Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 3
.pdf
тельно, если мы видим смертоносное оружие в руках такого
существа, которое, по своему природному назначению не отнимает, а дает жизнь, не удивительно потому, что в поступках
ее сказывается мщение за поруганную честь и за безнаказанно
отнятую будущность у нее и у ее детей!
Вот, присяжные заседатели, те условия, в какие была поставлена и подсудимая Левенштейн по отношению к Линевичу,
условия, дающие ей особенное право на ваше внимание к ее
судьбе. В этих условиях, по мнению моему, и заключается та
нравственная истина в настоящем процессе, которая должна
служить для вас точкой отправления и главнейшим основанием для вполне беспристрастного и справедливого приговора.
Но возвратимся от этих общих соображений и доводов
к кровавой расправе, при воспоминании о которой, правда,
может содрогнуться сердце, но правосудие – никогда! Слишком привычному к волнениям и столкновениям страстей, ему
всегда удается рассеять темноту, которой стараются прикрыть
истину, и мы со своей стороны постараемся оказать ему в этом
наше посильное содействие.
Краткий биографический очерк подсудимой, в связи с
обстоятельствами дела, предшествовавшими преступлению,
– насколько они выяснены судебным расследованием – вернее
всего объяснят нам, что побудило обвиняемую Марию Левенштейн к покушению на жизнь Михневой.
В 1865 году, в небольшой квартире бедного труженического семейства, состоявшего из престарелых мужа и жены и
19-летней дочери, поселился на правах квартиранта такой же
бедный молодой человек, только что начинавший торговлю.
Небольшая лавочка в апраксином рынке, с товаром на несколько сотен рублей, послужила началом будущей его весьма
обширной торговой деятельности. Описываемая семья была
семья Левенштейнов; молодая девушка – Мария Левенштейн;
а молодой человек – ныне петербургский 2-й гильдии купец
Леон Линевич, торгующий редкостями и совершающий до-
351
вольно крупные торговые обороты. Благодаря практической
изворотливости, свойственной людям, начавшим свое торговое поприще в качестве мальчика в лавке, Линевич, по словам
знавших его, всегда лицемерно кроткий и услужливый вскоре
приобрел симпатию стариков Левенштейн и расположение дочери их Марии, на которую обратил свое внимание. Его постоянная заботливость об этой девушке, доходившая до предупреждения малейших ее желаний; рассказы о своей личности,
о желании основать собственную семью с намеками, что первенствующая роль в этой семье будет принадлежать ей, Марии, в случае согласия ее соединить свою судьбу с его личной;
наконец, сделанное им более категорическое предложение о
вступлении в брак, – все это не могло не возбудить в бедной
молодой девушке, не имевшей притом никакой надежды на более лучшую будущность, первого и глубокого к нему чувства
любви и привязанности; а постоянные уверения в честности
своих намерений, о которых повторял он даже в сегодняшнем
заседании, создали в обвиняемой безусловное к нему доверие.
Иного доверия, по словам подсудимой, она и не могла
иметь к Линевичу ввиду начавшихся даже приготовлений к
свадьбе. И в самом деле, припомните, присяжные заседатели,
прочитанное на суде показание свидетельницы Манычаровой,
принимавшей самое живейшее участие в семье Левенштейн. С
какою радостью подсудимая объявила ей о сделанном Линевичем предложении, показав при этом свое подвенечное платье
и упоминая о нанятой уже женихом квартире. Но Линевич,
видимо, преследовал иную цель, которую только прикрывал
до известного момента, пока жертва окончательно попадет в
искусно расставленные им сети.
Брак откладывался со дня на день под разными ничтожными предлогами: сначала вследствие мнимой необходимости
совершить его по обряду римско-католического вероисповедания, чего обвиняемая не ждала, будучи православной, а затем это вымышленное препятствие заменилось другим, столь
352
же нелепым – вроде ожидания каких-то необходимых для бракосочетания бумаг, при уверениях, однако, что брак рано или
поздно, но состоится. Время уходило быстро, и отношения не
изменялись.
Так прошел год, окончившийся, наконец, известным насилием со стороны Линевича и появлением на свет первого незаконного ребенка. Таким образом, петля, искусно наброшенная
на Марию Левенштейн маленьким Фаустом из апраксина рынка, была затянута и цель его – сделать из подсудимой только
наложницу – достигнута. Положение обвиняемой сделалось
безвыходным. Ей предстояли: или дальнейшее тайное, незаконное сожительство с Линевичем, с надеждой на брак, хотя
бы в отдаленном будущем, или разрыв, с вечным позором и с
незаконным ребенком на руках, без всяких средств к существованию. Иного исхода для подсудимой не существовало, так
как лиц, подобных Линевичу, только две вещи могут побудить
к исполнению своего долга: деньги, которыми, к сожалению,
Мария Левенштейн не располагала, или же угрозы наказания,
разумеется, более строгого, нежели какое предусмотрено Уложением о наказаниях за незаконное сожительство неженатого
с незамужней. И потому обвиняемая решилась с покорностью
судьбе и во имя своего ребенка не прекращать связи. Она приняла предложение Линевича и переехала к нему на квартиру.
За первым ребенком последовало одиннадцать остальных,
таких же незаконных, из коих умерло пятеро и состоит ныне
в живых семь. Хотя в течение следующих 18 лет совместного сожительства подсудимая и не переставала настаивать на
необходимости брака, но это настаивание имело уже в глазах
торжествующего любовника характер последних усилий утопающего, значение последнего проблеска угасающей жизни;
обвиняемая медленно и безропотно расставалась с тем, что
когда-то давало ей право на честное положение в обществе.
Возможность брака ставилась уже Линевичем в зависимость от такого, растяжимого до бесконечности, события, как
353
совершенное устройство его торговых дел, которые между тем
шли прогрессивно благодаря участию и подсудимой. За безграмотностью Линевича на подсудимую было возложено как
счетоводство, так равно и вся переписка с иностранными торговыми фирмами, независимо от других обязанностей по дому,
как матери, кормилицы и няньки своих детей. Как понимала
она эти последние обязанности и какой была в действительности матерью, свидетельствует прочитанное на суде письмо
к ее старшему сыну Михаилу от 10 января 1881 г. Письмо это,
заключающее в себе последнюю волю Марии Левенштейн, без
всякого при этом расчета, что когда-нибудь с содержанием его
ознакомится судебная власть, так как оно написано обвиняемой еще в то время, когда подавленная горем да незаслуженными упреками Линевича решилась лишить себя жизни, заслуживает полного вашего внимания и доверия. А между тем
одного этого письма достаточно для того, чтобы убедиться в
прошлых страданиях подсудимой, а также в том, как угнетала
ее совесть за собственное нравственное падение и как старалась она, чтобы все ею испытанное не повторялось в судьбе
бедных детей.
Перейдем, однако, к дальнейшим похождениям того, на
ком должна лежать вся ответственность перед совестью за
прошедшие и настоящие мучения обвиняемой.
Погруженный исключительно в свои торговые операции
и сдавши, как я уже заметил, тяжесть семейных обязанностей
подсудимой, Линевич после заграничного путешествия, предпринятого с целью установить, по его словам, торговые сношения с заграничными коммерсантами, пожелал почему-то
в 1879 году заняться изучением французского языка. С этой
целью и для соединения полезного с приятным он стал искать
не преподавателя французского языка, а преподавательницу и
вместе с тем приказчицу для своего магазина. Случай не замедлил представиться. В одной из газет явилась публикация
с предложением личных услуг, вполне удовлетворявших тре-
354
буемым условиям. Дочь генерал-майора Элеонора Михнева
заявила о желании занять место продавщицы в магазине, присовокупляя при этом, что она свободно владеет французским
языком. Линевич поручил обвиняемой вызвать Михневу, которая после личных с ней переговоров вступила в отправление
своих обязанностей.
Прошло с этого момента, господа присяжные заседатели,
не более месяца. Линевич совершенно изменился в обращении
не только с обвиняемой, которую не переставал оскорблять незаслуженными упреками и на которую давно уже смотрел, как
на существо, его тяготившее, о чем заявлял Михневой, но он
изменился даже к детям, жестоко их наказывал за пустые шалости. Собственная квартира Линевича сделалась для него почему-то невыносимой, И он возвращался в нее только поздно
ночью. Угадать причину в такой перемене Линевича не трудно,
но предоставим ее объяснить Михневой, которая упоминает
об этой причине в своем показании, данном у следователя и
прочитанном на суде.
В феврале 1879 года, говорит свидетельница и, вместе с тем
потерпевшая от преступления, она поступила в магазин Линевича и через две или три недели сблизилась с ним настолько,
что, заметив его грустное настроение, стала расспрашивать о
причине и узнала, что уже пять лет, как жизнь его отравлена,
что Левенштейн не жена его и, хотя он имеет от нее много детей, вступление с нею в брак не входит в его расчеты и, наконец, что, не живя с ней со дня рождения последнего ребенка,
он ищет теперь друга. На такую исповедь Линевича Михнева
рассказала ему и свое не менее романическое прошлое, не утаивши при этом, что имеет также незаконного ребенка. Приведенных взаимных объяснений показалось, по-видимому,
достаточно, чтобы Михнева, поступившая в магазин в феврале, уже в марте того же года вступила с Линевичем в связь,
от которой в течение двух последующих лет Линевич подарил
обществу еще двух новых незаконных детей.
355
Вникните, присяжные заседатели, в это показание Михневой, которое я изложил перед вами, сохраняя, по возможности, даже самую редакцию изложения; и вас, несомненно,
должна будет поразить, прежде всего, необыкновенная, так
сказать, шаблонность Линевича в приемах овладеть симпатией
новой женщины, в которых повторилась сцена прошлого с обвиняемой. Тут играет роль и выражение лица, на котором необходимо было напечатать душевную грусть, и отчаяние; тут
– и любящее, нежное сердце, жаждущее сильных ощущений и
любви; тут, наконец, – и непреодолимые препятствия в виде
постылой и неотвязчивой женщины и, в заключение, ложь и
обман, хотя несколько иного свойства, нежели те, при помощи
которых он обольстил обвиняемую.
Совращая Марию Левенштейн, он не переставал напевать
о браке, как о приманке, не упоминал о существующей связи
и незаконных детях. И понятно: он имел дело с невинной девушкой. Что же касается до последней интриги, то она представляла благодатную почву, так как перед ним стояла женщина более опытная. И потому таиться и подавать какие-нибудь
надежды на будущее не было оснований; нужно было только
польстить самолюбие новой жертвы унижением в ее глазах
старой, что и сделано было с успехом. Таким образом, новая
чета провозгласила свободу любви без всякого брака и, по словам Михневой, без всякого интереса, в силу одного страстного
влечения к Линевичу!
Правда, трудно верить в бескорыстие подобного чувства
при взгляде на Линевича, который ни по внешнему своему
виду, ни по уму и развитию, в чем вы, присяжные заседатели,
могли лично убедиться, далеко не представляется нам таким
Адонисом, воспитанным дриадами, перед красотой и умом которого, как гласит мифология, не устояла даже богиня красоты
Венера.., но, впрочем, о вкусах, говорят, не спорят вообще, а о
женских в особенности...
356
Меня лично поражает в этой новой связи Линевича необыкновенная поспешность, с которой она установилась, а
именно в течение трех или четырех недель, а также факт продолжения ее после того, как Михнева узнала, по ее собственному показанию, что Линевич, скрывая свои к ней отношения от
обвиняемой Левенштейн, продолжал, вопреки своим уверениям, сожительство с подсудимой, вследствие чего она, одновременно с Михневой, разрешилась от бремени новым ребенком.
Быть может, и этот факт не подлежит нравственной оценке,
как и вопрос о вкусе? В таком случае я умалчиваю и обращаюсь к описанию душевного состояния подсудимой, от которой
так ревниво скрывали свои отношения Линевич с Михневой в
течение двух лет.
Уединенная с детьми в своей квартире, со страшными
угнетавшими ее подозрениями и опасениями вследствие перемены к ней и детям Линевича, Мария Левенштейн проводила, по ее словам, много длинных и скучных часов и, желая
скрыть свое горе от детей, предавалась ему только по ночам,
в напрасном ожидании Линевича. В это время она припомнила первый период своего с ним знакомства, семейные радости, ей обещанные, до которых только прикоснулась; счастье,
которое от нее убегало; опасения, от которых не могла защититься, и с сжатым сердцем и рыданиями молила бога указать
ей средство для выхода из ужасного и томительного положения. Мысль покончить жизнь самоубийством не покидала ее,
и к январю 1881 года настолько укрепилась, что она решилась
уже осуществить свое намерение и предварительно написала
те два письма, – из них одно на имя старшего сына Михаила и другое на имя Линевича, с содержанием которых вы уже
ознакомились. Но взгляд на несчастных детей, остававшихся
сиротами, и притом без имени и без всяких прав, отдалял решимость обвиняемой, которая все еще не подозревала, чтобы
между ней и Линевичем стояла другая женщина, и узнала об
этом только случайно и вот по какому поводу. На второй день
357
пасхи 13 апреля 1881 г. опасно заболел ее ребенок, у изголовья
которого подсудимая проводила целые дни и ночи, тогда как
Линевич утро оставался в магазине, по вечерам уходил гулять,
возвращался около полуночи и вообще безучастно относился
к положению больного ребенка. Наконец, 28 апреля, за четыре дня до совершения преступления, когда никакие мольбы со
стороны обвиняемой остаться при больном ребенке не могли
удержать Линевича от намерения уйти из дому, у подсудимой
явилось первое подозрение, что прогулки представлялись
только предлогом для какого-нибудь свидания. Никем не замеченная, обвиняемая проследила Линевича и обнаружила,
что он зашел по Гороховой улице в дом № 55, в котором проживала Михнева. С этой минуты обвиняемой объяснились
все поступки Линевича и его полнейшее охлаждение к семье.
На другой же день, то есть 29 апреля, в среду, она отправилась
к нему в магазин и объявила, что при существовании у него
новой семьи им необходимо, очевидно, расстаться, и потому
просила отпустить с нею детей. Напрасно Линевич предлагал
подсудимой все блага мира с тем, чтобы она оставила детей
у него, Мария Левенштейн отклонила его предложения. Тогда
последовала просьба отложить окончательное обсуждение и
разрешение этого вопроса до субботы, так как ему, Линевичу, необходимо, неизвестно – с кем, предварительно посоветоваться. Таким образом, для подсудимой предстояли еще два
дня томительного ожидания решения участи своей и своих
детей. В каком душевном состоянии находилась в это время
подсудимая, свидетельствует Манычарова, к которой обвиняемая явилась внезапно накануне преступления в одном платье
и до того была взволнована, что свидетельница поспешила ее
отправить на извозчике домой. Настал, наконец, обещанный
день. Утром Мария Левенштейн отправилась предварительно
с двумя сыновьями в церковь; там в усердной молитве искала
она успокоения своим страданиям и просила внушения, как
поступить в том случае, когда Линевич не отдаст детей.
358
В это время в квартире ее обнаружилось событие, в существе ничтожное, но которое, тем не менее, сделалось завязкой будущей драмы. По возвращении домой прислуга сообщила обвиняемой, что железный шкаф Линевича, стоявший в его
кабинете, оказался почему-то не запертым, и первое, что бросилось в глаза Марии Левенштейн, был лежавший на видном
месте заряженный револьвер. Поспешно спрятав револьвер в
карман и накинув тальму, подсудимая отправилась в магазин
Линевича за обещанным ответом, с твердою решимостью, если
ответ не будет благоприятен, лишить себя жизни.
И что же! Как встретил ее Линевич: словами ли утешения
и любви, которыми когда-то умел так искусно играть и очаровывать и которые одни могли успокоить несчастную женщину,
или, по крайней мере, он старался убедить ее разумными доводами в неосновательности ее намерения? Нет! Саркастически
отнесся он к положению несчастной, объявивши, что она может идти на все четыре стороны без детей, которых он оставляет при себе.
Как вышла подсудимая из магазина, она не помнит... Чаша
страданий переполнилась; нужна была еще одна и последняя
капля, чтобы окончательно лишить подсудимую, приниженную и подавленную горем, самообладания, и эту каплю суждено было влить Михневой. При возвращении домой, чтобы
в последний раз проститься с детьми и затем прекратить навсегда свое бесполезное существование, у обвиняемой, проходившей мимо дома, в котором проживала Михнева, блеснула последняя надежда. «Быть может, – думала она, – эта
женщина так же увлечена Линевичем, как и я, и не знает о
прижитых мною с ним детях, и, после моих с нею объяснений, прекратит всякую связь»! Но предположения и надежды обвиняемой были напрасны: Михнева встретила ее надменно и дальше передней не пустила, объявивши, что ставит
себя слишком высоко и не желает, чтобы прислуга слышала
их объяснения. На предложенный ей затем подсудимой воп-
359
росы: действительно ли она сошлась с ее мужем и любит ли
его, Михнева ответила положительно, присовокупивши, что
называть Линевича своим мужем Левенштейн не имеет никакого права, и, далее, что любит Линевича страстно и бескорыстно, не так, как она, Левенштейн. Какой ответ мог и действительно последовал со стороны обвиняемой на эти новые
и неожиданные оскорбления, вам, присяжные заседатели,
известно...
Жажда мщения моментально вспыхнула в подсудимой и
слилась с самим исполнением. Тут не было никакой предумышленности, в которой обвиняют Марию Левенштейн, это был
один внезапный умысел, в котором намерение, решимость и
исполнение почти совпали. Преступная мысль блеснула, была
тотчас же усвоена и мгновенно осуществлена.
Отсутствие, таким образом, как нравственных, так и юридических оснований к признанию действий обвиняемой предумышленными станет для вас еще более очевидным, если вы
примете в соображение те условия, наличность которых требуется и действующими законами для подобного рода квалификации каждого отдельного преступления.
Упомянутые условия, при которых всякое запрещаемое
законом деяние выходит из сферы неосторожных и становится преднамеренным, заключается, с одной стороны, в доказанном умысле на это деяние, причем проявление такого умысла,
согласно указаниям закона (статья 6–10 Уложения о наказаниях), может выразиться в письменных или словесных угрозах
совершить известное преступление, а с другой – в сознательном желании или намерении достигнуть заранее определенных
последствий, присущих задуманному преступлению, приисканием и приобретением средств, необходимых для совершения
именно данного преступления.
Отсюда ясно, что точное определение преднамеренности
всякого преступления обусловливается полнейшей гармонией во всех действиях обвиняемого, то есть необходимо, чтобы
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]