Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 3
.pdf
совершении убийства исцарапан. Позвольте мне этот замечательный образец логики пояснить примером: 12 октября 1877 г.
много людей ранено за Дунаем, под Горным Дубняком. Я тоже,
положим, к этому времени порезал себе руку. Рана по времени
совпадает со сражением при Горном Дубняке, из чего я вправе
составить предположение, что я мог быть ранен под Горным
Дубняком, но, вставивши частичку только и утверждая, что я
только мог быть ранен под Горным Дубняком, выйдет, следовательно, в результате, что я в самом деле ранен под Горным
Дубняком, за что и могу претендовать на получение военного
ордена Георгия четвертой степени. Но возвратимся к Габисонии. Если он действительно изранен при убийстве Нины, то
как же рука ее туда попала и как на этих нежных руках не было
следа того, что они рвали черкеску, верхнюю рубаху и добрались до самого соска. В скорбном листе указаны ранки у Габисонии также и на руке, на противоположной стороне голени,
в двух местах две ранки. Я удивляюсь, как не отнесены они
тоже к убийству и не приписаны руке Нины. Все же эти, вместе
взятые и уничтожающиеся при строгом анализе, доказывают
только, как мало постигается у нас вообще, что такое улика в
преступлении, и как искусственный подбор как бы улик, псевдоулик, лишь бы их было много, по счету, вполне достаточен
для осуждения людей, хотя бы в их действиях не было ничего,
имеющего какое бы то ни было отношение к преступлению,
кроме их случайной близости по времени и месту к преступлению еще не доказанному, но предполагаемому.
За Габисониею стояли в категории прислуги Зураб Коридзе и Иван Мгеладзе, оба умершие, оба подлежащие и упоминовению и разбору ныне с одной лишь стороны – не признались
ли они в прямом и непосредственном участии в преступлении и не усиливает ли их участие подозрения, падающего на
остальных. Иван Мгеладзе убил большую злющую собаку и
запер остальных. Если предположить, как должен был действовать суд, что оба эти действия совершены по приказанию
221
Д. Чхотуа, то затем участие Мгеладзе, видимое и доказанное,
сведется до нуля. Если, не получив приказания, он запер собак
в сторожку, то и в таком случае я уже доказал, что это обстоятельство безразлично; кроме того, оно опровергается показанием кн. Тумановой, что собаки не были заперты.
О Зурабе Коридзе, появившемся первым после исчезновения Н. Андреевской, есть два совершенно противоположных
обстоятельства в показаниях В. Андреевской, с которыми, по
причине, уже рассмотренной, должно обходиться очень осторожно.
В показании от 25 июля В. Андреевская говорит: «Я стала
звать Нину, потом позвала Зураба, Зураб, крикнул «сейчас» и
с полчаса не являлся; после чего явился и сказал, что раздевал
Д. Чхотуа».
В показании от 29 июля она говорит: «Через 1/4 часа после
ухода Нины, услыхав треск в коридоре, я крикнула Зураба, он
ответил: «сейчас»! и пришел через полчаса, когда огарок уже
догорал. Я приказала ему убрать огарок и принести свечку».
По показанию ее от 9 ноября, она говорит: «Я вышла в коридор, с удивлением увидела свечку на полу у двери и услышала приближающиеся шаги из комнаты Д. Чхотуа. То был Зураб,
шедший босиком».
Разницы махонькие, но они существенны. Это обстоятельство о сапогах наводит на мысль, что сапоги были мокрые,
когда барышню топили. К счастью, мокрых сапог нигде в доме
не оказалось, а простонародие как во всем свете, так и здесь
любит ходит босиком; что же касается места, где В. Андреевская встретилась с Зурабом, то его откровенное признание:
«Я иду от Чхотуа», разом упрощало вопрос. Нет, нужно было,
чтоб Зураб не сам сказал, что его накрыли возвращавшегося
от Чхотуа, и вот почему во втором показании его заметили в
коридоре.
Так или иначе Зураб мог раздевать Чхотуа, а так как против него нет никаких других данных, кроме вымученного при-
222
знания средствами, которые осудил окружной суд, то я не сомневаюсь, что за полным отсутствием данных о мере участия
Зураба Коридзе, вы, гг. судьи, если бы его судили, тотчас же и
оправдали бы его.
Остается оправданный Николай Чхотуа, несчастье которого заключается в том, что он жил в доме Шервашидзе и, повидимому, спал в момент, когда Н. Андреевская пропала. Говорят, что в последнем слове он сказал: «Прокурор во всей своей
речи обо мне не упомянул ни слова, что же мне после того
говорить в мою защиту?». Свобода, которая выпала на долю
Николая Чхотуа, оспорена апелляционным протестом товарища прокурора. Первый раз суд сказал: убийство совершено через домашних, но кем – нет никакой возможности выследить
и указать прямо на одну какую-нибудь личность. Совершено
с участием домашние, следовательно, нужно привлечь к суду
всех домашних без изъятия. Если Д. Чхотуа согласил слуг, то
тем более он должен был согласить брата. При этом, по последним показаниям В. Андреевской, Николай Чхотуа слишком скоро выскочил из комнаты, и к тому же одетый, на зов
Варвары Андреевской, следовательно, он притворялся, следовательно, он знал и участвовал по предварительному с ними
соглашению. Вся система доказательств состоит в ссылке на
отвергнутые судом вымученные и купленные признания Мгеладзе и Коридзе, которые я теперь обхожу, предоставляя их
себе рассмотреть потом, когда, разобрав и установив историю
происшествия, я перейду к истории возникновения сказок,
легенд и иных фальсификаций происшествия. Теперь я имею
дело только с показанием В. Андреевской, но прежде всего я
должен повторить, что показания ее раздваиваются по некоторым интересным пунктам и что сторонам приходится либо
выбирать любое, либо отвергнуть все, как противоречивые и
не проверенные на суде, следовательно, заставляющие предположить либо о слабых умственных способностях, либо о внешнем давлении, без всякой возможности восстановить ныне
223
истину. 29 июля В. Андреевская, не упомянув о пожаре, показала, что она стала звать Нину и пошла с Зурабом искать ее к
саду. «Мы разбудили Николая Чхотуа (в нижнем этаже возле кухни), который, по-видимому, спал в то время. От этого
крика проснулся (в верхнем этаже) Д. Чхотуа и спросил: «Что
такое?». Потом оделся, побежал весь взволнованный». Между
тем в показании 5 ноября она говорит: «Около 8 1/2 часа Нина
пришла со двора, сказав, что пожар вспыхнул где-то, что на пожар будто бы смотрели Николай Чхотуа и прислуга. Через час,
следовательно в 9 1/2 часа, у Ник. Чхотуа свеча уже не горела; я
не входила в комнату, я стояла вне (не смотрела же она сквозь
щель в комнату молодого человека), я только втолкнула Зураба
со свечою. Чхотуа сделал вид проснувшегося, но он проснулся
быстро; я не верю чтобы он спал, я не знаю, как он был одет
(не спал же голый?), был ли он прикрыт одеялом; не знаю, что
он надел, надел ли он сапоги (следовательно, был, может быть,
бос). Когда он вышел на двор, то отворилось верхнее окошко, в
белой рубашке высунулся Д. Чхотуа и спросил: «Что такое?».
Известно, как не благоприятны для подсудимых последние показания Варвары Андреевской в сравнении с первыми...
Но даже и в этом допросном пункте, кроме субъективного
«мне не верится, чтобы он спал», не сказано ничего далее о
сне, которого она и не могла, стоя вне комнаты, наблюдать, а
выходит, что Н. Чхотуа, вероятно, был бос, в белье лежал под
одеялом, следовательно, в положении, совершенно противном тому, какое изображено в прокурорском протоколе. Если
бы за час до исчезновения Н. Андреевской Николай Чхотуа и
смотрел на пожар, то и это еще ничего бы не значило; но, гг.
судьи, заметьте, что его наблюдения за пожаром ничем не подтвердились. Записаны слова Н. Андреевской: «Матушка, подите, посмотрите на пожар. Н. Чхотуа отправился смотреть на
него» – вставка странная: с какой стати то обстоятельство, что
Н. Чхотуа смотрел на пожар, могло повлиять на В. Андреевскую, чтобы и она пошла посмотреть на пожар? Это один из тех
224
позднейшего происхождения узоров, которыми рождающаяся
легенда старалась сшить расползающиеся свои элементы, из
которых выкраивалось исподволь и постепенно обвинение. Но
из этого материала здание не выстраивается, как не выстраивается дом из пуха или канал из масла. Допустим, что Н. Чхотуа притворялся, что он залез в подушки, чтобы не быть при
совершении или после совершенного ужасного события. Судите его, но судите по закону. Но закон обойден, как будто он
вовсе неизвестен обвинителю, и я невольно задаюсь вопросом:
известно ли обвинителю, что в преступлении, совершенном
несколькими лицами сообща, нужно прежде всего предварительно решить, было ли это преступление совершено скопом,
без предварительного соглашения, или по предварительному
соглашению? Вопрос этот не разобран, хотя и решен без всяких мотивов в последнем смысле. Но в таком случае нужно
сделать переборку всех участвующих и, только подводя подсудимых под известные категории, казнить их по мере участия
в преступлении, как сказано в заголовке пред 117 ст. Куда же
прикажете отнести подсудимых, как того требует 13 ст., не говоря уже о Д. Чхотуа, которого вы зачисляете и в зачинщики,
и в подстрекатели, и, вероятно, в физические виновники? Он,
конечно, атаман целой разбойничьей шайки. Он Ванька Каин
или Стенька Разин. Но остальные? Габисония участвовал тем,
что у него болела голова и что был оцарапан. Но участвовал
ли он в совершении преступления или в сокрытии следов его?
Н. Чхотуа участвовал только тем, что влез в подушки и лежал
прикрытый одеялом. Кого он подстрекал? Какой он мог иметь
к совершению преступления мотив? Откуда видно, что он физически участвовал ?
Предположение, что Д. Чхотуа, завлекая домашних, завлек, быть может, и брата, оказывается фальшивым и неверным именно потому, что всякий любит брата и, задумав преступление, не втянет, а напротив, из любви выгородит его, тем
более, что в физическом его участии не было необходимости,
225
ввиду и трех человек прислуги, и неопределенного, быть может сотенного числа таинственных незнакомцев. Чем он помогал подготовлению преступления, чтобы быть отнесенным
в сообщники? Имел ли он один достаточную силу, чтобы помешать преступлению? Следовательно, может быть он отнесен к
разряду попустителей? Что он укрывал, чтобы можно было его
отнести к разряду укрывателей? Самое большее, что его могло
постигнуть, – это подведение его под категорию недоносителей о преступлении уже содеянном, но тут сам закон, а именно
ст. 128, становится на его сторону. Наказаниям за недонесение
о содеянном преступлении не подвергаются недонесшие родители на детей, дети на родителей, супруги на супругов, родные
братья и сестры на родных братьев и сестер. Преследуя всех
виновных, и в том числе Н. Чхотуа, без разбора, без разделения на категории, без меры вины, обвинение поступает суровее, чем по горским адатам (обычаям). По этим адатам только определенное число домашних делается ответственным за
убийство.
Обвинение же требует выдачи головою всех домашних без
исключения, – отчего же и не тех собак или щенков, которые
тоже обнаружили некоторое участие в преступлении тем, что
не лаяли?
Я разобрал все доказательства события преступления; их
нет. Самое большее, что можно извлечь, – это двоякое предположение: может быть утонула, может быть утоплена; мало вероятности, чтобы была удавлена и брошена в воду. Я разобрал
прикосновенность к злому делу; если оно было творением рук
домашних, то оказывается, что никто из них не прикасался, что
связь их с преступлением основана только на том, что они домашние. Но в деле о преступлении, даже доказанном, есть еще
нечто третье, кроме мертвого тела да и движения рук убийц,
а именно: та душевная пружина, которая приводила руки в
действие, сердечное побуждение, первоначальный импульс,
мотив. Для полной ясности дела необходимо, чтобы существо-
226
вали все три элемента, обнаруженные или намеченные, и при
отсутствии какого-либо из них дело – точно статуя без головы
или без рук, или без туловища. В крайнем случае субъективный человек, по скудости средств познания довольствуется
двумя, когда может догадываться о существовании третьего.
Внешняя сторона дела раскрыта: есть убийство, есть физический виновник, действовавший в состоянии вменяемости, тогда нужно предположить, что он имел цель, потому что только
сумасшедшие действуют без достаточного основания, а меньше всего беспричинность может быть приписана воле. Всего
чаще случается в суде уголовном вести мост воздушною аркою
между дослеженным фактом убийства и несомненными мотивами и делать заключение о неведомом преступнике. Наконец,
бывает, и это еще рискованнее, когда предполагаемый убийца
похваляется, что он убил своего явного врага, на нем найдены
царапины и ссадины, обнаружено окровавленное платье предполагаемого убитого. Убийца осужден, – но во всех уголовных
летописях вы найдете случаи, что такие убитые воскресали, и
в старой практике выработалось даже правило не обвинять
без наличного corpus delicti.
Во всяком случае мотив – все равно что улика, клетка и
сердце состава преступления. Мотивы должны быть хотя бы
отмечены; в приговоре должна быть по крайней мере указана
их возможность, следовательно, вероятность того, что хотя не
раскрытые, они существуют. Приговор суда о мотивах даже не
заикнулся, он просто обошелся без них. Он просто нам дал постройку преступления без грудной клетки и сердца, как будто
бы так и следует быть, так что ввиду их недостатка мы должны
обратиться к обвинительному акту, которого намеки должно
быть не подтвердились, коль скоро не вошли в приговор.
Какие же мотивы подходят под предполагаемые действия
подсудимых, и прежде всего челяди? Даже в обвинительном
акте нет никаких, благо они челядь, чернь, толпа, о которой на
всем свете мало заботятся, предполагая, что, легко завлекае-
227
мая вожаком, она пойдет как стадо; к этому присоединяются
чисто местные причины, несколько высокомерное отношение
к горцам. Об этих абхазцах, например, говорят мне со всех сторон: абхазец готов зарезать даром. Из этого взгляда при условиях местной среды и обстановки создается даже и у весьма
образованных, но обжившихся здесь людей, странное миросозерцание. Признаюсь, от таких суждений невольно мороз
подирает по коже приезжего и кажется ему, что у суда должна
быть одна мерка и что этою меркою надо было бы судить даже
диких краснокожих и даже австралийских аборигенов.
Я полагаю, что вы их будете судить по-человечески, как
людей. Но в таком случае вы примете в расчет то обстоятельство, что не все из этой челяди были в таком подчинении у
Д. Чхотуа, чтобы они решились на все или по материальной
от него зависимости, или потому, что Гизо называет чувством
солидарности всех членов рода. Какое такое подчинение, или
какую привязанность мог питать такой, например, Габисония,
без году неделю пребывавший в доме Шервашидзе, нанятый за
8 или 9 дней до происшествия. О Н. Чхотуа нет уже и помину.
Предполагают, что он был увлечен старшим братом, хотя
упускают из виду, что брат-то и должен был помешать ему втягиваться без нужды в дело убийства. Остается Давид Чхотуа.
Из двух мотивов, только и возможных в настоящем случае,
– корысти и злобы – прежде всего отпадает корысть. Н. Андреевская не была ограблена, одна или две вещицы с медальоном или остались на дне реки, или пропали у рыбаков. Смерть
ее никому материальной выгоды не доставила, кроме как стоявшему вдали от всех действовавших лиц и жившему тогда в
Одессе брату ее Константину. Итак злоба, но спрашивается, за
что? Занимаясь геологией в Петербургском университете, сам
кавказец, Д. Чхотуа приехал в 1870 году в Одессу и стал вхож
в полукавказский дом бывшего доктора при князе Воронцове,
женатого на княжне Тумановой и породнившегося с Орбелиани. Знакомство началось еще при жизни Э. Андреевского. В
228
доме этом он был принят точно родной после женитьбы на одной из Андреевских его молочного брата князя Шервашидзе.
Его отношения с бойкой, живой, имевшей много мужеского,
решительного и занимавшейся естественными науками Ниной были милые, дружеские. В 1872 году умер Эраст Андреевский. Сестрам достались дом и имения на Кавказе, которые с
1872 года по 1876 год оставались в нераздельном владении сестер, но приносили мало дохода, потому что нельзя было подыскать умелых и добросовестных управляющих. Не оправдал
доверия Анищенко, не поправил дела Вейсенфельд, тогда Шервашидзе и упросил Д. Чхотуа взять на себя управление имением. Человеком добрым его называл еще покойный Андреевский. Управляющий он был неважный. Но если в нем не видать
качеств управляющего, то даже те, которые называют его скупым, говорят, что он был честный человек и даже честнейший,
как отозвался о нем редактор газеты «Дроэба» С. Месхи.
Во всяком случае он был свой, верный человек и за управление имением, которое, по словам Анчабадзе, стоит более
двухсот тысяч руб., брал всего 600 руб., а потом, по предложению Шервашидзе, 1200 руб. в год.
Будучи приглашен на это место, Чхотуа бросил Петербург,
заключил условие в ноябре 1874 года, но стал управлять имением с апреля 1875 года. Таким образом, управлял год до давно
желанного и предвиденного момента раздела.
В разделе этом он был фигурант, лицо, являющееся только
ради церемоний, для приложения к акту своей подписи. Раздел условлен был заранее еще в Варшаве, когда мать с дочерью
посещали жену Шервашидзе. Надобно было предварительно
заложить имение, потому и выслана была доверенность некоему Мирзоеву, который, по словам Шервашидзе, и оценил дом
в 22 тыс. руб. Но Мирзоеву было некогда, вследствие того была
дана доверенность на имя Давида Чхотуа, посланная при письме Н. Андреевской из Одессы. Письмо это замечательно. Она,
между прочим пишет: «Это, в сущности, одна формальность,
229
потому что мы в Одессе согласились на полюбовный раздел».
Доверенность эта служила только для предварительных действий, потому что, когда В. и Н. Андреевские приехали и остановились в гостинице «Европа», то составить раздел на основаниях, предложенных в Варшаве со стороны Шервашидзе,
взялся Анчабадзе, а со стороны Н. Андреевской их старинный
65-летний знакомый Оников. Соглашение состоялось и относительно дома, по оценке Мирзоева, и относительно имений.
Шервашидзе дал Нине вексель в половину стоимости дома, а
именно в 11 тыс. руб. Вексель был изорван потом братом ее,
Константином. Представителями сторон были Филков и Анчабадзе. Облечь полюбовный раздел в форму третейского приговора упрошен был некто Виссарион Гогоберидзе. Анчабадзе
и Оников составили две равные части. На долю Нины выпал
лес в Дрэ, в котором производилась уже рубка по распоряжению Шервашидзе и Чхотуа. По словам Ал. Сулханова, Оникова
и Гогоберидзе, Нина сказала Шервашидзе: «Георгий, ты хотел
лес, поменяемся», но Шервашидзе не принял этого предложения. Это обстоятельство рассеивает все выводы, основанные
на лакейских соображениях Леванидзе о том, что Шервашидзе
не был доволен и уехал. Как только раздел совершился, надо
было приостановить рубку леса в Дрэ; новая владелица, входя во все свои права и, видимо, наслаждаясь их пользованием, поехала на место, созвала крестьян и в присутствии их, а
также Д.Чхотуа и Сулханова, племянника Оникова, указала на
Сулханова как на нового управляющего и как на человека, к
которому с тех пор они должны обращаться в своих нуждах
и со своими требованиями. При этом случае, рассказывалось
Сулхановым, Д. Чхотуа был скучен и побледнел; по словам Баграташвили, он метал на Сулханова столь злобные взгляды, что
Баграташвили опасался за жизнь Сулханова и держал ружье
наготове.
Я не придаю этим показаниям Сулханова никакого значения потому, что факт наблюдения, может быть, явился у Сул-
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]