Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 3
.pdf
точное, вот в чем да будет мне позволено усомниться. Деятельность врачей должна быть двоякая: констатирование фактов в
актах осмотров и выводы заключений. Рассмотрим отдельно и
то и другое.
С формальной стороны все как следует. Произведен наружный осмотр, а затем вскрытие головы, брюшной и грудной
полостей, и при этом наружном осмотре пропущены несомненно существовавшие на трупе знаки, не упомянуты проколы булавками на животе фельдшером Шах-Незидовым, ни
даже такой важный признак, по которому труп признан 24
июля за труп Н. Андреевской со сторону Шервашидзе, Андреевской и Чхотуа, а именно: отсечение указательного пальца
левой руки. Зато в акт осмотра вошли текстуально совсем непринятые и не проверенные экспертизою (а я полагаю, докажу,
ошибочные) удостоверения со стороны следователя, не имеющего права ничего подобного удостоверять, потому что оно
для него искомое, а именно, что Н. Андреевская не могла сойти
на площадку, что ее ботинки не загрязнены, что, следовательно, правдоподобно: она не утонула, а иным образом была изведена. Вместо того, чтобы сказать им: вот вам труп, спорный
вопрос: утонула ли Андреевская или были убита и в воду брошена, – им предлагают все следствие в извлечении с готовым
уже заключением: она убита, и заставляют искать признаки,
которые бы соответствовали этому заключению. И вместо
того чтобы отстоять самостоятельность своего исследования,
медики вносят заключение в свой акт и из осмотра выпускают
все то, что не имеет с ним прямой связи, вопреки 1766 ст. уст.
суд. мед., которая предписывает записать в акт даже рубцы,
бородавки и родимые пятна, а не только отсутствие одного из
членов тела. Слово «ноготь» изменено в слово «палец», так как
обезображен был указательный палец, вследствие бывшего,
вероятно, ногтоеда. Из осмотра извлекаем черты, считаемые
мною существенными: конец языка прижат, рот и глаза закрыты, изо рта выходила сукровица, тело распухшее, кожа облеза-
181
ет; где были багровые пятна, там теперь (на голове, шее, груди,
боках) зеленые трупные пятна. Есть и сине-багровые пятна с
сильными кровоподтеками; на бедрах, а также на спине, под
лопаткою, на пояснице, на плечах, на голенях.
Внутренний осмотр представляет следующее: под кожею
на всех костях черепа обширные кровоподтеки в виде рыхлых
темных шариков, лежащих сплошною массою. Мозг малокровен, сильно разложен, без всяких признаков кровоизлияния.
Кости целы. На груди, при полной целости ребер, кровоподтеки в грудных мышцах в виде островов. Легкие не спали,
бледнокровные; сердце пусто, в околосердной сумке обильное
скопление серозной жидкости. В желудке ничего особенного,
ни малейших признаков отравления, но нет и воды; мочевой
пузырь пустой. В детородных частях слизистая оболочка влагалища бледна, что представляет важный признак отсутствия
регул. Селезенка умеренно сокращена. Наконец, на шее, против яремной впадины, между мышцами шеи кровоподтек; без
повреждения хрящей, с покраснелою слизистого оболочкою
гортани и дыхательного горла, но без пенистой жидкости. Таковы главные факты. Посмотрим же теперь на заключение.
Заключение состоит из отрицательных и положительных
результатов. Отрицательный результат есть тот результат, в
котором все эксперты, Горалевич, Главацкий, Блюмберг и Павловский, согласились с поразительным единогласием в том,
что никаких признаков утопления нет, потому что нет двух
признаков, постоянных и характерных для смерти от утопления, а именно: пены у рта и отека легких, и менее постоянных –
воды в желудке и песка под ногтями. Пена в гортани остается
трое суток, потом она переходит в плевру, остается слизь, которую можно рассмотреть еще на третьи сутки. Отек в легких
увеличивает их в объеме; они нажимают на вдавливающие их
ребра и только тогда, когда жидкость просочится в соседние
ткани, легкие спадают и являются в половину своей прежней
величины. В данном случае не было ни отека, ни спадения.
182
Установилось также полное единодушие и по важнейшему
из пунктов положительного результата, по вопросу о кровоподтеках. Те свертки крови густыми массами, которые замечены на всех почти частях тела, признаны прижизненными явлениями травматического происхождения, т. е. причиненными
Н. Андреевской насилием извне, причем признано неправдоподобным, чтобы они могли появиться от ударов утопающей
или только что утонувшей, у которой только что прекратилась
жизнь, но продолжаются еще сокращения сердца и кровообращение. Вывод этот сделан решительно и категорически,
как ножом отрезано. Кровоподтеки не могли быть смешаны с
трупными явлениями. Горалевич даже определил, что ударов
было нанесено не 1, а 4; целых 4, ни более, ни менее. По словам Главацкого, был нанесен удар твердым телом, не особенно
сильный. По словам Блюмберга, кровоподтеки служат признаком удавления, травматического повреждения и вообще насилия, более несомненным, нежели петля, затянутая на шее какого-нибудь трупа. Павловский заявил, что посмертные подтеки
никогда не бывают в свертках и смешать кровоподтеки с трупными пятнами почти невозможно. Полное отсутствие ссадин
и ран заставило экспертов прийти к заключению, что подтеки
могли произойти либо от ушибов, не особенно сильных, либо
от давления. Особенно поражали подтеки на черепе и подтек
на шее против подъяремной впадины, величиною с двадцатикопеечную монету.
При оценке влияния кровоподтеков на смерть Н. Андреевской произошли споры, и мнения разделились. Самый осторожный из врачей, Главацкий, формулировал свой взгляд
довольно неопределенно. По его словам, смерть произошла от
асфиксии, т. е. от преграждения доступа воздуха к легким. Заключение довольно эластичное, потому что под него подходит
и насильственно удушенный зажатием рта, и захлебнувшийся,
потерявший сознание и переставший дышать самоутопленник. Остальные врачи восстали все, защищая внешнее насилие
183
с повреждениями. По мнению Павловского, Н. Андреевская
была удавлена нажатием на шею без повреждения гортанного
хряща, а по мнению Блюмберга, главную роль играли не знаки
на шее, а удары по голове, которые причинили сотрясение мозга. Заключение удобное и трудно опровержимое ввиду того,
что во-первых мозг был в состоянии полного разложения, не
допускавшего исследования, и во-вторых, сотрясение мозга не
оставляет никаких следов, следовательно, нет предположения;
как предположение, оно неопровержимо, его и проверить-то
нельзя. Ученый спор кончился, как не всегда бывает, соглашением в духе эклектизма, в смысле допущения единовременно
всех противоположных систем.
Главацкий признает травматичность подтеков и сотрясение мозга и думает, что смерть произошла скорее от удушения, нежели от утопления, хотя признаки и той и другой смерти одинаковы. По мнению Горалевича, смерть последовала от
совокупности всех наружных повреждений, т. е. от давления
на горло и грудную клетку. Павловский приписывает подтек в
яремной впадине давлению, которое прекратило доступ воздуха к легким и таким образом причинило удушение. Блюмберг, отстаивая свою гипотезу о commotio cerebri, знает даже
самым точным образом, как совершилось убийство: сначала
были нанесены удары по голове, удары эти не произвели мгновенной смерти, а привели Н. Андреевскую в бессознательное
состояние, в котором она была удушена и тотчас брошена в
воду. Но г. Блюмберг знает весьма многое, и не только по предметам, относящимся к его специальности; он знает, например,
как значится в судебном протоколе, что труп вовсе и не плыл
по реке, а только был положен на мелком месте, где его и обрели рыбаки.
Такова главная суть заключения экспертов, из которого я
выпускаю все второстепенное, как, например, рассказы об иле
или песке, которых нет, а быть непременно должны у утопленников на глубоких местах, о воде в легких и желудке, которой
184
может не быть, о пустом мочевом пузыре, на пустоте которого
настаивает г. Блюмберг, но тут же замечает, что этот признак
отвергают ученые. По особенному свойству нашего дела весь
ключ позиции в том, что составляло предмет экспертизы: утонула ли или была убита и брошена в воду? Вне этого вопроса
все остальное, как я постараюсь доказать, не важно и мелочь. И
по этому вопросу в ответах экспертов уже был вынесен подсудимым готовый приговор: убита. Суду оставалось только либо
усомниться и призвать других, еще более опытных экспертов,
либо приложить, так сказать, к готовому осуждению свою печать, потому что ни я, ни мой почтенный противник, ни господа судьи не знаем, не может и не вправе по незнанию своему
решать, какие признаки на трупе соответствуют утоплению и
какие удавлению. Суд так и сделал. Но после того возникает
вопрос: какой смысл стороне, хотя бы и осужденной, возражать против такого приговора, произнесенного представителями науки? Я, господа, уважаю всякий законный, по закону
юридическому или по природе и законам вещей, авторитет, но
я не допускаю авторитетов безусловных, в особенности когда
от оракула этого авторитета зависит судьба человека, смертная казнь или каторжные работы. Что может быть святее и
крепче третейского решения по формальной записи, а и оно
может быть кассировано судом; точно так же, что может быть
сильнее слова, произнесенного представителем науки во имя
науки, но и это слово может быть уважено или не уважено, и
не должно быть уважено, когда в нем нет условий, при которых оно становится убедительным. Когда же оно становится
убедительным, то и тогда, как известно, суд юридически ему не
обязан подчиняться. Но возможны случаи, когда он и нравственно не обязан ему подчиняться. Таким образом, возникает
вопрос о соотношении двух авторитетов – суда и науки, – вопрос, который не ясно понимался и криво поставлен даже в решении Тифлисского окружного суда. Да будет мне позволено
сосредоточить на некоторое время на нем внимание палаты.
185
Всякий судебный приговор есть логическая дедукция, всякая
дедукция имеет форму силлогизма; каждый, кто совершил такое-то деяние, подлежит такому-то наказанию, говорит закон,
– это большая посылка. А совершил такое-то деяние – меньшая посылка, выражающаяся в вердикте присяжных. Следовательно, А подлежит такому-то наказанию, – дополняет суд
в своей резолюции. В общем ходе и работе судебной дедукции
есть эпизоды, к числу которых принадлежит и экспертиза. Она
тоже вся построена в форме силлогизма, в выводе которого
участвуют и эксперты, и суд.
Дедукция с помощью экспертов имеет следующий вид.
Большая посылка представляется в таком виде. Если налицо
признаки 1, 2, 3, то имело ли место удушение, или отравление,
или изгнание плода? Этого положения никто не может вывести, кроме специалиста, не только специалиста по медицине
вообще, но и специалиста по судебной медицине. Есть люди,
которые всю жизнь посвятили помощи живому больному человеку, которым, однако, я не доверяю вовсе решать вопрос о
причинах смерти субъекта, которого они не наблюдали живым,
как не советую обращаться ко мне, хотя и юристу, по финансовому вопросу, потому только, что мне как юристу не может
быть чуждо и финансовое право, или по вопросам по архитектуре, потому что я, будучи, например, искусным человеком в
построении речи, должен быть искусным и во всяком другом
строении, даже каменных зданий. Большая посылка – это положение, недоступное для профанов. Но если оно в себе самом
заключает противоречие, если оно чисто эмпирическое, т. е.
предлагает факт голый, но не объясняет законов факта; если
оно, наконец, совсем противно популярному книжному значению, столь ныне распространенному посредством печати,
то понятно, что и суд может и должен усомниться в большой
посылке и либо эту посылку совсем отвергнуть, либо обойтись
вовсе без экспертизы, или же обратиться к другим оберсведущим людям, специалистам в квадрате.
186
Что касается второй посылки, то она ставится в данном
случае, например, так: на теле Андреевской найдены такието признаки, соответствующие понятию убийства, удушения,
отравления. В выводе этой посылки, которая заимствована из
протоколов и свидетельских показаний, оба элемента, и судьи
и эксперты, принимают одинаково живое и непосредственное
участие, контролируя друг друга. Следовательно, если эксперт
выдает за признак то, чего никто из свидетелей не говорит, или
то, чего вовсе нет в visum repertum, то суд вправе сказать: этого
признака нет, он фальшив, это фантазия, устранить его совсем.
Когда есть обе посылки, то заключение следует само собою
и его выводит сам суд, уже без экспертов, причем он юридически может и не вывести его. 533 ст. уст. гр. судопр. применяется
и к уголовному производству. На основании этой статьи суд не
обязан подчиняться мнению сведущих людей, несогласному с
достоверными обстоятельствами дела, но нравственно обязан
подчиниться, коль скоро оно стойко и выдерживает пробу тех
критериев, которые я имел честь изложить.
Изложив логические основания, по которым и профаны,
каковы судьи и стороны, могут, конечно, не по существу, а
только с внешней стороны, с кассационной, так сказать, точки
зрения, отнестись к делу, я позволю себе применить эти критерии к экспертизе по делу Н. Андреевской.
Я думаю, что не обижу и не скажу ничего неприятного
для гг. экспертов Блюмберга, Главацкого, Горалевича и Павловского, сказав, что они не то что дилетанты, но и не полные
специалисты, так сказать, полуспециалисты, такие, например,
каким был бы я критиком, если бы мне дали разрешать тонкие
вопросы права полицейского, финансового, или административного. Все гг. эксперты – искусные люди в принесении помощи живому больному человеку, но не в исследовании причин
смерти умершего.
Лекции судебной медицины, этой крайней специальности
в кругу медицинских знаний, – предмет второстепенный, ос-
187
тающийся в наших тетрадях, да несколько печатных учебников, да собственный опыт – десятка два вскрытий, а эти опыты куда как недостаточны, все это способствует образованию
поспешных индукций, общих выводов из нескольких случайных примеров.
Ни один из экспертов не мог объяснить признаков утопления и удавления генетически; они говорят: есть, но не говорят:
почему?... Зато явились обобщения, например, у г. Блюмберга
о пустоте мочевого пузыря, от которой он сам должен был отказаться, совершенно такие же основательные, как обобщения
Пидуа: утопленники плывут вверх спиною, а утопленницы наоборот. При такой экспертизе не вполне специалистов весьма
важное значение имеет литература, книжки. Знание у нас не
хранится под спудом; есть по каждому знанию печатные учебники, капитализированный опыт целых веков, изложенный в
доступной форме. Если эти книжки говорят прямо противное
тому, что говорят живые эксперты, то я не советовал бы судить
по книжкам, по причинам, которые я потом изложу, но я бы
советовал не верить и экспертам относительно этого факта, а
раз не веришь этим фактам, то все обаяние их авторитета пропало, – не веришь им совсем. Авторитет есть нечто цельное,
как заговор. Раз в одном пункте его провалишь, он провалится
и во всей своей целости. Но даже один беглый просмотр книжек самых известных, самых употребительнейших учебников
достаточен, чтобы пошатнуть всю веру в экспертизу. Книжки
говорят противное тому, что экспертиза. Господа, я не специалист, но учебники я перелистывал, и вот что я нашел в самых употребительнейших из них, каковы: Casper, Liman, для
вскрытия трупов, Mittelerweig, перевод профессора Крылова,
Brandet Chaudet, Tardien и даже самый старый, но почетный
Шауенштейн и другие. Относительно пресловутых устойчивых признаков утопления, будто бы отсутствующих в трупе Н.
Андреевской, еще у Шауенштейна говорится, что никаких признаков нет верных, устойчивых, непостоянны даже пена, даже
188
отек легких. Один признак, который здесь имеется, – гниение,
страшно быстрое и начинающееся сверху, с головы, – безусловно постоянен. Даже не могут считаться таковыми пена и пенистая жидкость. Она действительно важна, но только тогда,
когда смерть произошла от асфиксии. Когда человек, утопая,
борется со смертью, реагирует и напрягает силы, чтоб дышать,
тогда гортань, горло и бронхи содержат всегда пену, но когда смерть происходит от обморока, тогда наступает мгновенная приостановка рефлекторного действия легких, и дыхания,
происходит потеря сознания без боли от апоплексии нервной в
выдыхательном положении грудной клетки, и тогда дыхательное горло сухо и содержит в себе лишь немного воды без пены.
Точно то же можно сказать и об отеке легких. Увеличение легких происходит от той же причины, что и пена: от сильного
вдыхания при борьбе со смертью; но, во-первых, при смерти от
обморока, при выдыхательном положении клетки увеличение
легких – до такой степени слабый признак, что Миттелервейг
не поместил его в число признаков смерти от утопления. Вовторых, кроме того, я обращу внимание на следующую странность в словах экспертов. Они признали бы утопление, если
бы легкие были с отечным отпечатком ребер или спавшие,
вследствие просочения жидкости в соседние ткани, а если тело
найдено в момент перехода от одного состояния в другое, то,
очевидно, не было бы ни того, ни другого, ни А, ни В, а среднее
состояние, не очень отечное, а с легкою воздушною опухолью.
Но я имею более серьезный упрек против экспертов, нежели тот, что они приняли несерьезный признак – пену изо
рта – за серьезный, я их упрекаю в том, что они не проверили
существование этого признака в данном случае, который, по
всей вероятности, был. Это нечто вроде воды у рта, которая
замечена Пидуа, – нечто, ни кровь, ни вода; вода, разбавленная кровью, которой вылилось две ложки, в связи с состоянием красноватости гортани и дыхательного горла, давали полное основание думать, что пена была, но исчезла, потому что
189
произошло необычайно быстрое разложение трупа и сохраниться-то на третий день она не могла. Гг. эксперты предпочли
совсем игнорировать показание рыбаков и остановились на
выводе: пены не нашли, а следовательно, ее не было. Один из
них, Главацкий, объяснил показание рыбаков таким образом:
пена могла исчезнуть, но осталась бы слизь, а слизи-то и не
было, гортань была сухая. Прошу обратить внимание на этот
отзыв. Он является expromptu, он не занесен в visum repertum,
он не подтвержден другими экспертами. Прямая обязанность
суда была его исключить, именно потому, что если этот важный и существенный признак имел место, то он должен был
быть занесен в акт осмотра, а заявленный так поздно, теряет
всякое значение. Суд же его так-таки без проверки и принял,
хотя принятие или непринятие признака есть обстоятельство
из области житейских, а не научных фактов, определяемых и
проверяемых протоколами. Итак, оказывается, что не доказано отсутствие устойчивых признаков утопления.
Еще менее оправдывается признание наличности удушения, доказываемое кровоподтеками. Самый наглядный пункт
положения совершенно ложный: что подтеки не могли быть
смешаны с гипостазами или трупными пятнами от просачивания сыворотки с кровяным пигментом сквозь капилляры в
соседние ткани и что, как только есть кровяные свертки, так
непременно должны были иметь место прижизненные повреждения.
Миттелервейг говорит, что в период гниения кровоподтеки тоже изменяются и тогда их едва возможно отличить от
гипостазов посредством имбибиции. Гипостазы представляют
равномерно окрашенную поверхность, их признаки резки, так
как они не проникают глубоко в ткань; но для определения их
надобно прорезать мышцу, а этих опытов именно и не делали эксперты на черепе. Здесь то, что они называют подтеком,
было прямо на кости, но не в мышцах шеи, которой кожа не
была окрашена, а только между ними было пятно, величиною с
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]