Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары
.pdf
НАЧАЛО ВЕКА
как зенит и надир, отрицая друг друга, но втайне притягиваясь друг
ко другу, как два двойника, как две тени искомой конкретности, не находимой Рачинским и Львом Кобылинским; отсюда и рявки:
– Тоска Кобылинского, Левки, с тоскою Рачинского, Гришки, сли-
ваются – паф! – в мировую тоску!
Неудачник он был, как все мы, «аргонавты», как Метнер, Петровский, Нилендер, – расплющенные двумя бытами, фыркающие на труды, юбилеи; и – гордые рубищем.
Беседы с Рачинским в уютной квартирочке впаяны в воспоминанья мои как пиры с Э. К. Метнером, как повисанье над бездной
с Л. Л. Кобылинским; бывало, сидит кто-нибудь: или – криво помалкивающий, иронический, кряжистый и белокурый Серов, с добродушием щурясь на нас; он – друг детства Рачинской; или владелец типографии А. Н. Мамонтов; или сухой и седой Остроухое, смущающий молокососа, меня; или Оленина, сестра певицы; или Д. Д. Плетнев,
не профессор, еще молодой и талантливый доктор, худой, молчаливый
и едкий; он пуговкой носика, усиками выражает особое мнение; или
профессор Л. А. Тарасевич; или с лицом Мюрата, потомок Мюрата –
Сергей Казимирович Мюрат, кузен П. И. д’Альгейма, учитель французского, – худой, культурный, протонченно вежливый невероятный чудак; или В. С. Рукавишникова, «Варя», сестра поэта; звонок: и певуче
звучит из передней:
– Ратшински… Э бьэн!
И Петр Иваныч д’Альгейм изумительными разговорами о символисте Вилье де Лиль-Адане, о песенных циклах, о Шуберте или Мусоргском перебивает Рачинского; оба мы, рты разевая, внимаем
д’Альгейму: как мэтр Вильон он!
Я учился культуре: в квартире Рачинского.
Останавливаюсь на ряде тогдашних новых друзей; они мне семинарий по классу культуры, или – проблемы увязки: моих личных знаний со знаниями, мне показанными в живом опыте; литературные,
даже научные интересы – еще не культура, пока они – замкнуты.
Мне размыкал Кобылинский круг личного опыта и наблюдений,
врываясь со списочком книг, где стояло: Маркс, Меринг, Рикардо, Бернштейн, Шмоллер; Рачинский является с «Гарнаками»; Метиер культуру
Германии вскрыл, разъясняя, как музыка, мысль и поэзия великолепно
111
Андрей БЕЛЫЙ
увязаны; чтоб не думал я, что вся культура – Германия, встал утонченный француз, Пьер д’Альгейм, – с Ламартином, Ронсаром, Раблэ и т. д.
В. В. Владимиров выдвинул – проблему формы; культуру стиха раскрыл
Брюсов; уж Фохт беспокоил подобранной полочкой книг: по теории
знания; скоро явились: Нилендер и В. И. Иванов; и Роде, и Фразер,
и Бругман возникли тогда; возникали отец с своим Лейбницем, с аритмологией; а Гончарова – с проблемой Востока; и даже полезен был Эртель, подчеркивая: знать Гиббона и Моммсена – надо.
Обстанья моих интересов другими растягивало во все стороны,
не позволяло заснуть в круге книг, мной отобранных; и голова кружилась, рябило в глазах! Но царили еще: Стороженки и Янжулы, не оставляя нам пяди «культуры»; Арбат нас сжимал.
Чем он был? Фоном всех разговоров; Арбат не менялся. Арбат
1901 года – такой же, как в прошлом столетии.
Жить, как мы жили, в обстаньи Горшковых, Мишель-Комарова
и Выгодчиковых, – нельзя! И картина сознания без к ней приложенного, как виньетки, Арбата восьмидесятых годов (он Арбат
и 1901 года) – неполная.
СТАРЫЙ АРБАТ
Помнится прежний Арбат: Арбат прошлого; он от Смоленской аптеки вставал полосой двухэтажных домов, то высоких, то низких; у Денежного – дом Рахманова, белый, балконный, украшенный лепкой карнизов, приподнятый круглым подобием башенки: три этажа.
В нем родился; в нем двадцать шесть лет проживал.
Дома – охровый, карий, оранжево-розовый, палевый, даже кисельный, – цветистая линия вдаль убегающих зданий, в один, два и три этажа; эта лента домов на закате блистала оконными стеклами; конку тащила лошадка; и фура, «Шиперко», квадратная, пестрая, перевозила арбатцев на дачи; тащились вонючие канализационные бочки от церкви
Микола на камне до церкви Смоленские божия матери – к Дорогомилову, где непросошное море стояло коричневой грязи, в которой Казаринов, два раза в год дирижировавший в Благородном собрании танца-
112
НАЧАЛО ВЕКА
ми, в день наносивший полсотни визитов, сват-брат всей Москвы, – утонул; осенями здесь капало; зимами рос несвозимый сугроб; и обходы
Арешева, пристава, не уменьшали его. Посредине, у церкви Миколы
(на белых распузых столбах), загибался Арбат; а Микола виднелся распузым столбом колокольни и от Гринблата, сапожника (с Дорогомилова, с площади); в церкви Миколы венчался с Машенькой Усовой Северцев, А, Н., профессор; Микола – арбатский патрон; сам Арбат – что,
коли не Миколина улица? Назван же он по-татарски, скрипели арбы
по нем; Грозный построил дворец на Арбате; и Наполеон проезжался
Арбатом; Безухий, Пьер (см. «Война и мир»), перед розовою колокольнею Миколы Плотника что не на камне бродил, собираясь с Наполеоном покончить; Микола – патрон, потому что он видел Арбат: от Миколы и до Староносова; и – от Миколы до «Праги»; и, видя до «Праги»,
предвидя Белград, за арбатцами, текшими в Прагу, в Белград, он не тек
по проливам до… Константинополя; староколенный арбатец, идя мимо,
шепчет молитву «Арбатскую» – может быть?
Крепись, арбатец, в трудной доле:
Не может изъяснить язык,
Коль славен наш Арбат в Миколе, –
Сквозь глад, и мор, и трус, и зык.
Микола ведь, изображенный на камне плывущим, державшим собор наподобье сращенья просфорок, с мечом, в омофоре, – арбатца
так радовал.
До Староносова длился Арбат; от него, что ни есть, – относилось
к Москва-реке, к баням семейным, где мылся Танеев, С. И., композитор
известнейший; мыться с Плющихи ходили – и Фет и Толстой, на Плющихе живавшие; Писемский, кажется, под боком жил; бани прочно сидели меж Мухиной и Воронухиной горками; с горок тех – первые зори
увидел я: у Воронухиной; в Первом Смоленском – живет Вересаев;
жил Батюшков П. Н. и жили Кохманские; близ Староносова жили: Нилендер и Лев Кобылинский.
Дом каменный, серо-оливковый, с «нашей» аптекой, с цветными шарами, зеленым и розовым, принадлежавшими Иогихесу, аптекарю; с сыном его я учился; папаша в пенснэ за прилавком пред банками с ядами,
113
Андрей БЕЛЫЙ
медикамент отпуская, стоял; в боке дома – Мозгин, или «Мясоторговля»;
Мозгин – в котелке и в очках, с видом приват-доцента, филолога, гнулся
к конторке, а лиловолицые парни в передниках, ухающие по бычиной
ноге топорами, средь зайцев и тухлых тетерок, – метались; и мать говорила кухарке: «Тетерька-то – тухлая: переходите к Аборину, а с Мозгиным надо кончить». Мозгин, в котелке, в своей, в собственной, ездил
в пролетке, гордясь своей, собственной, лошадью, бледно-железистой.
Далее – одноэтажное длинное здание (в двадцать четвертом году
подновили двухцветной окраской) лупело: Замятины, братья, – стариннейшее керосиновое дело; Зензиновых, сыновей, – чай, сахары; сын-то,
сын, говорят, стал эсером; напротив – гнилые домки, зеленные лавчонки, фруктово-плодовые протухоли, слизи рыжиков, постные сахары,
морковь, халва и моченые яблоки; среди всего – толстый кот.
И уже – «Староносов» (по черному золото), красный товар: сперва – лавочка, потом лавчища; фасонистый галантерейный товар; Староносов был городовой: стоял годы под нами, в скрещеньи Арбата и Денежного, – сизоносый, багровый, моржовьи усы прятал в шубу; на святках ее выворачивал, вымазав сажей лицо, и плясал по всем кухням;
и папа, и мама, и дядя, и тетя, и я отправлялись на кухню: с улыбкой
смотреть на запачканный нос Староносова и на меха его шубы; от жуликов он охранял; эти жулики с черного хода вводились в пустые квартиры Антоном, вторым нашим дворником, пока Антона не выгнали
в шею, сперва протузивши: не стоит в участок тащить, потому что хозяин, Рахманов, – приват-доцент Лейста, – в науку уйдя, дом забросил.
Профессор, Владимир Григорьевич Зубков, рядом жил, коль встать
влево; коль вправо, – проулком и за угол, – жили Бальмонты (поздней);
в угловом доме, наискось, много годов торговали различными средствами против клопов; когда после, в двадцатом году, развалили тот домик,
открылося изображение дьявола: прямо в стене; и болтали: мол, здесь
сатанисты года, под шумок, алтарь дьяволу строили, голую женщину
еженедельно кладя на алтарь.
Тут и Троице-Арбатская церковь, с церковным двором, даже с садиком, вытянутым дорожкою в Денежный; там – и ворота; в воротах –
крылатый Спаситель; колодезь и домики: домик дьячковский, поповский и дьяконский; в дьяконском, двадцатилетьем поздней, останав-
114
НАЧАЛО ВЕКА
ливался мой издатель, Алянский; меня приносила Афимья,
кормилица, – в садик; С. М. Соловьев здесь в салазках катался позднее.
Протоиерей, Владимир Семенович Марков, сребрясь рыжевато-седой бородою, волною расчесанных серых волос, благолепил лицом,
не худым и не полным, очком темно-синим и серою шелковой рясой
(под цвет волос), крупным крестом, прикрывающим маленький, академический крестик; он, стройно-прямой, с наклоненной в приятном покое главою, неслышно ступал, восходя на амвон, где дьячок ожидал с золотою широкою эпитрахилью, расшитою чтительницами; после в тихом величии руки над чашею он разводил, в предвкушении митры,
слетевшей собором Успенским, которого стал настоятелем, с императрицей яичком обмениваясь в праздник Пасхи, которую цари встретили в Первопрестольной.
Величие великопостных служений прославило Маркова.
В церкви все знали, кто где проживает, как служит, какого достатка, когда дети женятся, сколько детей народят, чем внучата в годах расторгуются, когда успение примут они.
Байдакова, маман; сын – «Торговля строительными материалами»;
дама сухая, седая и строгая; шляпочка – током, с атласными серыми
лентами; рядом – невестка, шикозная, рыжая, очи – лазуревые; Байдаков поздней старостой стал; и – безусый, безбрадый ступал, задыхаясь
жирами, с тарелочкой медной, бараний бурдюк, не живот, опустив
пред собою самим: до колен; говорили: жену-де имеет; жениться
ж не может: мешает живот.
До него Богословский (дом собственный в Денежном, с «белой
старушкою»-призраком, с Карцевым-книготорговцем, с профессором
Гротом – жильцами) был старостою нашей церкви, пронзив сердце
дряхлой, трясущейся дамы амурными стрелами, красным бульдожьим
лицом с бородавками; а сын – историк, профессор, профессорствовал
над Москвой – сколько лет!
Богданов с женою и сыном (опять особняк, опять в Денежном) –
гривенник клал на тарелочку: он – коммерсант; Патрикеевы (дом
на Арбате) – блондин бело-розовый, дамочка с родинкой, с легким
уклоном полнеть: ах, какая! Мишель Комаров (опять дом на Арбате) – поджарый, стареющий, прежде гусар и танцор, похищающий
женщин, жен, тоже с похищенною женою, венгеркой, склоняет коле-
115
Андрей БЕЛЫЙ
но здесь; после – катает венгерку, жену, – в шарабане с английскою
упряжью; и стоит говор: «Поехал Мишель Комаров в шарабане английском: катает венгерку, жену».
Это – правильно.
Здесь прихожане – достойные люди; причт – тоже; хотя бы трапезник, Величкин, имеющий Ваню, сынка, в золотом стихаре, проносившего свечу пред дьяконом, выросшего в психиатра с всклокоченным воображеньем, со склонностями к символизму, выскакивавшего
на трибуну сражать: Мережковского иль Вячеслава Иванова: в прениях Религиозного общества.
Тип!
Около церкви – Горшков: зеленная торговля; бывало, подвязанный
фартуком, «сам» перекладывает астраханские виноградины; более
крупные – в сторону улицы; черный такой, горбоносый, надвинет картуз на глаза – на косые; из яблоков смотрит, как спелая клюква, –
Горшчиха: в бурдовом платке, с выражением едким и лисьим; их «чадо»,
в картузике – «чего-изволите», – спинжак с выпускными – «два фунтика, фунтик» – штанами: штиблетами щелкнет, взыграет цепочкой
и розовым – «клюквы-с» – младым своим ликом; отщелкнет на счетах
какой-нибудь вальсик; и, счетную лиру поставивши в воздухе, – дзакнет
костяшками, всеми:
– С полтиною рупь!
Когда «чадо» венчалось, – то ахнул Арбат, запрудив тротуары
у Горшковой лавки: стояла карета, сквозная и белая вся изнутри, запряженная шестериком и с гайдучным мальчишкою в треуголочке; с кучером (в заду – перины); Горшков-млад, во фраке, в штиблетах оранжевых, в белом жилетике, с бантиком (цветик жасмин), в середине атласных и белых подушек кареты воссел, положив две ладони на фрачных
коленях; и – все десять пальцев расставил; и – десять проехал шагов,
отделяющих лавку от церкви, где ахнули хором «Гряди, голубица».
Горшковова лавочка окнами – в Денежный; тут и дома: Богословского, Берга, Истомина, с древом развесистым, из-за забора склоненным, где дом, «Школа кройки», синявый, которым когда-то патронствовала мадам
Янжул; и – церковка, Покрова Левшина: берговский дом после
строился: Мирбах, германский посол, в нем убит: мировая история!
116
НАЧАЛО ВЕКА
Лундберг – при ней жил.
Напротив Горшкова – наш дом; внизу булочник Бартельс – не тот,
знаменитый, а Бартельс-«эрзац»; отравлялись сластями его производства; поздней уже в окнах открылся Торгово-промышленный банк
(ныне тут продаются предметы резинового производства).
Напротив – дом Старицкого, двухэтажный, оранжево-розовый,
с кремом карнизных бордюров и с колониальным магазином «Выгодчиков» (после «Когтев», а после него – «Шафоростов»): чай, сахар, пиленый и колотый, свечи, колбасы, сардины, сыры, мармелад, фрукты,
финики, рахат-лукум, семга, прочее – чего изволите-с! Выгодчиков –
за прилавком: курносый, двубакий, плешивый и розовый, в паре прекраснейшего василькового цвета, в пенснэ, перевязанный фартуком:
– Сыру?.. Мещерского? Есть… Вы, сударыня, видите сами: слеза…
Поворачивайтесь!
Молодцы – поворачиваются; и – летит молодец: с колбасой, и – летит молодец: со слезой от мещерского сыру!
– К которому часу прислать?.. Так-с: будет прислано!
И отвернется солидно, достанет часы золотые с массивной цепочкой,
зевнет; лишь для шика он, собственник дачи, весьма элегантный своим
котелком и покроем пальто, когда бродит с газетой в руках по бульвару
Пречистенскому, зажимая тяжелую трость с набалдашником, – здесь
подпоясался фартуком, как молодец с молодцами; сынок, «коммерсант»
(ученик коммерческого училища), третьеклассник, бивал поливановцев,
нас, при заборе, – как раз под балконом, с которого граф Салиас, старичок-романист, любовался закатом весною, когда поливановцы, мы, возвращались с экзамена Денежным; раз, поплевавши в кулак, этот Выгодчиков-третьеклассник, воскликнув «не хочешь ли в рожу», – с размаху
скулу мне взбагрил; я – бежал от него, подняв ранец. Он после стоял
за прилавком, указывая на слезу от мещерского сыра.
Как Выгодчикова мне забыть, коли первое слово мое продиктовано
им: поднесли годовалым к окошку; в колониальном магазине Выгодчикова зажигали огонь; я затрясся; и первое слово, «огонь», – произнес;
Прометеев огонь для меня просто – «Выгодчиков».
Над ним жил симпатичный профессор Угримов, Иван Александрыч, а в гости ходил к нему Александр Иваныч, профессор Чупров;
и Иван Александрыч и Александр Иваныч с Ивановым, Иван Иваны-
117
Андрей БЕЛЫЙ
чем, сиживали у Ивана Иваныча: Янжула, где и Иван Христофорович
Озеров сиживал, не Христофорова, не Клеопатра Петровна, которая сиживала не у Янжула: у Стороженки.
Дом – Старицкого, генерала, который садился в пролетку, в кровавых лампасах, запахиваясь в свою бледного цвета шинель на кровавой
подкладке; бифштекс – не лицо: бритый; серая в яблоках пара несла
его; он – прототип «генерала»: ребенку, мне; «Старицкие» – говорил я,
бывало, увидевши двух генералов: что это есть род стариков, что командуют армиями и воюют, – не знал; и все думалось: серая в яблоках пара
под синею сеткой по улицам носит их: тоже – род жизни.
И «Старицких» я уважал; офицеры с пунцовым околышем, полненькие, при портфелях, – не трогали; много их бегало вкруг шоколадно-кофейного дома Военно-окружного суда; и меж ними – «брелок»,
офицеришка; прежде он розовый, нежный, околыш носил; бегал пыжичком (грудь – колесом, зад – другим колесом), с двумя бачками, рыженькими, на кривеньких ножках, дугою волоча за собою длиннейшую
саблю; а мама, Екатерина Ивановна, с ними Надежда Ивановна, Вера
Ивановна – как в один голос:
– Ну как с ним в мазурку пойду я! Его бы брелоком на часики!
Папа же морщился, рявкая:
– Сальник.
Ходил капитан, екатеринославец, с околышем красным, Банецкий,
мазурки откалывавший на балах, – с Пустоваловой, с мамой, с Мазуриной, с Лесли, с графиней Ланской, с Гамалей, с Востряковой, мамашей, –
комплексом тогдашних московских бэльфам; как породистый конь, жеребец, бьет в конюшне копытом, так бил сапогом о сапог лакированный
мысленно он день и ночь, приготавливая разговор за мазуркой на бале
ближайшем с московской красавицей; он перещелкивал всех, открывая
мазурку; плясал в первой паре; и редко плясал во второй; Подгорецкий
и Постников, – те вырезывали на Патриарших прудах вензеля ледяные:
коньками. Банецкий, подняв эполет, оборвавши полет над паркетом,
схватясь двумя пальцами за бакенбарду и даму оглядывая сверху вниз,
придробатывал лишь каблуками подкованными, превращайся в мумию,
как фараон, Рамзес, – корпусом; и наводили бинокли; и дама не знала,
что делать, как перетоптывать ей – перед задержью этой.
118
НАЧАЛО ВЕКА
Вдруг, щелкнув и пав на колено, швырнув вкруг себя свою даму,
вскочив, как взрываясь ногами, стрелою разрезывал воздух; и, точно пловец на саженках, вывертывал правым и левым плечом и скользил на носках, точно на плавниках, – нежно-нежно; потом – боком, скоком, как
конь, сапогом воздух храбро забрасывал; и сапогом о сапог – бил.
Играли – на тотализаторе; и – на Банецком: с какою красавицей?
И – в какой паре: второй, первой, третьей? Сжигаемая, как огнями,
красавица, стиснувши веер, бледнела и падала в обморок – от ожидания ангажемента, глядя вожделеющим оком, как вздрагивает в ожидании мазурок икра его, когда беседовал, не приглашая.
Уже – пригласил!
С кем он шел в первой паре, той – выдан диплом; на всю жизнь:
«Танцевала с Банецким»; и значило это, что первая, или вторая, иль третья по счету красавица; уже с шестою по счету не щелкал; круг тесный
танцорок; к нему пробивалися, сил не щадя, перепудриваясь, оголяясь,
ресницы черня, протыкая прически эгретками, к Минангуа приставая,
чтобы туалет был такой, о каком только грезил парижский портной,
чтобы Минангуа улетала в Париж; а Банецкий ходил по Арбату, под
Пашковым, под парикмахером. Тот – тоже центр: утонченнейше
Пашков стриг бороды; рукою белою, нежною, взявши щипцы, – завивал парики; он, подстриженный и подвитой, в кудерьках бонвивана-художника, в белом жилете, худой и высокий, с бородкою острой, а-ля
итальэн, простирал свои хлопоты над процветанием волосяного покрова макушечной и подбородочной части – у Янжула, у Комарова Мишеля, у К. Д. Бальмонта, меня, Соловьева; весной, разрешенные батюшкой
Марковым от окаянства и грехов, разрешались у Пашкова номером
первым машинки от волосяного покрова; здесь сиживал я: гимназистом, студентом, писателем «Белым», пока благодатная бритва «жилет», мною приобретенная, не перерезала связей с родной парикмахерской, где, схватив за нос, бывало, меня, черноокий поляк (в услуженьи)
беседу со мной заводил о Тетмайере и Пшибышевском; два пашковских сына, художника-строгановца, увлекались «Весами», читали меня
и Бальмонта; и в «третьей волне символизма» участвовали; их папа, уж
седеющий, нежную руку протягивал к полу:
– Знавал-то – таким вот, еще не писателем, – Боренькой-с!
119
Андрей БЕЛЫЙ
Входишь – сидит промыленный и белою простыней закрытый
Бальмонт, вздернув кончик бородки в шипящие одеколонные токи.
Попова старинная «Виноторговля» граничила с Пашковым; кофейно-кремовый домик как тортик; проезд со двора дома собственного
Комарова, Мишеля, с венгеркою, мимо кирпичного, красного дома, где
«Ремизов»; коли я был обут, в том «заслуга» сапожника Ремизова.
Дом Нейгардта, одноэтажный, кисельный; и после – фисташковый; окна – зеркальны: барокко; дом в пупринах, три этажа; цвет –
крупа «Геркулес»; и – чулочно-вязальное в нем заведение; дом угловой, двухэтажный, кирпичный: здесь жил доктор Добров; тут сиживал
я, разговаривая с Леонидом Андреевым, с Борисом Зайцевым; даже
не знали, что можем на воздух взлететь: бомбы делали – под полом;
это открылось позднее уже.
Меж Никольским и Денежным серый забор заграждал неприятные пустоши, посередине которых уныло валялись могильные памятники, продаваемые на Ваганьково; не понимали еще: это есть аллегория: в месте сем будет Арбату – капут; полагали: под памятниками тот
уляжется, этот; и – только. Перед самой войной с места этого встал
дом-гигант, унижал Арбатский район, двухэтажный, облупленный, –
восьмиэтажной своей вышиной, чтобы в дни Октября большевистскими первыми пулями в стекла приниженных «юнкерских» особняков –
тарарахнуть; единственный дом-большевик победил весь район; стало
быть: и надгробные памятники назначались – Горшкову, Мишель Комарову, маман Байдаковой, Зензиновым, Старицкому или – «старому
Арбату»: всему!
Здесь кончаю обходы домов; знавал – все: от Горшкова до Гринблата; мог бы представить отчет о развитии писчебумажной «Надежды»
(зеленая вывеска, принадлежавшая сестрам, двум); сестры, «Надежды»,
бумагой, чернилами, которыми написано все, что писал, меня долго
снабжали, надежду двоя; и позднее, наверное, стали «кадетками»;
мог бы отчет написать о седеньи мосье Реттере (специальный кофейный магазин), чернявом, проседом, седом (в Новодевичьем – крест),
о явлении Белова, колбасника, тяжким ударом колбас поразившего Выгодчикова, отчего он торговлю свою передал; мог сказать бы еще о «Распопове», мастере дел золотых, и о «Бурове», в буреньком домике, угол
Никольского: «Трости, зонты».
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]