Судебные речи известных русских юристов. Часть 3

302

дедуктивно уже окончательно признанных результатов ис­следования. Очевидно, что при исследовании вопроса о вине внимание останавливается сначала на признаках внешних, заставляющих предположить, что имело место преступление, затем разыскивается лицо виновника, а венцом исследования является определение состояния его сознания, участие его ума и воли в деянии. Если с этой точки зрения без преступления, как говорит Н. А. Буцковский, нет преступника, то при пост­роении решения из признанных фактов можно сделать проти­воположный вывод: где нет преступника, там нет и преступ­ления. Следовательно, для расположения ответов по вопросам о вине надлежало бы идти другим порядком, т. е. сказать, что с умыслом или без умысла такой-то человек совершил такое­то действие, которое имело такие-то преступные последствия. Моего метода я не предлагаю, но не сомневаюсь, что вследствие существования 754 ст., составленной по старинному источни­ку еще в XVIII столетии, когда наступило применение этой статьи, вопрос о виновности подсудимого мог быть обойден, потому что ставились три элементарных вопроса, из которых будто бы и слагалась виновность: о событии преступления, о содеянии его подсудимым и о том, может ли оно быть ему вме­нено в вину. Такой обход вопроса о виновности противоречит и 7 статье учрежд. суд. уст. (присяжные заседатели установле­ны для определения вины или невиновности подсудимых) и 760 ст. уст. уг. суд., по которой вопросы и ответы присяжных даются по существенным признакам преступления и винов­ности подсудимого. По случайному стечению обстоятельств кассационная практика, вовсе не сознавая этого недостатка 754 ст., совершенно случайно исправила этот недостаток и ввела опять в вопросы присяжных слово «виновен», которое подлежало исключению при делении вопроса о вине на 3 (по 754 ст.). В решении по делу Жулина (1872 г., № 1414) сенат при­знал, что слово «вменение» (в вину) есть юридический термин, неудобопонятный присяжным, который надо обходить. Из-

304

не есть цельный, а составной и содержит в себе три элементар­ных, то надлежало бы по всякому делу вообще разлагать воп­рос о вине на три элементарных; если же сего не делается, то только для сбережения времени и упрощения производства. Если бы нашелся суд, который желал бы, жертвуя своим вре­менем, поступать таким образом по всем делам, то надлежало бы дать ему в том полную волю, потому что не может быть противозакония в разбирательстве дела с наибольшею обсто­ятельностью. Во всяком случае требование деления вопроса связано с существом дела. Необходимости его нельзя прове­рить. Сенат признал в решении по делу Мешкова и Мироновой (1873 г., № 208), что самая постановка судом раздельных воп­росов по 754 ст. свидетельствует, что было какое-то сомнение в совпадении события и содеяния со вменением. Мало того, оказывается, что в Московском окружном суде по всем делам, в которых заявлялись гражданские иски, всегда отделяется вопрос о содеянии от вопроса о вменении. Итак, я полагаю, что необходимость деления вопросов по делу Мельницких не требует никаких доказательств.

310