Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 3
.pdf
ханова ретроспективно. Что касается Баграташвили, то он как
дикарь судил об отношениях людей образованных и притом так
мало понимал, в чем дело, что принимал, все время Д. Чхотуа
за Константина Андреевского, на которого опять незачем было
бросать гневные взгляды, да притом гневных взглядов никто
не замечал, кроме этого дикаря. Ни сам факт, ни его формы
не оправдывали ни в малейшей степени предположения, что
Д. Чхотуа мог быть недоволен назначением нового управляющего. По рассказам очевидцев, Н. Андреевская не сказала никаких обидных слов и не сделала намеков, обидных для Д. Чхотуа.
Назначение же нового управляющего было существенно важно
и практически необходимо как для того, чтобы отметить перемену порядка, разницу старого от нового, так и для того, чтобы
дать волю своему доброму и благородному сердцу, привлечь к
себе крестьян и провозгласить программу новой помещичьей
политики. Дело в том, что, по показанию, весьма вероятному,
свидетеля (объездчика) осетина Алексея Текеташвили, на этом
имении лежал отцовский грех. Эраст Андреевский заставил
крестьян до их освобождения подписать прошение, в котором
они назывались «хизанами». Вследствие этого они не получили надела. Конечно, исправить зло не было возможности при
общем владении, но первым делом для Н. Андреевской было
объявить, что они получат землю. Минута была торжественная и сильно могла растрогать присутствовавших, вот почему
мог побледнеть Д. Чхотуа. Что Н. Андреевская делала крестьянам заявления по необходимости своего положения, а не для
того, чтобы кольнуть Д. Чхотуа, и что заявление не могло быть
понимаемо как только в виде действительной необходимости
и со стороны самого Чхотуа, я заключаю из того, что и новый
управляющий не был человек окончательный. Г. Сулханов,
племянник Оникова, им рекомендованный, был взят на время;
это несомненно из письма, найденного на столике Н. Андреевской и написанного ею утром 22 июля своему учителю Иосифу
Васильевичу Романовскому, управляющему одесским домом.
231
«Может быть, мой поверенный Сулханов (назначенный на
прошлой неделе) окажется также честным человеком; до сих
пор он очень старателен... Но вы все-таки приищите надежного грузина. Мы с маменькой только на вас можем полагаться».
Был ли смысл менять Д. Чхотуа на Сулханова, а вместе с, тем
выписывать нового управляющего от Романовского? Очевидно, практичнее было подождать нового, оставив управление
при Чхотуа. Нельзя было не переменить в одном только случае, если бы сам Чхотуа отказался. Есть обстоятельства, делающие этот отказ фактом, почти несомненным, и прежде всего –
слова Сулханова, который говорит, что отношения между
Н. Андреевской и Д. Чхотуа были самые вежливые. Д. Чхотуа
сам отказался от звания управляющего, чтобы не навлечь на
себя нареканий, чтобы к нему не отнеслись недоверчиво. Не
поверите Сулханову, так поверьте, матери. В этом деле как бы
условлено брать из ее показаний только то, чем она обвиняет,
а не то, чем она оправдывает Д. Чхотуа. Между тем в показании от 28 июля она говорит, что у Нины никакой неприязни к
Д. Чхотуа не было. Чхотуа никогда не выражал желания быть
управляющим имением Нины; притом он ничего не понимает
в деле управления. В настоящем деле нет ни малейшего указания на то, чтобы он напрашивался. Единственный свидетель
в этом роде лесной сторож Ковальский, слышавший это от
неподтвердившего ссылки лесника Георгия Модебадзе. Я потом объясню происхождение этой сказки. Между сторонами,
может быть, все обошлось без всяких объяснений; случилось
то, что бывает между короткими и хорошими знакомыми, из
деликатности они не станут друг у друга одолжаться, друг к
другу наниматься, чтобы не испортить своих хороших отношений. Вне деловых отношений, не подающих повода к злобе
и даже к размолвке, не обнаружено ни малейших поводов к неудовольствию, ни малейшего намека, на котором можно было
бы построить роман отвергнутой любви. За неимением личного мотива стали подозревать, что Д. Чхотуа есть только шир-
232
ма, что за ним действовали другие темные силы. Два тома дела
посвящены обследованию в Кутаиси, что ел, где был, с кем разговаривал Шервашидзе со своим поверенным Анчабадзе. Они
не были привлечены к делу в качестве обвиняемых, но я полагаю, что гораздо лучше положение подсудимых, нежели людей, относительно которых следователем дается предложение
кутаисской полиции узнать, между какими лицами вращался
кн. Шервашидзе и не готовился ли он послать в Россию убить
своего шурина К. Андреевского, или о которых составляется
постановление, что для окончательного убеждения в виновности Шервашидзе и Анчабадзе в убийстве не достает только
телеграмм их к Д. Чхотуа. Между тем и телеграммы налицо, и
все-таки первоначальное убеждение в убийстве остается под
спудом. Пришлось признать, что Шервашидзе не мог иметь ни
малейшего интереса в смерти Н. Андреевской, так как не жена
его наследовала по закону все ее имущество, а брат ее Константин, что досужие предположения о том, что кн. Шервашидзе
нечто вроде того шейха, который во время крестовых походов
посылал на Ричарда Львиное сердце и Филиппа Августа своих убийц, не внесены даже в обвинительный акт. Бессилие и
нищета этих предположений не помешали помещению в обвинительном акте нескольких парфянских стрел, пущенных
вслед убегающим всадникам, не сказано, что подозрения не
подтвердились, а намечено только, что не добыто данных к
возбуждению обвинения и не открыто, к несчастию, надлежащих улик, как будто бы есть место каким-либо уликам, когда
признается, что смерть не могла принести пользу, и что не могло быть более интимных отношений, как те, которые существовали между Ниной и ее зятем. Она умерла, когда не обсохли
еще чернила на письме ее, которое она должна была в 9 час.
утра следующего дня отправить в Кутаиси с Д. Чхотуа. Она пишет, что страшно рада. Я полагаю, что тем можно и покончить
главу о мотивах преступления. Нигде, ни в ком не обнаружено
никаких мотивов, да их и не было. События 22 июля разверты-
233
ваются пред нами просто, естественно, прямолинейно, словно
хронологически они укладываются в следующем порядке.
Перед нами носится яркий, живой, рельефный образ женщины, молодой, исполненной жизни и силы, имеющей все
задатки долгой, счастливой жизни, полезной для себя и для
других. Хотя грузинка по матери, Н. Андреевская по складу
ума, наклонностям, закалу характера в полном смысле русская
женщина, сама во все вникающая и решающаяся на дело самостоятельно. Свидетель Меликов привел, между прочим, на
суде ее слова, сказанные кн. Анчабадзе: «Я русская женщина,
люблю, чтобы все делалось прямо, оканчивайте ваши акты,
потом я поеду и подпишу». Это была притом женщина новейшей формации, бойкая, веселая, резвая, смелая, с широким
умственным горизонтом, не знающая пределов. Она любила
Бокля, читала Дарвина и Геккеля; по словам кн. Варвары Тумановой, знала медицину. По словам студента Донаиани, знавшего ее с 1868 по 1870 гг., занималась женским вопросом, мечтала
о докторстве и о путешествиях, рассказывала живо, огненно, с
увлечением, одевалась чрезвычайно просто, даже неряшливо,
с мужчинами становилась тотчас на товарищескую ногу, была
резка, отважна, по выражению Варвары Тумановой, говорила,
смеясь, что трусят одни бабы. При таких условиях понятно,
что она подчинила себе всех окружающих, что она вполне подчинила себе мать. По словам Тумановой, мать все делала по
воле Нины еще в бытность их в 1876 году в Кисловодске. При
этих смелых полетах в область мышления, живом и трезвом
рассудке, стремлении к реальному, при резкости в манерах,
– полное отсутствие или, по крайней мере, полное подчинение
чувственности, похоти и того, что называется плотским инстинктом.
Она другая Диана, она между женщинами другой Карл
XII. О ней говорит Шервашидзе: «Она была чужда всякого романтизма». О ней все говорят, что она никого, что называется,
не любит; она смеялась, когда говорили о любви, это говорит
234
Донаиани. Она говорила домашним, что никогда не выйдет замуж. При этом пугливом целомудрии, при этой стыдливости,
мешающей ей обнажаться при сестре и матери, при этом крепком уме и закаленном характере трудно было и выйти замуж,
ей трудно было подыскать человека, превосходство которого
она бы признала и потому к нему привязалась. Н. Андреевская
выходила из ряда женщин, но и редкий мужчина был бы ей
парой, его бы надо было со свечой поискать.
Деловитость Н. Андреевской проявилась и в разделе. Она
дает для формы доверенность, но условия продиктованы ею
лично, и сделка совершена толково, рассчетливо, с полным пониманием своего интереса. После раздела Нина со свойственной ей принципиальностью и сметкою стала приискивать себе
управляющего, что нисколько не возмутило добрых ее отношений с братьями Чхотуа. По познаниям и происхождению
она не могла не относиться к Д. Чхотуа как к человеку своего
общества и, конечно, не могла разделять ретроградных предрассудков своей матери: «Какое же они нам общество, они служат на жаловании». Еще в бытность Шервашидзе в Тифлисе он
предложил Андреевским переехать в свой дом, но они не переехали, боясь стеснить князя, к которому ходило много молодых
людей, а они могли быть ими стеснены. После отъезда Шервашидзе они вдруг воспользовались приглашением и переехали по инициативе Нины. Это утверждает прямо В. Туманова,
это утверждает и мать, объясняя переезд так: Нине, которая
любила все устраивать и укладывать, пришла мысль наклеить ярлычки на вещи в доме Шервашидзе, ей принадлежащие.
Положение в доме оказалось не очень удобное не потому, что
Д. Чхотуа не был предупредителен, но по недостатку подходящей прислуги. На всем свете прислуга такова, что родственники господ для них люди чужие, которым служат они нехотя, если не ублажать их подарками, а мать и дочь – женщины
расчетливые. Обе дамы от прислуги требовали весьма малого,
сами выливали горшки, не обедали дома и, разумеется, имели
235
в виду пробыть здесь наиболее короткое время, затем уехать;
их пребывание имело характер случайности, думалось, уедут
через день, через два. А задержали их случайно появившиеся
одно за другим обстоятельства. Ездили в Каджоры в фаэтоне,
в сопровождении Габисонии. По показанию свидетелей Тохадзе и Хидакова, она ездила в лес Дрэ и обещала хизанам, что
их судьба будет устроена; наконец, была известная покупка в
Тифлисе места под дом, по предложению Сулханова, о чем писала Н. Андреевская в письме к Шервашидзе. Об этой новой
затее, задержавшей еще на некоторое время Нину, не мог знать
Д. Чхотуа, ездивший с Андреем Николаевым 20 июля и возвратившийся 21-го вечером из Дрэ. 21-го он вернулся, и 23-го должен был ехать в Кутаиси, к Шервашидзе, отвезти отцовскую
шашку, починенную в Тифлисе.
У него в промежутке поездок только и было полтора дня,
в течение которых он узнал о предстоящей покупке земли. Он
предполагал ехать в Гори. Думал, что они уехали. Их обыкновенное времяпрепровождение, было следующее: утро они
проводили дома, в 3 часа пополудни отправлялись обедать в
гостиницу, возвращались в 7 часов вечера домой, пили чай,
потом дамы запирались у себя и просиживали по городскому
современному обычаю часов до 12 и до 1-го, между тем как
прислуга спала мертвым сном уже в половине десятого или в
10 часов, и даже не светился огонек в коридоре. Так как даже
за естественною нуждою дамы не выходили на двор, то устроение засады, без вызова их из комнаты, было немыслимо; вызов
без мотива – тем паче. Подстроить нельзя было эту засаду так,
чтобы попала в руки жертва, потому что ее прогулка ночью
была такая случайность, на которую никто из домашних не
мог рассчитывать.
День 22 июля прошел тем же порядком, но с некоторыми
особенностями, которые только и могут быть удостоверены
показаниями Варвары Андреевской, данными ею 23 и 28 июля.
22-го был день ангела матери Варвары Андреевской. Дамы уе-
236
хали туда в 11 часов, видались с Тумановыми, причем Нина
обещала, по словам княжны Тумановой, подойти в 10 часов к
забору «Кружка». Заезжали к Бебиеву заказать лимонаду, обедали в 3 часа в гостинице «Кавказ», потом пробыли до 7 часов
у тетки, кн. Орбелиани; к 8 часам, уже напившись чаю, приехали и, застав Д. Чхотуа одного, так как Н. Чхотуа ездил кататься
в Муштаид, отказались от предложенного Д. Чхотуа чаю. Нина
разделась; узнав от Д. Чхотуа, что он едет, написала письмо к
Шервашидзе, которое намеревалась передать утром; посидела
некоторое время, а именно до 8 1/4 часов с В. Андреевской. В
8 1/2 часов ушел Д. Чхотуа, но минут через 10 явился Николай, посидел на террасе тоже минут 10, выпил чай, от которого отказались дамы, но который был заготовлен к обычной
поре прислугою и подан Зурабом. Затем прошли еще полчаса,
в течение которых Нина несколько раз входила и выходила. В
этот промежуток времени апелляционный протест вставляет, на основании показания В. Андреевской от 5 ноября, слова Нины: «Пойдем, матушка, посмотреть на пожар, смотрят
Н. Чхотуа и вся прислуга», – как доказательство, что Н. Чхотуа не спал вплоть до исчезновения Н. Андрееевской, но это
запоздалое показание подозрительно. Это было перед уходом
Нины со свечою. Если бы обстоятельства были таковы, то Андреевская, когда вышла за Ниною, натолкнулась бы на возвращавшуюся прислугу. А между тем, когда она вышла, не было
ни живой души. Все успокоилось; в 10 часов Нина условилась
идти к «Кружку». Настает роковое время, 9 1/2 часов. В это
время совершается выход Нины из комнаты, возвращение ее
с огарком, обмен огарка на свечку и уход Нины, сопровождаемый словами: «Я скоро приду», как сказано в показании от
28 июля, или как сказано в показании от 5 ноября: «Я не успею
пройти через коридор с этим огарком, его ветер задует, я ухожу
через коридор в кухню за башмаками, которые отдали утром».
Из этих двух совершенно противоречивых показаний о
намерениях Н. Андреевской надо выбрать одно. Я выбираю
237
первое и положительно отвергаю второе как несомненно несостоятельное. Во-первых, противно природе, чтобы несвежие
воспоминания были обстоятельнее, в особенности у женщины, ослабленной летами, которая в последующих показаниях
наговорила массу вещей, прямо противных первым показаниям. Кроме того, я надеюсь доказать, что и допросы были
тенденциозны, т. е. делались с целью подогнать показания под
факты, считавшиеся обнаруженными; во-вторых, для того,
чтобы пройти коридор и вернуться, достаточно было маленького огарка; в-третьих, Нина на ночь не нуждалась в ботинках,
у нее были те, в которых она была в этот день, и опорки. И
наконец, в-четвертых, не только стыдливой Нине, но и всякой
девице, даме, женщине неприлично идти на кухню в то время,
когда по часам челядь, по-видимому, раздевается или разделась
и легла спать. После того и появление ночью между спящими
мужчинами вы должны бы признать за явление естественное.
Итак, Нина сказала: «Я скоро приду», не сказав, куда идет,
но само взятие свечки в подсвечнике указывает, что она не
очень скоро придет или что скорость по крайней мере есть
понятие относительное. Подсвечник нужен был, чтобы поставить его у лестницы, где его и увидала мать, а ушла она на
террасу перед открытым окном матери и оттуда – на спуск купаться по изведанной утром тропинке. Не брала ни простыни,
ни губки, ни полотенца, потому что была в чужом доме, без
всяких принадлежностей туалета и даже без белья, которого
у нее свежего, может быть, и вовсе не было, так как оно было
отдано в стирку. Но если бы оно и было в комоде, она, может
быть, и не взяла бы его, чтобы не беспокоить мать. Не сказав
матери, куда она идет, она исполнила еще поутру задуманное
со свойственною ей решимостью и, поставив подсвечник в коридоре, у выхода или лесенки на террасу, пришла на террасу;
засады здесь никому нельзя было устроить, потому что малейший крик услышала бы мать и высунулась бы в открытое
окошко. По своему обычаю, она предполагала выкупаться в
238
белье, после чего, сбросив его, надеть на босую ногу сапожки,
на тело – черное платье и кофту. В то время, когда она сходила на террасу, возвращался с противоположной стороны через
сторожку Мгеладзе, в это же самое время Д. Чхотуа и звал к
себе Коридзе помочь ему раздеться.
Легкою поступью, светлою лунною ночью Н. Андреевская спустилась по тропинке, разделась и, не зная местности, не
умея плавать, попала тотчас в яму глубиною в пять аршин, у
площадки налево, яму, которую исследовал потом Кадурин.
Она потеряла почву под собою, захлебнулась, не испустив
крика, потеряла сознание, получила нервный удар, к которому ее располагало полнокровие, и вода со свойственною Куре
быстротою унесла ее, незамеченную паромщиками, вдаль за
Тифлис и до Караяза. Между тем наступает 10 часов, мать беспокоится, выходит в коридор, видит подсвечник. По коридору
раздались шаги; то был возвращавшийся от Д. Чхотуа Зураб,
вероятно, с платьем; на зов он по обычаю сказал «сейчас», да
и не пришел сейчас, пока опять не вызвала его своим криком
В. Андреевская; тогда он пришел подпоясанный, в архалуке и
босой; вероятно, босиком он ходил раздевать и Д. Чхотуа. С
Зурабом Коридзе В. Андреевская пошла поднимать на ноги
всех домашних, всунула ему в руки подсвечник и втолкнула
его будить Н. Чхотуа. Сама она же кричала «Нинуца» и заставила Д. Чхотуа высунуться из окна. Николай Чхотуа смотрел
спокойнее, но Д. Чхотуа весь дрожал, пораженный неожиданным известием. Остальное известно. Явились знакомые и незнакомые, в их числе и Цинамзгваров; тотчас же, в час ночи,
возбудилось подозрение в убийстве; в 2 часа прислуга была
арестована; все глаза были устремлены на братьев Чхотуа, что
бы они ни делали, стояли или сидели, краснели от внутреннего волнения или бледнели под устремленными на них взорами
пытливых розыщиков из знакомых врагов. Д. Чхотуа ставят в
вину и то, что он на реке близ парома вглядывался пристально
в камень, наблюдая, не плывущий ли это предмет; и то, что он,
239
взволнованный происшествием, омочил руки, а может быть,
вспрыснул холодной водой горячую голову и лицо; и то, что он
не позволял трогать платье на берегу, пока не придет полиция;
и то, что он говорил «мы погибли»; и то, что, когда внезапно
пало подозрение на домашних и эти люди, которых он знал
как невинных, будучи неожиданно арестованы, смущались, он
внезапно ободрил одного из них спокойным словом: «Не бойся, не погибнешь, невинных людей не губят»; и то, что когда в
последующие дни его, оставленного пока на свободе, пронизывали пытливые взгляды публики, его лицо осунулось и губы
нервно дрожали, – но ведь в таком положении в одну неделю
можно поседеть!
Таким образом, из точного, обстоятельного рассмотрения
дела Н. Андреевской вытекает, что ничего нет в нем темного,
загадочного, таинственного, что только болезненное воображение могло искать за естественным ходом событий каких-то
адских, страшных, ужасающих причин. Действительность оказывается без всякой поэзии: она суха и прозаична.
Положим, был человек молодой, исполненный будущности, слетел со второго этажа и убился насмерть; невинное дитя
убито было ударом грома на поле; красивая девица, купаясь,
утонула, – как жаль, скажет всякий по врожденному человеку
чувству симпатии, чувству человеколюбия. Иные, ближе знавшие утопленницу, потоскуют, растрогаются и заплачут... Но
затем, какая же вытекает из этих событий драма, какая мораль,
где чья-либо вина? Разве вина утопленницы, заключающаяся в
неосторожности.
Но если бы после всего предпосланного мною разбора
дела вы остановились окончательно на таком отрицательном,
нигилистическом заключении, то вы бы сильно ошиблись. Заключение, что в деле ничего поучительного и драматического нет, вытекает только из тех фактов, которые я до сих пор
подобрал, сопоставили и разобрал. Я же не все факты вам
представил и доложил, есть еще непочатый угол фактов, со-
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]