Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 3
.pdf
является по отчету за 1885 год в сумме655 тыс. руб., а в момент,
когда началось преследование Нотовича, к 1 января 1889 г.,
уже в сумме 944 288 рублей, с тою разницей, что по отчету за
1888 год в первый раз, вследствие полемики г. Нотовича, расходы показаны уже просто расходами без прибавки, что они
возвратные.
Из чего состояли эти якобы возвратные расходы? Из недоимок, из пеней, из затрат на ремонт по домам, оставшимся
за банком в самом плохом виде, близком к разрушению. Все
эти расходы были безвозвратные, даже по признанию самого правления. В докладе общему собранию акционеров 1886
года по отчету за 1885 год, в котором правление предлагает
разделить все дома, оставшиеся за банком, на такие, которые
не принесут серьезных убытков, и на имущества явно убыточные, правление высказалось насчет безнадежности возврата
расходов в большинстве случаев и изъявило неоправдавшуюся потом решимость все недоимки, повинности и затраты по
домам, хотя бы на ремонт, немедленно списывать на убыток.
В докладе по отчету за 1888 год общему собранию акционеров
20 февраля 1889 г., том самом, в котором уже исчезли возвратные расходы, а явились простые «расходы по домам», т. е. видимые убытки, обнаружился еще следующий факт: к 1 января
1888 г. было 290 тыс. руб. прямых убытков по домам, к ним
прибавилось еще 574 тыс. руб. в течение этого же, 1888 года.
Позвольте мне возвратиться еще один и последний раз к
вопросу о корыстных или иных личных видах, который занимает так много места в настоящем деле. Я объяснял по решению
правительствующего сената по делу Саратовско-Симбирского
банка, что они для оправдания Нотовича не нужны и излишни, но я не могу знать, согласится ли со мною палата. А если
она потребует указания и на эти виды? На этот возможный
случай я заявляю и утверждаю, что, отступая от закона и нарушая устав, господа частные обвинители руководствовались
видами корыстными и несомненно личными. Мы напирали в
281
окружном суде на выгоду для членов правления от тантьем.
Г. Масловский возражает: «Какая мне может быть выгода от
тантьем; они для меня грош; я имею 4000 акций банка». Такой
величины мы и не подозревали. Ему принадлежит 1/5 часть
дивиденда на все акции. От одного понижения биржевого курса акций в 1882 году он понес убытку 400 000 рублей. Движимый любовью к акционерам, Масловский любит в том числе и
самого себя как акционера, а его товарищи могут дорожить и
тантьемами, надобно же удовлетворить и всех тех, которые его
окружают в банке, которые содействуют ему управлять банком. Корыстные и личные виды имеются несомненно, налицо.
Кончая разбор состава преступления, я полагаю, что в
статьях «Новостей» вполне подтверждена не уголовщина, а су-
димоспособность членов правления банка, которая при известных
условиях, о которых Нотович знал, что они не наступят, могла бы
осуществиться. Но мы не преданы суду, говорят обвинители, нас
не привлек министр финансов. Зачем же привлекать, ответим мы,
когда оказалось, что достаточно одного предложения министра,
которому правление подчинилось и которое было вызвано обращением к министру акционеров гг. Глуховского и Михельсона. Нотович не утверждал, что члены правления банка непременно будут
судиться, он только указывал их судимоспособность на основании
состоявшегося по Саратовско-Симбирскому банку обвинительного
акта.
Теперь последние выводы моей речи. Спорили мы и состязались на одной почве по категориям законного, незаконного и уголовного, а требуется решить вопрос на другой
почве, по категориям честного и бесчестного. Вопросы о законности принадлежат к области права, а вопросы о чести
– к области этики или морали. Законность и честность далеко не всегда совпадают и не покрываются взаимно. Бывают
люди вполне бесчестные, которые, однако, строгие законники, какими их изобразил Некрасов в одном из своих стихотворений: «Живя согласно с строгою моралью, Я никому не
282
сделал в жизни зла». С другой стороны, всем известно, что
могут быть уголовные преступления, которые не лишают человека чести, которые, может быть, происходят от избытка
чувства чести, например: дуэли, убийство мужем опозорившей его имя жены. Как совершить переход из области права
в область морали? Тут-то и пригодятся нам рамки обвинения,
изображенные Масловским. Они нам помогут совершить переход посредством приемов, предлагаемых самими противниками.
Наши противники сами определяют свои действия следующим образом: «Мы не обращаем внимания на все то в статьях «Новостей», что не относится к чистой уголовщине, мы
не вступаемся за свою противоуставность». Я, кажется, доказал, что в числе этих несомненных противоуставностей есть
и такие, которые имеют, несомненно, оттенок, заставляющий
предполагать их уголовную судимоспособность по этим нарушениям устава. С тем вместе вся спорная часть, вся муть
раствора пролилась через фильтр, и никакого остатка не осталось. Я кончаю и решаюсь закончить мою речь следующими
соображениями: настоящее дело по обвинению г. Нотовича
чрезвычайно важное, существенное и в высокой степени общественное. Пред судом исчезают личности, и г. Нотович, и
гг. Масловский и его товарищи, а появляются и действуют две
величайшие общественные силы нашего времени – капитализм и печать. В акционерном деле капитал и в особенности
крупный капитал находится как у себя дома, как в своем элементе, он здесь, он прохаживается на просторе и не стесняется
никакими заботами, никакими преградами, даже и теми, которые ему ставят акционерные уставы. В докладе № 3 членов
правления Тульского банка общему собранию акционеров от
20 февраля 1889 г. есть одна фраза, курьезная и характерная:
правление возмущается, какие логические расчеты могут заставить акционеров требовать точного исполнения странного
по своей исключительности постановления устава, между тем
283
как от этого исполнения устава может только уменьшится прибыль акционеров. Крупный капитал не желает, чтобы нраву
его препятствовали. Он постоянно боится, как бы маленькие
капиталы, поддерживаемые печатью, его не придушили. Он
прежде всего желает распоряжаться самовластно. Пред ним
преклоняются все, пока не наступит крах, в котором гибнут
сбережения сотен тысяч и миллионы. Для пользы и развития
акционерных обществ, этих созданий новейшей цивилизации,
нужно желать проникновения света и гласности в это поистине
темное царство. Нужно усилить законные средства, которыми
могло бы располагать меньшинство в общих собраниях акционеров, и не преследовать печать, когда она это меньшинство
поддерживает. Как отнесся, однако, к этому общественному
вопросу окружной суд? Он ставил на вид г. Нотовичу, что он
должен был удостовериться из отчетов банка с 1882 года, что
все обстоит благополучно и все капиталы в целости. Кто, спрашивается, сочинял эти отчеты? Ревизионная комиссия, которая, как видно из ее заключений за 1885 и 1887 гг., отказалась
проверять стоимость оставшихся за банком домов, так как это
вопрос технический. На весь отчет, значит, нельзя полагаться.
Если же в нем проскакивают крупные статьи и весьма подозрительного свойства, вроде возвратных расходов, то как можно воспретить печати, на основании этих статей усомниться
и во всем отчете? Я полагаю, печать не заслуживает такого
отношения, какое сказывается в приговоре окружного суда, и
что эта печать не выйдет из рук ваших, гг. судьи, умаленною и
ущербленною в правах!
Судебная палата, признав подсудимого О.К. Нотовича невиновным в деянии, предусмотренном 1535 ст. ул., на основании п. 1 ст. 771 постановила: приговор окружного суда от 23 и
24 марта 1890 г. отменить и считать Нотовича по суду оправданным.
Правительствующий сенат приговор по настоящему делу
за нарушением ст. 585 уст. угол. суд. отменил, передав дело для
284
нового рассмотрения в ту же палату в другом составе ее присутствия.
Новый разбор дела происходил в судебной палате
10–13 февраля 1893 г. Интересы обвиняемого Нотовича поддерживал прис. пов. П. Я. Александров.
С.-Петербургская судебная палата определила: Нотовича
считать по суду оправданным.
285
Дело Мельницких
С 17 по 23 декабря 1883 г. в Московском окружном суде
рассматривалось дело Бориса, Варвары и Льва Мельницких,
Альберта Дорвойдте, Валентины Гетманчук и Елены Блезе. Решением присяжных заседателей все эти лица оправданы. На
приговор суда и присяжных были принесены со стороны прокурора Московского окружного суда кассационный протест и
со стороны гражданского истца кассационные жалобы.
Разбор дела происходил в уголовном кассационном департаменте правительствующего сената 13 марта 1884 г.
* * *
Настоящее заседание отметится в летописях нашей кассационной практики как одно из самых важных по тем неисчислимым последствиям, какие оно будет иметь и которыми
определится на будущее время образ действия и функционирование суда присяжных. С 1878 года не было еще столь важного, столь решающего момента. До 1878 года институт присяжных действовал к всеобщему никем не оспариваемому
удовольствию. В 1878 году он пошатнулся. Закон 8 мая 1879 г.,
изъявший часть дел из ведения суда присяжных, правда только временно, а именно все дела о посягательстве на власть, о
сопротивлении ее органам, об оскорблении этих органов, выразил, что судом присяжных недостаточно ограждено в этих
делах государство, что присяжные недостаточно отстаивают
в этих делах государственный интерес. Теперь набежала другая волна. Теперь ставится вопрос, что присяжными недостаточно охраняется казенная собственность, мирские деньги,
вообще общественная собственность от всякого рода хищений, что они склонны вообще извинять казнокрадство. Может быть, набежит со временем и третья волна, может быть,
станут находить, что и для разбирательства простой кражи,
простого убийства или нанесения ран присяжные судьи слишком слабые, мягкосердные, что в судьи и по этим делам они
286
не годятся. Отголоски этих ходячих толков раздаются везде.
Они возмущают теперь непривычные к ним своды зала заседаний кассационного департамента. Ими только я объясняю ту
страстность, которою дышат кассационные протест и жалобы
на решение Московского окружного суда по делу Мельницких. В протесте прокурора Войтенкова прямо выражено, что
приговор этот не удовлетворяет требованиям правосудия, не
удовлетворяет по содержанию, явно не удовлетворяет по существу, что судьи, значит, судили неправедно. Я не смею даже
и воспроизвести то многое и несомненно лишнее, что содержится в жалобе поверенного воспитательного дома, г. Шмакова. Страстность эту можно не одобрять, но понять ее легко.
Я сам не в состоянии говорить совершенно хладнокровно. По
настоящему делу судятся не лица, не Мельницкие, Дорвойдт,
Гетманчук, которых я вовсе и не знаю, которые представляются для меня, как условные имена, как условные знаки, а обвиняется и судится сам институт присяжных, обличаемый в
дурном и неправильном действовании. Этот институт вырос
на наших глазах, взлелеян нашими руками, на него мы молились, его мы нежили и чествовали, а теперь может быть будем
собственными руками разрушать. Не правда ли, впечатление
похоже на то, какое бывает у пациента перед ампутацией, когда собираются ему отрезать кусок его же тела. Я не вправе вносить в дело личную страсть, но да будет мне разрешено ввиду
того, что разбирается живой и наболевший вопрос, говорить
не стесняясь и называя вещи их надлежащими именами вполне и совершенно откровенно, выразить без иносказаний, какими они мне представляются. Здесь предлагаемы были крупные
меры для обуздания речей защиты. Эти меры еще не приняты,
слово защиты еще свободно; да будет и мне позволено, может
быть в последний раз, воспользоваться им во всем объеме этой
свободы.
Вопрос, на мой взгляд, ставится такой: действительно ли
есть основание думать, что дело, подобное настоящему, – не
287
единичный факт, не единичный того рода приговор, что им
обнаруживается общий порок, общий недостаток в образе
действования суда присяжных, уклоняющегося от своего назначения? Если это верно, то какими средствами надлежало бы
злу противодействовать, какими его врачевать? Какие из этих
мер и способов зависят специально от кассационной практики
правительствующего сената вообще и какие вызываются в особенности явлениями, обнаруженными и раскрытыми по делу
Мельницких, явлениями, на которые указывают, как на явные
признаки довольно далеко подвинувшейся болезни, которою
одержим институт? Прежде всего ставится ребром вопрос,
действительно ли существует та болезнь, следствием которой
бывают, по словам протеста, неудовлетворяющие требованиям правосудия приговоры? Собственно говоря, ни один такой
случай не может быть точно и юридически доказан. Причина тому простая. Присяжные решают дело окончательно и по
существу на основании таких фактических данных, которых
никто потом, не исключая и кассационной инстанции, не будет иметь в своем распоряжении. Следовательно, как только не усмотрено в их деятельности отступления не от живой
действительности, а только от предписаний закона, от законных форм и обрядов или не оказывается поводов к пересмотру
их решения, то их решение делается законом... Тем не менее
этот вопрос о правоте по содержанию каждого приговора суда
присяжных – для общества самый существенный, которым
оно постоянно озабочено и ради которого само судоговорение
устроено публичное и обставлено условиями устности и гласности. Общество, как известно, держится законом, иначе оно
тотчас же распалось бы на свои составные атомы. Закон – его
цемент, его живая связь, он походит на свод в здании, он ограждает свободу каждого лица в его правовой области. Всякий
раз, когда он не исполняется, его надо восстановлять. Работа
постоянного ремонтирования возложена на суд. Раз суд не будет исполнять своей задачи, стены здания будут трескаться,
288
общество начнет разлагаться. Для общества важно, конечно, в
высокой степени, чтобы суд правильно действовал, но еще может быть важнее и существеннее, чтобы все были убеждены,
что он только удовлетворительно и только правильно действует. Когда все убеждены в том, что суд работает как следует, тот
или другой его промах, тот или другой случай уклонения суда
от своего назначения проскальзывают незаметно, не возбуждая нареканий, и общество чувствует себя здоровым.
И прежде бывали оправдываемые судом случаи казнокрадства или растраты общественных сумм. Но эти случаи не
обращали на себя внимания. Теперь каждое лыко идет в строку, каждый факт отмечается и зачисляется. Действительно, отмечаемые факты некрасивы. Если признается, что содеянное
доказано, а содеяно оно лицами взрослыми, действовавшими
в состоянии вменяемости, сознательно и свободно, которые
однако после того провозглашены невиновными, то какой же
из этого возможен вывод? Только тот, что закон не исполняется, что он не господствует, что на место его становится милосердие гг. присяжных заседателей, что если в статье закона
написано: тот, кто совершит такое-то действие, подвергается
такому-то наказанию, то надлежит читать: кто совершил такое-то действие и гг. присяжным заседателям угодно было
признать его виновным, тот за сие подвергается такому-то наказанию. Таким образом дела долго идти не могут. Присяжные
не располагают правом помилования, они призваны не на то,
чтобы проявлять высокие чувства сострадания и милосердия,
а чтобы восстановлять нарушаемый закон. Если они не будут
исполнять своего назначения, то сам институт будет по необходимости заменен чем-нибудь другим. Без него существовало
государство многие века, оно найдет, чем его заместить. С этой
точки зрения смотря на дело, я готов допустить, что институт
болен, серьезно болен, что худшую услугу оказывают ему его
льстецы и хвалители, распинающиеся за его непогрешимость,
что лечить его надо энергично и немедленно, так как болезнь
289
уже давно существует и запущена, а дальнейшее ее запущение
может довести до необходимости ампутации.
Итак, лечение необходимо, и подлежит лечению не институт присяжных вообще, по своей идее, а только институт
присяжных в России, как общий продукт всех условий, содействовавших в течение 18 лет его существованию, его развитию,
как институт, воспитанный всеми теми деятелями, которые с
ним соприкасались, за ним ухаживали, ему прислуживали, его
баловали, его систематически искажали и портили. Все факторы, содействовавшие его развитию и порче, должны теперь
соединиться и, действуя дружно, помочь уврачеванию больного учреждения. Прежде всего существование института
зависит от самого закона, от власти законодательной. От законодателя зависит прежде всего дать суду в руки порядочный уголовный кодекс, более удовлетворительный, нежели
тот, которым мы орудуем с 1845 года и при котором можно
еще удивляться, что не бывает больше оправдательных приговоров. Затем от законодателя зависит установить известные
личные условия, требуемые от присяжных, повысить образовательный ценз. Невысоки были бы наши требования знания,
но я полагаю, что подсудимые могли бы претендовать на то,
чтобы их судили люди, обладающие знанием азбуки. Законодатель мог бы исключить из закона и тот отвод присяжных без
показания причин, который много возбуждает нареканий, а
пользы не приносит никакой. Не все условия существования
института, дарованные ему законодателем, осуществлены в
жизни, некоторые задержаны администрацией, властями, которым поручено ведение списков присяжных. Исполняется
ли, например, пункт 5 ст. 84 учреждения, по которому повинность присяжных заседателей должны нести в столицах получающие дохода 500 руб., а в провинции 200 руб. от своего
капитала, занятия, ремесла или промысла? Я утверждаю, что
не исполняется, что в заседатели попадают главным образом
помещик, который тяготится этим занятием, чиновник, крес-
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]