теории знания вовсе не действовал,
но где рапира софизма его отовсюду меня щекотала, и точно невидимый шепот я слышал:
– Борис Николаевич, вы не деритесь со мной: я и так вас щажу: будет плохо!
Еще до обмена словами прошел лейтмотив наших будущих отношений: я, помнится, высказался: нет границы меж здравостью и меж
психозом.
– Я с вами согласен, – отрезал, не глядя, В. Я.; и тоскливо едва передернулись губы, а зубы блеснули; М. С. перевел разговор на «Симфонию».
– Ах! – завозился Брюсов, засунувши руку в карман, и стал обсуждать детали ее печатанья.
– Мое мненье о книге известно ведь вам, – бросил с досадой он мне,
и, не знай я его отзыва, я мог бы подумать, что книга моя ему неприятна.
Потом мы перешли из столовой в кабинет Соловьева; хозяева
с А. С. Петровским пошли к столу; мы же с В. Я. задержались в сенях
перед креслом, которое он, на две ножки поставив, раскачивал, поводя
туловищем; и вдруг стал узкоплечим каким-то: сюртук как на вешалке;
грудка – совсем дощечка; наверное, ребра пропячены.
Аспид!
И я удивился разительному изменению своего впечатления
от вида: его; вокруг как тарантулы прыгали!
175
Андрей БЕЛЫЙ
С ожесточением я что-то доказывал, защищаясь от казавшейся
мне ненормальной внезапной живости этой, он откинулся, держа
на весу кресло; и вдруг в потолок – дико выорнул:
– Ах, да зачем с философией вы, когда есть песни и плясти! – «ка»
точно «те» выговаривал он.
И снова выорнул:
– Когда мгновение принадлежит – мне!
И слушал себя, как песни из… древней эры, в которой, быть может,
слова о том, как… дерутся с бронтозаврами.
– Я захочу, – взвесил кресло, ударил им в пол, – и вот этим вот
креслом кому-нибудь череп пробью!
И увиделось просто какое-то «оно», – обезумевшее и заявляющее,
что «оно», – приподняв воротник у пальто и надвинув картуз на глаза, – убежит в свои неживые леса (Цитата из Брюсова).
«Черт дери, – пришибет, чего доброго!» – подумалось мне.
Тут же подумалось:
«Просто он софист и позер!»
– Нет, мгновение не принадлежит нам, – осмелился я, – допустим,
что вы захотите навеки остаться – стоять: здесь. Уйдете все же, потому
что вы – гость Соловьевых! А гости – уходят!
Представьте мое изумление, когда, став шестом, передергивая, завопил он:
– Я, – цап: лапа пала на кресло, – останусь здесь, – кресло пристукнулось.
Бред о извечном стояньи Валерия Брюсова здесь разыгрался в моем
воображении: вот – подумалось – все уходят, а Брюсов – стоит:
в той же позе за креслом; его Соловьев выгоняет – стоит: в той же позе
за креслом; М. С. Соловьев – раздевается; Брюсов – стоит; спит, а Брюсов – стоит, озаренный луной: в той же позе; врывается Жанна Матвеевна: «Правда ли, что он стоит тут?» Стоит! А Брюсов, тут же, переменив разговор, спрятав «дичь» свою, как платок, в боковой карман, изогнулся передо мной как-то чрезмерно любезно, чрезмерно порывисто:
– Однако мы – отвлеклись: идемте к хозяевам.
И, подойдя к М. С. Соловьеву, с нарочитой невинностью заговорил
о каких-то новых изданиях Пушкина: я ожидал, как он вывернется
предо мной, ведь обещал – что – не уйдет отсюда: и я его пересижи-
176
НАЧАЛО ВЕКА
вал; стало нудно; поднялся-таки я прощаться; тут он вскочил; и с чрезмерною мягкостью как выорнет, не обращаясь ни к кому:
– Я тем не менее, – с явной угрозой, – удаляюсь!
И – руки по швам, свою голову на сторону, прямо в переднюю;
я – за ним; даже не попрощались друг с другом; я думал: и ведь прав
он; в миг первого выкрика он издал свой декрет; в миг же второго выкрика – его отменил, потому что – мгновенье, каждое, – принадлежало ему.
«И софистище же», – отдалось где-то во мне.
Проводивши В. Я., мы с Петровским остались у Соловьевых; и я рассказал им свой разговор перед креслом с Брюсовым; М. С. улыбался:
– Не знал я, какая опасность грозила мне; впрочем, я переменил бы квартиру; с Богдановым, домохозяином, а не со мною бы дело
имел он.
На следующий день в той же комнате опять встретились с Брюсовым мы неожиданно для меня – при Мережковских, о чем пишу
ниже; тогда же я подошел к Брюсову:
– Простите, вчера впопыхах я даже не простился с вами.
Он, выпрямясь и наставляясь ноздрею, обдумывал, видно, ответ;
с пыхом выдохнул, проворкотавши гортанно-приязненно:
– Я думал, что – без предрассудков мы будем с вами, – и дернул
рукою.
И белые зубы свои показал.
И опять ошарашил меня: без каких предрассудков? Без приличий,
цитат, архаизмов, отдавшись песням и пляскам, проткнем кольца
в нос и украсимся перьями нового быта, устроивши остров Таити,
здесь, в доме Богданова, в квартире номер три?
Такова моя первая встреча с ним.
Еще не знал я: стиль «бреда», как стиль «кулака», – игры, не задевающие его жизни; он ими испытывал нас; раз я его увидал с Добролюбовым, ставшим сектантом и всех называющим братьями; с легкостью
Брюсов отчеканивал на «брат Валерий», к нему обращенное:
– Что, брат Александр?
Он хотел поиграть и со мной стилем своих «Шедевров» («Шедевры» – первая книга стихов Брюсова).
177
Андрей БЕЛЫЙ
ЧУДАК, ПЕДАГОГ, ДЕЛЕЦ
Потом сколько раз – Соловьев, Эллис, я, – собираясь втроем, представляли чудачества Брюсова; и обсуждали: они что такое? Единственное сочетанье из высушенного, как гербарийный листик, софизма
и бреда пощечиной влепливалось, и над ней дергал бровью, недоумевая; начав с пустяка, кончал крупною ставкой: на дичь; измерение неизмеримого, точно рисунок (пятнадцатый век): его он показал мне:
в нем изображалися… пытки.
У Брюсова слово «испытывать» значило часто «пытать»; он до пытки испытывал; но испытания эти терзали его; и отсюда же: непроизводительность мотивов, одетых в сюртук; господин с прирастающей маской к лицу, – таким виделся в эту пору мне Брюсов.
Так: однажды, зайдя с Соловьевым к нему, испугались; осведомившись о делах «Скорпиона», прямой, точно шест, – он свой рот разорвал; бросил руки по швам; и – скартавил с восторгом:
– Условимся – так: завтра я не иду в «Скорпион», потому что
я буду лежать на столе и предам свое тело: и сверлам, и пилам.
Ему предстояла мучительная операция челюсти, после которой
долго ходил он с раздутой скулой. Ужаснул меня точностью:
– Поколотили студентов; а знаете, что на войне? – ногу на ногу; руки
сцепились, схватясь за коленку качавшуюся: – Там – прокалывают!
Став живым, молодым, сиганул он вихром:
– Представляете, что это значит? Приставленный штык прободает
шинель, рвет одежду, которая – разрывается; кожи касается четырехгранная сталь; она прободает: мускул, брюшину; штык – вводится в тело.
Так у доски занимается перечислением условий задачи учитель.
Иль – что за логика?
– Вы вот за свет: против тьмы. А в Писании сказано: свет победит;
свет – сильнее; а надо со слабыми быть; почему ж не стоите за тьму
и за Гада, которого ввергнут в огонь?.. Гада – жаль: бедный Гад!
Иль, – зачем он прислал мне стихи под заглавием «Бальдеру
Локи»? Он в них угрожал мне стрелой; и кончал – восклицаньем:
Сумрак, сумрак – за меня!
178
НАЧАЛО ВЕКА
Коль – серьезно, зачем язычок третьеклассника, «Вали»? Стихи
были присланы сложенною стрелой из бумаги; такие метают учителю: в спину.
В ту же пору, зайдя на журфикс ко мне и увидавши гасильник,
с прекрасно разыгранным вздрогом гасильник схватил, повертел; приподняв, над гостями – к настеннику ткнул его, перегибаяся к матери:
– Вот как? Гасильник… Позвольте мне, Александра Дмитриевна,
посмотреть, как действует гасильник?
И, опустивши в стекло, погасивши настенник, с разыгранным смехом он матери бросил:
– Ну, я – удаляюсь. – И – выскочил.
Боркман, боряся с судьбою, за палку хватается: так почему же Валерию Брюсову свет не гасить? Жутковатые игры придумывал; и деловито разыгрывал.
Так: провожая Бальмонта в далекую Мексику, встал он с бокалом
вина и, протягивая над столом свою длинную руку, скривясь побледневшим лицом, он с нешуточным блеском в глазах дико выорнул:
– Пью, чтоб корабль, относящий Бальмонта в Америку, пошел
ко дну!
В ту эпоху меж ним и Бальмонтом какая-то черная кошка прошла;
шутка злою гримасою выглядела.
Скоро он перестал так шутить; и его по «Кружку», точно каменного командора, водили:
– Чудесный директор: навел экономию!
Мы знали больше: директорство, кухня (заведовал ею в «Кружке») –
только спор: в эту пору «Эстетику» (общество свободной эстетики, им
основанное) гнал он из зал, отведенных в «Кружке» ей: гнал Брюсов, Валерий, директор «Кружка», вместе с Южиным, вместе с Баженовым,
над кем смеялся, – Валерия ж Брюсова, возглавлявшего «Эстетику». Жаловался в комитете «Эстетики»: гонит-де нас – «Кружок».
– Кто же гонит-то? Вы?
Не ответил; художник Серов философски руками развел:
– Гонят, – надо уйти!
Серов – понял; другие – не поняли.
Редко смеялся: лишь дергал губами; и зубы показывал; если ж его
рассмешить (Эллис мог так смешить), то он, бросивши ногу на ногу,
179
Андрей БЕЛЫЙ
схватясь за колено, вцепившись в колено, над ним изогнувшися и бородою касаясь колена, краснел не от хохота, а от задоха; и сухо и дико
откалывал голосом:
– Кхо… кхо… кхо… кхо!..
И тянул, и отталкивал – детским кошмаром, в котором мы оба
кричали когда-то; таков стиль знакомства, в котором повинен не я.
Сперва связанный с Брюсовым узами дел, я стараюсь, его избегая,
быть светским, почтительным, чувствуя род уважения к этой литой,
как из бронзы, фигуре; мой стиль он усваивает; иногда же я чувствую
перекрещение наших рапир из-за взрыва сухой его, какой-то дикой
сердечности.
Кто он, – защитник или подкарауливатель?
В «Дневниках» он записывает: «Был у меня Бугаев, читал свои стихи, говорил о химии. Это едва ли не интереснейший человек в России.
Зрелость и дряхлость ума при странной молодости».
Стихи его, мне посвященные, – жуть: обещается в них… «мстить
кинжалом» мне.
Но он вторгнут в мое бытие метеором упавшим; и я получаю короткие письма: он рад будет видеть тогда-то меня; или: он извещает
о том-то и том-то; короткие, четкие, внешние фразы; и тут же сухая
соль сведений о Петербурге, о «Новом пути»; в нем зовут-де его секретарствовать; часто предлог для свиданий фиктивен; в нем явно желанье: меня привязать к «Скорпиону», оказывая мне, начинающему литератору, крупную и бескорыстную помощь; в глубинах своих сомнительный еще мне, – внешне он мне повернулся с приязнью; я видел
его Калитой, собирателем литературы в борьбе с «ханской ставкой»;
в горении объединять, он, наш «мэтр», умывал ноги нам; он сносился
с маститостями, усыпляя внимание: перед боем; и все – для того, чтобы нас протолкнуть; я обязан ему всей карьерой своей; я ни разу себя
не почувствовал пешкой, не чувствовал «ига» его: только помощь, желанье помочь, облегчить.
Я сближался не с ним, его видя далеким; «далекий» и был настоящим помощником после М. С. Соловьева: в печатаньи книг и в приваживаньи к публицистике; он вырывал из меня, точно с боем, рецензии; в строгом разборе стихов моих чувствовал что-то отеческое;
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]