Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 3
.pdf
вершенно особых, совершенно своеобразных, которые хотя и
попадались но недостаточным образом взвешены и оценены,
а между тем они-то и дают делу особенное, яркое, так сказать,
электрическое освещение. Ввиду этих фактов все заключение
подлежит изменению; есть в деле мораль, но она иного рода,
есть и потрясающая драма, но не там, где ее ожидали. Драматично то, что при всей простоте дела уже осуждены некоторые
люди, ничем не уличенные, что двое из них отправились от недостатка воздуха, от лишения столь дорогой для них, как вода,
хотя они и горцы, свободы, на тот свет, что и тех, которые остались, жизнь надломлена, что несмотря на всю глубину моего
убеждения. И ту опытность, которую я в течение многих лет
приобрел, я сомневаюсь, успел ли я моими словами и доводами разбить гранит предрассудков и предубеждений, который
стоит предо мною стеною.
Трагично в деле то, что оно возникло и разбиралось на
почве малоспособной, мало удобств представляющей для спокойного бесстрастного исторического исследования истины,
почве, на которой рядом с историческим исследованием, в уровень с ним, а иногда и перерастая его, слагается быль; вместо
точного предания – поэтическая легенда, где ползучие ветви
сказки совсем закроют дуб, вокруг которого они образовались.
Вам всем известны страны благословенные в теплом климате
густого чернозема, земля тучная, благодатная, плодоносная,
но дайте ей залежаться или засейте новь, потому что раз вы не
будете ее полоть, раз вы не будете ее истощать, пойдут бурьян,
дикая ромашка и всякая другая гадость, и они заглушат хлеб;
никуда негодных растений получится бездна, а зерна хлебного
ни-ни.
В художественном отношении эти зеленые волны высыпавшей ромашки и этот разросшийся бурьян красивее хлеба,
но в хозяйственном – они злейшие враги.
Я полагаю, что такое же отношение, как между бурьяном
и агрономией, существует между практическою жизнью вооб-
241
ще и легендою, поэзиею, вымыслом, а в особенности между судом и легендою. Суд легенды не выносит, потому что двух господ он не имеет и служит только одной сухой, простой, иногда
вовсе непоэтической, зато бессмертной истине. Когда в дело
судебное проникает контрабандою элемент вымысла, сказки,
поэзии, то он сочиняет худшие штуки, более плохие оказывает
услуги, нежели ведьмы Макбету в шекспировской драме. Элемент этот надо преследовать, искоренять. Нет средств, которых
бы не следовало употреблять, чтобы избавиться от заразы. Я
думаю, что все согласны насчет вреда страшного, происходящего от этих паразитов, от этих башибузуков, залезающих в
покой мышления и мешающих правильности исследования.
Но меня могут спросить, чем же я докажу, что в настоящем
деле заметен элемент фантастический, что легенда затесалась в
судебные протоколы, что красная нитка сказки примешалась к
белой ткани точного исследования? Нет ничего легче, как доказать этот несомненный факт: стоит только сослаться, с одной
стороны, на приговор окружного суда, с другой – на апелляционный протест прокурора. Оба документа главным образом
возятся с этим фантастическим элементом, но ни один из них
не справился как следует. Обратите внимание на те характерные в этих документах места, на которые я вам укажу далее.
Я вам напомню часть приговора окружного суда, которая
относится к оценке показаний и образа действий агентов правительства и свидетелей Лоладзе, Беллика, Маркарова, а также арестантов Мусы-Измаил-оглы и Церетели относительно
подсудимых Коридзе и Мгеладзе. Я позволю себе рассказать
вкратце о фактах дела. С 22 июля по 23 ноября спрашивали
всю прислугу, следовательно Коридзе, Мгеладзе и Габисонию,
и посадили их в секрет как предполагаемых убийц. Представьте себе положение этих темных людей, ничего не смыслящих в
общественных и в особенности в русских порядках. Нам, понимающим их смысл и ход, не всегда легко остеречься, чтобы
эти шестерни и колеса нас не раздавили, а что же им, которым
242
эти учреждения представляются как роковые силы, как приближающаяся смерть от пожара, наводнения – не рассуждать,
а спасаться? Люди малые, сидевшие больше на кухне и ничего
не знающие, они смекнули, что травля имеет предметом более крупного зверя, а не их мелкотравчатых, что сила большая
против Чхотуа. Они усомнились, сдобровать ли ему, а потому по политике, свойственной людям маленьким и темным,
и приняли свои меры выйти из потока улик. Виноват или не
виноват Чхотуа – это их не занимало. Его преследуют, может
быть он и виноват, да мы-то не виноваты. Крепились, крепились долго, да и пошли потом сами же на доносы. Доносы имели целью выгораживание самих себя. Они показали (сперва
Коридзе, потом Мгеладзе): «Мы видели, как Чхотуа распоряжался убийством вместе с неведомыми, чужими людьми, мы
были с кинжалами и револьверами, но и убийцы тоже». Объяснение глупое: Чхотуа не мог решиться, не заручившись содействием домашних, а если он имел их на своей стороне, то
ему незачем было приводить чужих людей. Один только Габисония был, как скала, крепок, но и на того пошли показания не
совсем-то надежных свидетелей, тюремных, сидельцев, людей
что называется прожженных, осужденных, лишенных прав
состояния, которые из услужливости начальству приняли на
себя несомненно неприличную, неопрятную роль лазутчиков.
Таковы показания Церетели и татарченка Мурада-Али-оглы
и Мусы-Измаил-оглы. Эти лазутчики писали и говорили, что
при них Габисония сознался, что он был свидетелем убийства
Н. Андреевской, с мельчайшими подробностями обрисовали
даже и экономическую сторону дела, т. е. сколько каждому
из своих клевретов-убийц дал серебряников Д. Чхотуа. Габисония молчал, однако, твердо, как камень. Из доносивших на
него лазутчиков в момент судебного следствия Церетели оказался больным в военном госпитале, Али-оглы – сосланным
уже в Эривань; доставлен один Муса, но показание его вместо того, чтобы окончательно уличить Габисонию, явилось на
243
суде совершенным откровением, лучом света, озарившим целую подготовительную стряпню в деле, целый ряд странных, я
смело скажу, преступных маневров, подготовляющих показания, прежде чем таковые показания облеклись в юридическую
форму протоколов судебного следствия.
Муса-татарин, хотя и каторжник, но под присягою, которую мусульмане вообще сильно уважают, объявил, что осужденный и свыше всякого описания несчастный, он по ступил в
сыщики к полицейскому офицеру Ваалу Лоладзе который обещал выхлопотать ему свободу от великого князя, дать 2 тыс.
рублей, а самому получить чин, если откроются убийцы Н. Андреевской. Муса пролежал 15 дней в госпитале с другими, точно так же посторонними, выпытывающими, вымучивающими
у Габисонии его признание. Он приставал к Габисонии целых 4
дня. Для добытия истины употреблялось и вино. При докторе
Маркарове Лоладзе вынул из собственного кошелька 60 коп. на
спаивание, но оно не удалось. Тогда приступлено было к простому сочинению показания Габисонии. Муса боялся присяги,
его уверили, что он присягать не будет. Лоладзе учил Мусу; что
показывать, и Муса повторял за ним те же слова, затем был род
домашнего экзамена при старшем полицеймейстере Беллике.
Наконец, показание, сочиненное и лживое, было облечено в
форму следственного протокола. Впоследствии Муса хотел
взять назад свое показание, но он удержан был следователем
с проседью, который ему посоветовал держаться старого, а то
ему будет жестокое наказание.
Каторжнику можно было не верить, но вот в чем особенность его показания: оно находит множество неожиданных
подтверждений с той стороны, с которой их трудно было ожидать, а именно – от доктора Маркарова и старшего полицмейстера Беллика, после которых нам остается только последовать
примеру окружного суда и признать правдой все то, что говорил Муса. Оба они наивно и без того, чтобы совесть их мучила,
участвовали с Лоладзе в предварительной обработке подсуди-
244
мых и выпытывании от них признаний, не подозревая ничего
в том дурного, думая, что делают доброе дело и способствуют
правосудию.
Доктор Маркаров не сознается, что он мучил голодом Габисонию, чтобы вымучить признание, как то прямо удостоверяет Мурад-Али-оглы, но сознается, что он, доктор, не в видах
лечения, а в видах наказания за непослушание, посадил этого Лазаря, на котором, как видите, только кожа да кости, на
полпорции, т. е. все-таки морил голодом. Этот же доктор Маркаров открыл ту знаменитую царапину на груди, которая как
рана уже не признана, но превращена в улику, вышла даже как
улика в решении суда. Этот же доктор Маркаров помогал Лоладзе не выписывать, как сам говорит, из лазарета Мусу и Мурада и командировал своего солдата в кабак за вином, чтобы
напоить, да – напоить Габисонию, и в пьяном виде заставить
его сознаться. К довершению красивой картины прибавлю,
что есть в деле вещественное доказательство, а именно письмо
ищейки Церетели к доктору Маркарову: «Мой милостивый барин, который приказал написать относительно дела, как расскажет Габисония»... Это письмо обнаруживает, что подобно
Цинамзгварову он счел совместимыми обязанности доктора с
ролью добровольца-сыщика; несчастный человек, а не доктор!
К чести русской медицины, я надеюсь, мало найдется людей,
которые решились бы на такое явное забвение обязанностей
своего звания и искусства. Полковник Беллик, старший полицмейстер, одобрительно отзываясь, а также наивно рассказывая, как его субалтерн-агент Лоладзе выдает себя за ходатая
по частным делам, за друга и помощника, подосланного к подсудимым их родственниками, – следовательно совершал возмутительный акт обмана и измены, – сам производил нравственное давление на подсудимых, обещая им освобождение
из одиночного заключения и помещение в общей камере, если
они сознаются, т. е. склонял тенденциозно к заранее по содержанию определенному показанию оказанием выгод, вероятно,
245
бывших в его власти, хотя по бумагам и по закону они числились тогда за судебным следователем. Превышение власти,
предварительная обработка, соединенная с фальсификацией
свидетельских показаний, пытка, подстрекательство ко лжи,
– все уголовные красоты, собранные в один букет, совмещаются в картине, которую имел пред собою окружной суд. Суд
не остановился на богатой находке, никто не предан суду, не
возбуждено преследования против Лоладзе, благоразумно не
явившегося. Спасибо ему и за то, что он произвел известного рода ампутацию, выбросив за борт несколько, очевидно,
фальшивых доказательств из тех, которые были подобраны
самим обвинением; что он устранил все показания, имеющие
предметом усиливать вину, устранил добытое признание Габисонии; все это понятно, это само собою следовало из обстоятельств судебного следствия, с этим согласен и прокурор, который не отрицает, что Лоладзе допустил некоторые действия,
неправильные и недозволенные законом. Но суд вместе с тем
выкинул, как недостоверные, полупризнания и другого подсудимого – Мгеладзе, а следовательно, и третьего – Коридзе, так
как если он промолчал о Коридзе, то только потому, что Коридзе был жив и что всякое суждение о недостаточности его
признания было бы преждевременно до явки Коридзе на суд и
либо утверждения, либо отрицания следственных показаний.
Суд заключил, что если Лоладзе вымучил показание у Габисонии неудачно, то те же способы он должен был употреблять и
в отношении Мгеладзе и Куридзе, т. е. спаивание водкой, обещание выгод, принятие на себя не принадлежащего ему звания, одним словом, насилие и обман. Из сего суд заключил,
что признание, выманенное у Мгеладзе, а следовательно, и у
Коридзе, вопреки закону, посредством ухищрений и обещаний выгод, драгоценных для содержащегося в одиночном заключении, не могло внушить ни малейшего доверия. Одним
словом, суд поступил как тот, кому придется подавать на стол
гнилое яблоко с темно-бурым пятном: сначала он вырезает
246
пятно, а потом подает белый остаток. Вот из-за этого гнилого пятна и завязался спор между прокуратурою и судом; это
составляет главную тему апелляционного протеста. Товарищ
прокурора употребляет следующий прием: поддельно сочиненное доказательство он называет нерегулярным, не совсем
правильным и заключает: если неправильно отобранные при
незаконном обыске или выемке вещественные доказательства
не пропадают, и все-таки употреблены для дела, то и иррегулярно добытые показания Мгеладзе и Коридзе не должны пропадать; им нельзя верить, когда они выгораживают себя, но им
надо верить, когда они обвиняют других. Я полагаю, что такой
взгляд весьма выгоден для обвинения как средство захватить в
расставленные тенета возможно большее число людей за один
раз, и виноватых, которым не верят, и оговариваемых виноватыми, на которых эти последние сваливают свои грехи. Но
чтобы способ этот был законный, правильный и согласный с
истиною, в том да позволено мне будет усомниться на основании нижеследующих соображений.
Понятия «правильно и неправильно», с одной стороны,
и «подложно или не подложно» – с другой, принадлежат к
совсем различным категориям мышления. Сфабрикованные
показания Лоладзе не неправильны, а подложны; они могут
служить вещественным доказательством, но только против
него. Я отвергаю и теорию прокурора о вещественных доказательствах, будто бы вещественное доказательство непременно
будет доказательством, где бы и как бы оно ни было добыто.
Если бы мне как частному лицу предоставлено было право
произвести обыск у моего противника и представить добытые
будто бы при этом обыске вещественные доказательства, то я
сомневаюсь, были ли бы признаны отобранные таким образом
у него деньги и бумаги доказательством против него; за такой
обыск я бы поплатился. Равным образом, если бы следователь
заведомо стал производить следствие, в котором он непосредственно заинтересован, я полагаю, были бы выброшены,
247
как негодные, все представленные им топоры, ломы, ружья и
лопаты и не поверили бы кровяным знакам на платье, потому
что все эти вещи были в подличающих, нечистых руках и могли легко подвергнуться фабрикации. Я удивляюсь тому развязному способу оценки доказательств, по которому одно и то
же доказательство, заключающееся в показании, считается и
годным и негодным, не по своему содержанию, а по цели, для
которой могло бы быть употреблено. Я согласен в том, что некоторые вещи могли быть испорчены в частях, как например,
половина фрукта – гнилая, но я утверждаю, что есть предметы, и к числу их относятся показания, которые в техническом
отношении на суде признаются совершенно испорченными,
например, как испорчен стакан чаю, если в него влита ложка
чернил. Мне невольно приходит на мысль сходство признаний Мгеладзе и Коридзе с таким стаканом чаю, приправленным чернилами. Стакан чаю был подан в обвинительном акте,
из него хлебнули, выслушав Мусу, отвернулись после глотка,
стакан весь негоден. Нет, говорится в протесте, не годен был
глоток, но отчего же не допустить, что кроме того глотка все
остальное содержимое стакана превосходно! Я могу доказать,
что оно не превосходно. Показание не может быть никогда
сравнено с вещественным доказательством, если его сравнивать, то с таким, как чай с чернилами, мед, приправленный
дегтем.
Когда лицо показывает о предмете, то возникают два вопроса: первый – могло ли оно наблюдать, не было ли в его уме
нелепых идей, предрассудков, превратных и кривых понятий,
которые бы ему помешали наблюдать событие, и второй вопрос – хочет ли лицо показывать правду, т. е. не заинтересовано
ли оно корыстью, не поставлено ли оно угрозою и страхом в
необходимость лгать и представлять в превращенном виде то,
о чем его спрашивают. Раз только доказано, что был страх, был
обман, ухищрение, вымогательство, все показание вконец испорчено до такой степени, что не только судья, но даже исто-
248
рик, не пренебрегающий никаким материалом, не решится его
употребить. Утверждать, что показание, хотя и вымученное,
может служить доказательством, значит, не знать истории, значит пытаться вернуть нас к блаженным временам петровским
и Алексея Михаиловича, когда вздергивали на дыбу, садили
на кобылку, ломали ноги, завинчивая испанские сапоги; сказал подсудимый (хотя бы его и мучили) – значит повинился,
и дело с концом, и приговор готов. К счастью, до этого позора
и до святой инквизиции мы не дожили, и вымученные сознания обращаются прежде всего против вымучившего. Главный
вопрос – вымучены ли признания у Мгеладзе и Коридзе. Но
на этот счет не может быть сомнения, это удостоверяют немые
габисониевские свидетели.
По показанию Мусы, Лоладзе без ведома доктора выписал
его из лазарета, подсадил к Зурабу Коридзе и, сочинив показание, учил, как показывать. И старший полицмейстер Беллик
советовал показать, как научил Лоладзе. Все это происходило
в метехском замке. Даже Беллик сам признает, что он обещал
Мгеладзе вывод из одиночного заключения и смягчение наказания за признание. Кроме того, имеется с печатью правдивости показание Дм. Сапарашвили, что Мгеладзе и Коридзе обвиняли друг друга в ложных доносах по наущению Лоладзе и
что перед смертью Мгеладзе страшно мучился и приказал ему,
Сапарашвили, объявить, что он, мучимый Лоладзе, напрасно
оклеветал невинных людей.
Итак, правильно поступил суд, отвергнув полупризнания
Мгеладзе и Коридзе как зараженные органическим пороком,
как явно противозаконные, вымученные.
Но при отсечении пораженных антоновым огнем членов
надо действовать энергично и решительно, надо вырезать гнилое с корнем, надо вглубь резать яблоко и захватывать не только темнобурое пятно, но и светлобурую полость, отделяющую
гнилое от здорового. Суд не сделал ни того, ни другого; он не
предал суду Лоладзе, следовательно, не пошел вглубь; он и не
249
все гнилые пятна очистил, напротив того, многими пользовался. Возьмем, например, его отзыв о показании Дгебуидзе. Свидетель этот, говорит суд, показал на предварительном следствии, что за неделю до убийства, Габисония спрашивал его, как
поступить ему: его подговаривают убить Андреевскую. Это
показание ничем не опровергнуто, а потому не может возбуждать подозрения в достоверности и т. д. Вы спросите, кто такой
Дгебуидзе? Я вам на это отвечу, что это каторжник, лишенный
прав состояния, доставленный к следователю Цинамзгваровым и пропавший бесследно, так что его не могли разыскать.
Напрасно Габисония клянется, что его в глаза не видел, что они
и не знакомы, что в Александровском саду не мог советоваться,
ибо из дела явствует, что за неделю до события еще не существовало даже того мотива неудовольствия, который эксплуатируется обвинительным актом, – удаления Д. Чхотуа от звания
управляющего, – а все-таки Габисония должен опровергнуть
показание Дгебуидзе. Да, пред таким приемом, пред таким
судом кто же устоит и очистится? Волосы становятся дыбом:
воришка, бродяга, не помнящий родства, заявит в глаза мне,
прожившему на виду всего общества 50 лет: «Ты сознавался
мне, что ты крал, что ты убил или совершил прелюбодеяние»,
и я буду осужден, потому что я не опроверг. А как же я могу
опровергнуть, доказывать небытие факта, что я не крал, что я
не убивал, и должен я буду пред таким судом преклонить выю
и сказать: я погиб, потому что воришка решился меня оболгать и я его показания не опроверг.
Есть и другой свидетель, доставленный тоже Цинамзгваровым, некто Кирил Ковальский, лесной сторож в Дрэ, который показывал вещь важную – будто бы Д. Чхотуа похвалялся,
что скоро по-прежнему сделается управляющим. К несчастью,
он только слышал это от другого сторожа, Георгия; к еще большему несчастью, этот другой сторож, Георгий Модсбадзе, отвергает слова Ковальского, говоря, что ничего подобного не
было и что он этого не говорил. Напрасно.
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]