Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 3
.pdf
ставили к Д. Чхотуа после того, как он сделан был кандидатом
в тюремные сидельцы, на похоронах и после похорон. Прочтите, господа судьи, все эти показания, и вы не найдете, чтобы им
признавался Д. Чхотуа, что он приказал запереть собак. Таковы показания Умикова, Меликова, Ивана Месхи, Мозгварова.
Они отозвались в том смысле, что когда приставали к Чхотуа
относительно запирания собак, то он отражал эти нападки,
не говоря, что он приказал запереть, а говоря: «Ну и что же,
если были заперты, их заперли, чтобы они не кусались и чтобы
не мешали розыскам». Итак, сомнительно, по приказанию ли
Д. Чхотуа запер собак Мгеладзе, а может быть их и вовсе не запирали. Несомненно только, что самая большая из собак была
убита. Что же из этого следует? Что Д. Чхотуа старался облегчить нешумный доступ в сад таинственным незнакомцам? Каким? Доказано ли существование этих незнакомцев, не легенда
ли они? А так как устраняются показания Мгеладзе и Коридзе, то кто их видел? Господа судьи, здесь допущен, по-моему,
такой антилогичный прием: запиранием собак доказывается
вход незнакомцев, а вход незнакомцев объясняется запиранием собак, причем теряется из виду, что является уравнение с
двумя неизвестными без известных величин; теряется из виду,
что запирание собак не имеет смысла, коль скоро допускается,
как это сделано в приговоре, совместное убиение Н. Андреевской и домашними, в числе 4-х человек, и незнакомцами извне,
в составе тоже, пожалуй, 4-х человек. Господа судьи, для того,
чтобы справиться с девушкой 25-ти лет, не надо восьми человек, довольно двух или трех. Если в заговоре были домашние,
двое Чхотуа, Коридзе, Мгеладзе, Габисония, то, убив Н. Андреевскую, они могли сдать ее через ворота незнакомцам, с тем
чтобы припрятать труп. Но в таком случае незачем убивать собак, так как двор и ворота находились вне наблюдений В. Андреевской. Или убийство совершили неведомые незнакомцы,
то тогда не одних собак надлежало припрятать и удалить, но и
Коридзе, и Мгеладзе, и Габисонию, и я не понимаю, зачем пос-
211
ледний на скамье подсудимых, так как достаточно было посадить одного Д. Чхотуа. Во всяком случае улика, заключающаяся
в собаках, далекая и подлежит многоразличным толкованиям.
Какие же другие? Штаны, мозольные кружки и галстук,
изобретенные для сочинения поддельного alibi. Или я ничего не смыслю в делах уголовных, или по вопросу об этом alibi
существует странное недоразумение. Признаюсь, я этого alibi
не понимаю, и вот по каким соображениям: я думаю, что эта
улика не улика, что она походит на колесо ветряной мельницы,
с которым пресерьезно сражалось обвинение, не подозревая,
что оно неодушевленный предмет.
Alibi называется отвод со стороны обвиняемого, осно-
ванный на том, что он не был на месте преступления в момент совершения его. Преступление совершено в промежуток
времени получасовой, между моментом, когда Н. Андреевская вышла со свечою из комнаты матери, и моментом, когда
В. Андреевская стала искать свою дочь. Суд определяет этот
промежуток равным от времени после 9 часов до 9 3/4 часа,
но точное определение времени здесь ни при чем. Д. Чхотуа
мог думать, что он возвратился в 10 1/4 часа, но главное то,
что он уже спал или притворялся спящим в момент начатия
поисков, т. е. в 9 3/4 часа, а перед тем вернулся, разделся и расположился спать, на что нужно полчаса, следовательно, – что
он несомненно был в своей квартире в единственные полчаса,
потребные для лишения жизни Н. Андреевской, вне которых
преступление и немыслимо.
При таких условиях вопрос, где был Чхотуа вечером, прежде чем он возвратился домой, не имеет никакого отношения
к alibi его... Ну, не ужинал Д. Чхотуа в гостинице «Европа»,
хотя об этом и не произведено исследования, не покупал он в
аптеке у провизора Канделяки хинных порошков и мозольных
кружков 22 июля вечером, а утром, хотя записка в книге едва
ли что-нибудь доказывает и неизвестно, не записывались ли
продаваемые медикаменты зараз, а не постепенно. Ну, поло-
212
жим, соврал в этом отношении Д. Чхотуа. Может быть галстук
он купил у Чарухчианца не 22, а 23 июля, хотя такие шарфы
продавались у Чарухчианца и 21, и 22 и хотя из показания обоих Чарухчианцев и из книги видно, что шарф мог быть куплен
22 июля во время до пожара, что совершенно понятно, так как
пожар совпал с моментом исчезновения Н. Андреевской. Такого же рода и вопрос о брюках, хотя он и повредил, может
быть, всего больше Д. Чхотуа, возбудив подозрение о какомто подстроенном доказательстве, о стычке между Д. Чхотуа и
портным Капанидзе, вследствие коей Капанидзе и Мдивани
на предварительном следствии отозвались, что никаких брюк
Д. Чхотуа им не оставлял, и подтвердили этот ответ. Осмотрев
и свои книги, и магазинный гардероб, и при судебном следствии они и новый приказчик Шахнабазов представили те самые
брюки как завалявшиеся между старыми вещами. Но это дело
до того выходит из ряда обыкновенных, что настоящие, несомненные фальсификации проходили в нем бесследно, зато и
подлинное принималось иногда за фальшивое, как, например,
находка брюк, которую я положительно отношу к числу неподдельных фактов, на том основании, что эти брюки не имеют к
делу никакого отношения, и следовательно, сочинять этот факт
в сообществе с портными для Чхотуа не представляло никакого интереса. Я в таком виде представляю себе это происшествие: когда пошел таинственный розыск по всем направлениям
по таинственному делу, преступлению, которое по своей обстановке поражало воображение и ужасало будто бы своими
размерами, всякий, кроме тех, которые явились добровольцами – сыщиками, старались, сколько могли, не быть задетыми,
чтобы не попасть в какую-то прикосновенность с убийцами.
Вот почему и Капанидзе с Мдивани, из малодушия и трусости,
промолчали о брюках, но когда дело пошло на суд, Шахнабазов прочел обвинительный акт и магазинщики пораскусили в
чем дело и какое значение имеют брюки, всем им жаль сделалось, что может быть они напрасно повредили Чхотуа, они и
213
предъявили в интересах правды брюки, но оказали Д. Чхотуа
медвежью услугу, потому что их запоздалое поличное отвергнуто как плод их стычки с Д. Чхотуа. Оставим, впрочем, тот
спор, который, по-моему, не более, как водотолчение. Допустим, что Д. Чхотуа соврал. Что же из этого следует по делу об
убийстве? Разве суд заседает, чтобы судить о нравственных
грешках Д. Чхотуа? Предоставим это дело его беседе со священником на духу. Разве мы не знаем вралей постоянных,
вралей без мотива, вралей, которые постоянно и без интереса
врут. Никто же их еще не судил как за убийство. Мало того,
вы, господа судьи, даже и относиться к этому вранью не можете, как отнесся бы посторонний человек, с осуждением и
негодованием. Вы должны устранить это обстоятельство, как
к делу не подходящее, на основании того, что вы слуги закона,
вы судите по законам, а преследование обвиняемого только
за то, что он врал, прямо противно духу судебных уставов. В
старой инквизиционной процедуре, где доискивались прежде
всего собственного признания подсудимого, я понимаю, искренность или неискренность подсудимого играли роль, и в
числе улик преступления было то, что подсудимый делал на
следствии разноречивые, а следовательно, ложные, или просто
лживые показания. Но заметьте, что за то он мог быть оставлен
только в подозрении, а лучшие постановления нашей старой
магистратуры направлены к тому, чтобы на такой факт не обращалось даже внимания. Вместо инквизиции мы дожили до
процесса состязательного. Первое условие состязания – свобода действий, возможность употребления подсудимыми всех
средств к оправданию без малейшего разбора; никто не может,
ему воспретить употреблять даже ложь... В нашем новом суде
отношение его к подсудимому таково – извините за несколько
тривиальные выражения: защищайся чем угодно, ври сколько
душе угодно, тем покойней будет судья, что все вышло наружу,
интрига не осталась скрытою. Судья будет судить не по твоим
словам, которые, как слова заинтересованного, подозритель-
214
ны, но по обстоятельствам дела, в число которых войдут факты дела, но не твоя ложь, но не твое поведение при следствии.
В суде с присяжными показания при следствии подсудимого
вовсе не читаются, таким образом остается неизвестным, как
он защищался при следствии. Да если бы он врал и на суде, то
ни один из председателей не остановит его, не будет объяснять
присяжным, чтоб они на эту ложь не обращали внимания, а
будет его предупреждать, что до истины можно добраться
умом, помимо всех усилий подсудимых затемнить истину и
без вымучивания у него признания. В суде без присяжных есть
другое средство против увлечения негодованием, возбужденным ложью: мотивация приговора. Подсудимый, защищаясь,
на что он имеет право, ставит отвод об alibi. Отвод этот, по
несостоятельности, отвергнут; итак, следует, что подсудимый
был на месте преступления в момент его совершения, был в
доме Шервашидзе. Да он этого и не отвергал, будут ли ему верить, что он уже спал, или поверим ли мы другим лицам, которые будто бы от него слышали, что он читал газету, собираясь
спать. Факт этот весьма сомнительный, так как в его комнате
было темно, свеча не светилась, а без свечки не читают.
Во всяком случае опровержение alibi не идет дальше того,
что alibi не было; а превращать отвод alibi в самостоятельную
улику преступления есть, по-моему, грубая логическая ошибка, принятие какого-то картонного доказательства за настоящее. Я отрицаю, как одно из грубейших заблуждений, умозаключение суда, что к нелепому предлогу, по мнению суда,
подсудимый мог прибегнуть, так как всякий юрист знает, что
сгоряча, когда подсудимый, хотя бы и не виновный, попадет
под суд, он наговорит вздору, для себя же вредного, короба с
два, а суд должен будет установить связь между alibi и преступлением, а не гадать о цели, с какою кто врал. Цель была ясная,
чтобы спастись от опасности, кажущейся грозою, от каторжных работ. Мне тяжело даже отвечать на две последние улики
против Чхотуа, до того они представляются натянутыми, на
215
те два-три слова, которыми он обменялся с Габисонией в ночь
22 июля, и на то, что он будто бы делал притворные поиски
трупа у парома. Прислуга уже была охраняема стражею под
глазами Петренко, значит заподозрена в убийстве. Д. Чхотуа
оставался на свободе, но в него впивались жадные взгляды людей, уже заранее убежденных, что он убийца, и следивших с
напряженным вниманием Гамлета в сцене с театром, не изменяется ли он в лице. В эту минуту подсудимые перекинулись
двумя-тремя словами по-грузински, которых никто не слышал
и содержание которых осталось неизвестным. Может быть, со
стороны Габисония было сказано: «За что нас арестовали, что
нам делать?». Может быть, Д. Чхотуа ответил: «Не унывайте,
держитесь как следует, говорите правду» и т. д. Обмен мыслей
тотчас же был прерван Петренко, Колмогородским, Цинамзгваровым. Приведение таких улик доказывает, что нет веских,
нет настоящих, когда платеж наличными производится выдачею таких кусков металла, которые совершенно лишены даже
формы монет.
Еще красивее улика с паромщиком, со слов его, паромщика Кадурина о том, что Д. Чхотуа стоял долго на берегу, – а
может быть, он отыскивал глазами труп Нины, – потом вымыл
руки, а может быть, и голову, как это делают люди встревоженные, когда желают успокоиться и собрать мысли; затем, вероятно, увидев его, Кадурина, лежащим на пароме, пораженный
пришедшею ему в голову мыслию, он стал с горячностью расспрашивать, не видел ли паромщик утопленника. В бессвязности этих действий, происходящих от внутренней тревоги
лица, суд усматривает явное притворство, притворные поиски
за телом Нины, о которой Д. Чхотуа известно было, что она не
утонула. Что бы вы сказали, гг. судьи, если бы родственник и
ближний наследник завещателя по закону стал доказывать недействительность завещания сумасшествием, а сумасшествие
стал доказывать невозможностью, чтобы по духовному завещанию он, наследник по закону, был бы устранен. Ясно, что
216
здесь будет petitio principii, верчение в беличьем колесе. Не то
ли самое и здесь?
Вопрос о притворстве есть вопрос чисто психологический, о том, что А знал, что чего-то нет, и несмотря на то, его
искал. Если бы мы не знали по обстановке театрального представления, что мы присутствуем при воображаемых и симулированных действиях, то мы никак не могли бы решить, Правду ли мы созерцаем или ложь; следовательно, и для решения
вопроса, притворялся ли Давид Чхотуа, необходимо решить,
что Нина не утонула и что о неутонутии ее знал Д. Чхотуа и,
несмотря на то, ее искал. Но ведь и А и В суть факты искомые,
еще неизвестные. Обыкновенно и в логике, и в математике
идут от величин известных, чтобы определить неизвестные.
Здесь же от неизвестных идем к исследованию неизвестных.
Вот почему и получаются нелепые результаты. Лучшим опровержением вывода улики о притворном искании трупа служат через несколько же строк следующие золотые слова суда,
к несчастию, оставшиеся без применения, а именно, что наблюдения над состоянием духа подсудимого по обнаружении
преступления произведены при таком тревожном состоянии
духа самих наблюдателей, что лишены гарантии правильности
сделанных им тогда нахождений. А тревожное состояние духа
подсудимого не должно ли быть объясняемо не столько угрызениями совести, сколько следствием неловкого его положения, следствием устремленного на него всеобщего внимания,
высказываемого ему почти в глаза. Как жаль, что суд не остался верен этой правдивой мысли. Она, будучи последовательно развита, предотвратила бы массу ошибок, предварила бы
смерть двух людей и долговременное содержание других под
стражею.
С уликами против Д. Чхотуа я кончил. Но есть еще другие
подсудимые: брат Чхотуа, Габисония, Куридзе и Мгеладзе. Не
явствует ли преступность как каждого из них в отдельности,
так и всех в совокупности из улик, имеющихся против осталь-
217
ных подсудимых. Разберем эти улики, и прежде всего улики
против Габисонии.
У Н. Андреевской было три пары обуви: а) опорки, найденные у Куры, б) другие, которые она сняла, вернувшись вечером
и раздеваясь и в) которые были найдены Цинамзгваровым под
кроватью П. Габисонии. Относительно сапожков этих только
из показания Цинамзгварова видно, что они были не чищены, но не расследовано, какие были починенные и какие непочиненные, так как был сбит один каблук. Это расследование
разрешило бы все спорные вопросы. Но именно в настоящем
деле – бездна праздных исследований, тогда как важные пункты
оставлены без внимания. Вот эти-то сапожки и задали работы
следователю больше, чем мозольные кружки и брюки Д. Чхотуа. Как и когда они попали к П. Габисонии? Это тайна между
им и Н. Андреевской. Ее не разрешили даже и показания матери, которые до того сбивчивы и противоречивы, что придется
допустить: а) либо что ее голова ослабла, б) либо что показаний
от нее добивались, пригоняя их к известному уже решению задачи. Так, 23 июля она показала, что Нина пошла вытряхивать
пыль из платья. 28 июля она же показала, что Нина, уходя, сказала только слова: «Я скоро приду». Петру были отданы тем же
утром без ее ведома сапоги для починки. В показании, данном
5 ноября в Одессе, говорится: Нина сказала, что сходит на кухню за полусапожками, которые дала утром вычистить повару.
Наконец, 29 ноября Варвара Андреевская показала, что она не
знает, давала ли Нина в день убийства повару или кому-либо
сапоги для починки. Сопоставьте эти показания. Два из них
несомненно ложны, и, по всей вероятности, самое ложное –
от 5 ноября, когда одряхлевшая мать в своем горе уверовала,
что ее Нина мученица, что ее убили. Но это показание, очевидно, всего-то более и было на руку обвинению, как средство
доказать, что, взяв сапожки для чистки утром, Габисония не
возвратил их вечером, чтобы заставить барышню прийти на
кухню, где ее ожидала засада. Все усилия были направлены к
218
тому, чтобы доказать, что сапоги были даны для чистки, но не
для починки, следовательно, к разрушению показания Габисонии о том, как он отдавал сапоги, брал их назад, оставлял их у
пурщика и т. д. Я не в состоянии разбирать всю эту длинную
и, главное, бесполезную историю. Она, по-моему, разрешается очень просто тем, что не мог же Габисония рассчитывать,
что барышня потребует чистые сапоги в 10 часов ночи, потому
что, во-первых, барышня никуда не собиралась, во-вторых, барышня имела другие сапоги, которые скинула: наконец, в-третьих, барышни обыкновенно не ходят на кухню, а зовут людей,
и как ни неохотно служила Андреевским чужая прислуга, а
все-таки на зов эта прислуга должна была явиться. Я главным
образом обращу внимание палаты на то употребление, какое
суд сделал из обстоятельства о ботинках, столь же идущего к
делу, как берлинский конгресс или события в Америке к улике виновности Габисонии в убийстве. Габисония, значит, и теперь старается скрыть истину о сапожках, а если он старается
скрывать, то для того только, чтобы отклонить подозрение, а
кто старается отклонить подозрение, тот уже виноват. Гораздо
прямее было бы вместо всех этих логических хитросплетений,
имеющих вид софизмов, поставить ребром вопрос, носил ли
Габисония сапоги в починку, и разрешить его осмотром самих
сапог. Но сапог-то и нет. За неимением же их имеется записанное в протоколе показание Ив. Сумбатова, говорившего,
что он заметил башмаки под кроватью Габисонии, что он рассматривал их, – башмаков теперь нет между вещественными
доказательствами, – и что он заметил новую полосу на каблуке. Починка, по словам Сумбатова, была свежая, и потому он
убедился, что Габисония говорит правду.
Вторая улика против Габисонии заключается в том, что,
когда исчезла Нина, когда исчезновение это огласилось и пришло даже много посторонних посетителей, в том числе Цинамзгваров, Сумбатов, княгиня Туманова и др., то сходившие
на площадку, глядя сверху вниз, видели на обрыве человека с
219
обвязанною головою, кто говорит тряпкою, как например Варвара Андреевская, кто – башлыком, и этот человек внимательно следил за наблюдателями, а когда его заметили, удалился на
кухню. Человек этот оказался П. Габисонией. Он говорил, что
его трясла лихорадка. Его словам не хотели верить: он, дескать,
притворяется больным. Наконец, и само странное его любопытство обличало его в преступлении. Говорили, что он притворяется больным, хотя в скорбном листе значится, что он
страдал давнишней лихорадкой. Довольно взглянуть на этого
исхудавшего человека, чтобы убедиться, насколько его жизнь
сильно подточена сифилисом и кавказскою febris intermittens.
Говорят, что он интересовался розысками, и ставят это ему
в вину. Но, гг. судьи, ведь это делает Цинамзгваров, который
лично не знал Андреевскую, а так заинтересовался сам, что и
следствию-то доставил половину материалов. Спросите себя,
неужели никто из вас, узнав, что по соседству случилось чтото необычайное, не пожелал бы поглядеть на это зрелище.
Но венец всех улик и пес plus ultra в искусстве строить
предположения смелые до невозможности, более тонкие, нежели паутиная сеть, – это царапина над правым соском у П. Габисонии, открытая 14 августа, следовательно, через три недели
спустя после происшествия, на таком месте тела, которое я отношу к секретным, потому что не только в высшем классе, но
и в простонародии на Кавказе никто этого места не обнажает,
даже у русского мужика оно спрятано под рубашкою, а у здешних – под рубашкою, архалуком и черкеской. Исходя из слов
доктора Маркарова, что ранка эта могла быть отнесена ко времени, когда совершено преступление, т. е. к 22 июля, суд связал
эти два факта и вывел заключение, что царапина могла быть
причинена Габисонии во время совершения убийства, но ставить между этих слов маленькую, ничтожную на вид частичку
только: царапина только и может быть причинена Габисонии при
совершении убийства. Сказать это, значит вывести заключение
не о возможности, а о достоверности, т. е. что Габисония при
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]