Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 3
.pdf
тьянин. Кроме законодательной власти и администрации, на
развитие института влияли все составные части персонала
судебного ведомства, подчиненного уголовному кассационному департаменту: магистратура, прокуратура, адвокатура.
Кто без греха? На вопрос, исполнили ли эти органы все свои
обязанности по отношению к институту как следует, едва ли
не придется дать ответ отрицательный. Наши судьи коронные
так были сердечно рады, в такое пришли умиление, когда им
пришлось водворять учреждение, обновляющее весь порядок
производства, что с ними произошло нечто подобное тому,
что описано в евангелии, как поклонение волхвов младенцу
Иисусу. Все торопились ударить челом, поклониться Мессии,
передать дары и власть, втолковать ему, какой великий и почти
таинственный смысл заключается в великом слове, которое им
придется произносить: «виновен», объяснять присяжным, что
их спрашивают не о голых добрых фактах внешних, а по внутреннему убеждению совести о цельной вине. Что касается прокуратуры и адвокатуры, то от них и требуется меньше и нельзя
с них много взыскивать за результаты деятельности присяжных. Ведь это только состязующиеся стороны, скорее стихийные силы, чем руководители. Их слово никогда не принимается на веру без критической оценки. Кроме того, их работа
– искусство, художество. Как обвинение, так и защита имеют
реальную подкладку, но всякий знает, что по своему назначению они обязаны укладывать, подстраивать, прихорашивать
реальные факты, чтобы произвести известное одностороннее
впечатление. Наконец, институт присяжных зависит еще от
одной власти – от кассационной инстанции. Если можно сказать, что законодатель есть как бы отец учреждения, если адвокатура, прокуратура и даже магистратура представляются,
как бы, служителями и охранителями института присяжных,
то несомненно, что правительствующему сенату с его кассационною практикою подобает звание и наименование пестуна,
воспитателя суда присяжных, роль опытного педагога.
291
Спрашивается, каким образом сенат справился с этою
возложенной на него многотрудной задачей. Я думаю, что
могу определить эту деятельность двумя главными чертами.
Во-первых, вопроса о праве присяжных не только судить, но и
миловать сенат никогда еще не разбирал. О том, что оно передавалось присяжным с самого появления их, он как будто бы
не знал до дела Мельницких. С другой стороны, сенат на институт смотрел, как на вещь ломкую, нежную, хрупкую, точно
хрустальную, которую следует постоянно держать, так сказать,
под стеклянным колпаком, чтобы она не разбилась; вещь, которую надобно ограждать от всяких дурных влияний до такой
степени, по взглядам сената, что прочтение малейшей, непоименованной в уставе судопроизводства бумаги, выслушивание
всякого лишнего, не относящегося к делу свидетеля уже может
испортить весь результат их деятельности. Коснувшись этого
неправильного, по моему мнению, взгляда на присяжных, я,
так сказать, въехал в самую середку кассационных протеста и
жалобы, потому что обе эти бумаги сводятся к 2 пунктам: к
указанию на неправильную постановку вопросов и к указаниям на то, что по делу Мельницких присяжные заседатели не
были достаточно изолированы, что председательствующий не
держал их все время под стеклянными колпаками, что были
какие-то веяния извне, которые до них доносились или могли доноситься и содействовать образованию их убеждения по
делу независимо от слышанного на суде. К числу таких упущений относится и нарушение якобы судом 616 ст. разрешением присяжным расходиться ночевать по домам. Попавший
в состав присяжных делается в некотором отношении узником, арестантом. Если бы не знающий наших порядков иностранец зашел в заседание и, видя с двух сторон наполненные
скамьи, задался вопросом, где подсудимые, то он легко мог бы
ошибиться и принять за подсудимых тех 12 человек, которые,
превратившись в решителей судеб, являются окруженными
жандармами с саблями наголо и шагу не делающими без сто-
292
рожей и судебных приставов. Заседания длятся иногда много
дней. Как быть с ночлегами? Сам закон допустил возможность
доставления присяжным в большинстве случаев некоторого в
этом отношении удобства, разрешил отпускать их по домам.
Статья 616 гласит, что только по делам особой важности председатель может преградить всякие сношения присяжных с
внешним миром, может заставить их ночевать в суде. Признак
особой важности дела есть обстоятельство, до того с существом дела связанное, что оно и выделено быть не может из этого существа, которое кассационной инстанции не подлежит и
ей безусловно недоступно. Смысл закона, значит, таков, что
председателю предоставляется дискреционная, неограниченная и бесконтрольная власть обсудить, можно ли отпустить
присяжных домой или нет. Тем не менее правительствующий
сенат озаботился этот предмет нормировать вопреки закону и
своими решениями, и циркуляром он это право председателя
значительно ограничил: он установил, что нельзя отпускать
присяжных домой, когда судятся дела о преступлениях, влекущих за собой наказания уголовные: каторгу или поселение.
Сенат требует, чтобы в протоколе об отпуске по домам были
объяснены причины, почему присяжные отпущены, и указаны
меры, предупреждающие влияния на них извне. Я полагаю, что
таким образом 616 ст. сужена и стеснена посредством разных
кассационных надстроек. Оставалась маленькая продушина,
но и ее хотят теперь законопатить. Лучше, конечно, закрыть
совсем это отверстие вопреки прямому закону, чем возиться
с вопросом, умаляя отверстие так, что через него никогда не
пройдешь. Лучше прямо запретить всякий роспуск присяжных по домам. Как может убедиться сенат, что дело это особенно важное? По своему назначению никаким критерием сенат
не обладает для разрешения этого вопроса. Я могу в данном
случае перед окружным судом доказывать, что дело важное,
но как констатировать в протоколе, что оно не важное? Как
устанавливать факт отрицательный? Какие особые меры мо-
293
гут быть приняты для ограждения от сношений ночующих на
дому присяжных с внешним миром? Нельзя же давать каждому присяжному в качестве агнела-хранителя, обязанного ночевать в той же комнате, судебного пристава, жандарма или даже
сторожа. Не было ли бы правильнее, если бы правительствующий сенат отступился от своего циркуляра и разобрал собственную надстройку над законом, которая этот закон совсем
видоизменила. Не лучше ли попробовать постепенно снимать
те стеклянные колпаки, под которые поставлено учреждение.
Перехожу к вопросу об указываемых в протесте и жалобе
некоторых излишествах, заключающихся в прочтении ненужных документов, лишних бумаг. Толкования статей 625,629 и
687 выросли в кассационной практике наподобие ветвистого,
густою листвою покрытого дерева, под которым тень такова,
что не пропускает ни одного луча света. Вся эта на буквоедстве основанная казуистика лишена всякой идеи, всякого принципа и столь запутана, что кассационный сенат поминутно
себе противоречил: то признавал, что можно все читать, лишь
бы с согласия сторон, то не разрешал читать, хотя бы стороны на это согласились; то запрещал читать показания подсудимого, даже если подсудимый сам того просил, то разрешал,
то считал известный документ вещественным доказательством, то не считал. При таких противоречиях следовало бы
прямо заключить, что надлежало бы от всей этой казуистики
отказаться, выбросить ее за борт и согласовать судебное исследование истины с коренными правилами и началами всякого исследования истины, будь оно судебное или научное.
Главный коренной принцип всякого научного исследования
тот, что исследователь должен воспользоваться всеми доступными ему источниками познания, разобрать их от первого до
последнего. Правда, в судебном исследовании дело поставлено несколько иначе: исследованию должен быть положен
предел во времени, и во избежание всяких затяжек надлежит,
собрав возможно больше данных, сказать: довольно, больше
294
не собирать, больше свидетелей не вызывать, не допускать.
Правда еще и то, что при научном исследовании можно и не
прийти ни к какому решающему спор результату, ограничиться осторожным: не знаю, не решил; а в судебном исследовании
обязателен прямой ответ: да или нет. Но во всем остальном
приемы обоих исследований совпадают, и нельзя даже и придумать, почему нельзя бы было прочесть какую-либо из бумаг,
вошедших в следственное производство. Этого запрещения
не содержит ни ст. 625, устанавливающая, что производство
должно быть устное при судебном следствии, но с изъятиями,
ни ст. 629, разрешающая защите читать всякие бумаги, имеющиеся у нее в руках, ни ст. 687, разрешающая читать известные
протоколы и не намекающая даже на то, чего читать не дозволено. Запреты создал не закон, а казуистика; не закон, а она
пришла к тому выводу, что следует давать сосать присяжным
только отдельные, судом выбираемые и, может быть, не самые
сочные кусочки делового артишока, а не предлагать им весь
этот артишок. Я полагаю, что на все дело следует смотреть как
на источник, доступный исследованию, из которого каждая
сторона может заимствовать свои доводы и доказательства,
что все дело есть не что иное, как совокупность вещественных
доказательств. Определив мой взгляд на кассационный повод, заключающийся в прочтении ненужных бумаг, перехожу
к значению его в деле Мельницких. По этому делу прочитано
было, с согласия сторон, письменное заявление при следствии
подсудимой Гетманчук, имеющее значение показания по делу.
Практикой установлено, что чтение документов возможно,
если стороны на то согласны. В одном заседании прокурор не
соглашался на прочтение заявления, а в другом согласился. Он
утверждает, что согласился по ошибке на прочтение не того, а
другого заявления, что не то, о котором он думал, было прочитано. И в этом случае он мог, заметив ошибку, прервать чтение, чего он, однако, не сделал. Мало того: если бы даже было
доказано, что прокурор не соглашался на прочтение заявления
295
Гетманчук, то оно могло быть прочитано, как показание самой
подсудимой. Вы сами признали своим решением по делу Андроникова (1869 год, №298), что можно читать показание подсудимого при предварительном следствии, если он сам об этом
просит, если он на него ссылается, потому что по 634 ст. уст. уг.
суд. подсудимому должны быть предоставлены все средства к
оправданию. Говорят, что подсудимый может устно повторить
в судебном заседании все то, что занесено в протоколе следствия. Это не совсем так. Подсудимый может иметь интерес в
том, чтобы знали, что он заявил по делу полгода или год тому
назад, что он не теперь, а прежде пришел к известному выводу
или убеждению. Представьте: в обвинительном акте прописано, что при следствии подсудимый признавался в преступлении, тогда как на самом деле он не признавался. Неужели ему
может быть воспрещено прочтение всех его показаний, чтобы
изгладить впечатление, произведенное обвинительным актом?
Кроме показания Гетманчук, кассационным поводом является
прочтение удостоверения бежецкого уездного земского собрания от 21 сентября 1883 г. о том, что подсудимый хороший человек и они надеются, что Мельницкий возвратится в их среду
очищенным и оправданным. Да, это удостоверение было в руках присяжного поверенного Герарда, который его представил
суду во время заседания. По содержанию своему оно есть не
что иное, как коллективное свидетельское показание товарищей о его порядочности, о хорошей его нравственности. Относится ли оно к делу? Я полагаю, что сенат не может об этом и
судить, так как он не входит в существо дела, но с точки зрения
окружного суда его нельзя признать не относящимся к делу,
так как оно служит до известной степени определению нравственных качеств обвиняемого лица и служило таким испокон
веков. Еще в римском процессе подсудимый приводил с собою
целый сонм так называемых laudatores – свидетелей, имеющих
удостоверить, что он человек достойный и честный. В средние
века так называемые Eideshelfer, или соприсяжники, являлись
296
сам-третей, сам-семь или еще в большем числе, клятвенно
удостоверяя, что обвиняемый не мог по своим нравственным
качествам совершить возводимого на него преступления.
В современной практике едва ли есть такой окружной суд,
который бы не разрешал подсудимым вызывать (по крайней
мере на свой счет) свидетелей, имеющих свидетельствовать об
образе их жизни и поведении. Если можно привести свидетелей о поведении, то, конечно, можно представить и документ,
по содержанию одинаковый с показаниями таких свидетелей,
а этот документ, по 629 ст., несомненно подлежит прочтению
защитою, так как эта статья разрушает прочтение писем и бумаг, полученных участвующими в деле лицами и находящихся у них. Итак, разница заключается разве только в том, что
председатель заставил читать этот документ секретаря а не
возвратил его защитнику, с тем чтобы прочел его сам защитник Герард. Когда анализ доходит до таких дрязг и мелочей,
когда ставится вопрос, не имеет ли влияния на видоизменение
впечатления не содержание документа, a орган читающего его
или, лучше сказать, звание чтеца, то продолжение его становится излишним, потому что такой анализ не соответствует
достоинству и серьезности суда.
Затем подлежит разбору опорочиваемый кассаторами
допрос судебного следователя Сахарова. Свидетель Сахаров
был спрошен с согласия сторон. Можно ли вообще допрашивать следователя о совершенных им и записанных в протоколе
следственных действиях? С 1866 года не проходит года без подобных случаев в практике С.-Петербургского окружного суда,
никто не считал такого спроса не только противозаконным,
но даже и неудобным. Ссылались на следователей и обвинение и защита. Они удостоверяли свои наблюдения, свои приемы при допросе, свои впечатления о свидетелях. Если этим
путем можно добыть интересные сведения по делу, то почему
же не пользоваться таким драгоценном источником? Во всяком случае обвинение, когда соглашалось на спрос Сахарова,
297
отлично знало, что его будут спрашивать о том, что ему сделалось известным после возникновения следствия и при самом
совершении следственных действий. Я не только утверждаю,
что этот кассационный мотив лишен малейшей тени какого бы
то ни было основания, но что и идет он от недоброкачественного корня, от ложного представления о падкости присяжных
и податливости их всем дурным впечатлениям. К сожалению,
следует признать, что распространению этих понятий сильно
содействовали некоторые кассационные приговоры. Так, в решении по делу Веры Засулич 20 мая 1878 г. признано, что показание не относящегося к делу свидетеля, стремящегося запутать дело, или выслушанная даже частица такого показания
способны произвести на присяжных ложное впечатление. С
другой стороны, само недопущение председателем такого свидетеля к представлению не относящихся к делу объяснений
может также предрасположить против обвинения присяжных, особенно чутких к стеснению всяких прав защиты. Если
институт присяжных такая недотрога, такая mimosa pudica,
что всякое впечатление им воспринимается пассивно, то это
значит, что он не пригоден ни для наших грубых рук, ни для
нашего сурового климата. Всякий уголовный процесс состоит
из данных, из которых одни производят впечатления хорошие,
близкие к истине, а другие – дурные, т. е. удаляющие восприявшего их от действительности. При восприятии никому, не
только присяжным, но и суду, неизвестно, какое впечатление
произведут те или другие разбираемые данные, предлагаемые
для поверки. Когда они поверены – получается убеждение.
Убеждение может быть ложное, но впечатление бывает сильное или слабое, даже обманчивым оно может показаться только после поверки; ложным бывает не оно, а убеждение. Если
в присяжных предполагается малейшая доля практического
смысла, то надобно и относиться к ним доверчивее. Для чего
же они призываются в суд? Зачем заставляют их судить? Затем,
что они считаются способнее коронных судей – техников оце-
298
нивать здраво и толково житейские бытовые стороны отношений между людьми. Если предположить, что они обладают
этою житейскою опытностью, то все ненужное, выслушанное
ими одним ухом, выйдет другим, а останется только то, что
намечено, усвоено и заслуживает того, чтобы оставаться. Так
как я надеюсь, что вы склонитесь к этому большему для присяжных доверию, то я признаю возможным пройти вскользь
по целому ряду кассационных доводов, основанных на неохранении председателем слуха присяжных от всяких излишеств
со стороны речей защиты, от неприличных будто бы речей гг.
Пржевальского, Одарченко, Герарда и других. Я не знаю, таковы ли были эти речи, какими они занесены в стенографические отчеты. Я допускаю, что в пылу состязания всякий
защитник может увлечься, может произнести сорвавшиеся с
языка слова, да будет мне позволено употребить вульгарное,
но меткое выражение: может сбрехнуть. Всякий председатель обязан останавливать злоупотребления словом стороны. Если председатель не исполнил своего долга – взыщите с
председателя, но зачем кассировать приговор? Кончая разбор
первого разряда кассационных мотивов, я утверждаю, что все
эти мотивы основаны не на законе, а на кассационной практике, которая в совокупности своих решений действительно
выражает об институте присяжных такое представление, что
присяжные являются сборищем людей весьма простых и ограниченных, крайне близоруких и слепых, которые ежеминутно
спотыкаются и падают, которыми надо руководить, которых,
как детей, нужно водить на помочах. Между тем, правительствующий сенат как будто бы не знал, что этим близоруким
присяжным дана полнота власти решать и миловать, что они
этою властью пользуются уже 18 лет и что они сильно вошли
во вкус ее. Ныне только возбуждается об этом вопрос, как будто бы впервые только московский суд предоставил миловать
подсудимых присяжным по делу Мельницких. Мне кажется,
было бы правильнее стать сразу на другую точку зрения, дать
299
им побольше доверия и поменьше власти, функцию их надлежащими пределами ограничить и внушить им, что они обязаны держаться в этих пределах. Очевидно, что при избрании
такого образа действия надлежало бы во многом, в очень многом отступиться от наслоившейся многолетней кассационной
практики.
Перехожу к другому разряду кассационных мотивов, к самому коренному вопросу о применении 754 ст. уст. угол. суд.
Говорят, во-первых, что неправильно было допущено в данном
случае разделение цельного вопроса о вине на элементарные
составные части, во-вторых, что неправильно поставлен последний вопрос о вменении, когда первым вопросом, определяющим, что сделано подсудимым, уже все разбирательство исчерпывалось. Здесь я опять обретаюсь в настоящем лабиринте,
в путанице самых противоположных, перекрещивающихся
кассационных решений. Нити руководящей нет, да и едва ли
она может быть найдена; одним буквальным истолкованием
текста закона едва ли можно чего-нибудь достигнуть. Но да
разрешено мне будет заметить, что насколько я позволял себе
нападать на кассационную практику сената по первому разряду кассационных мотивов, настолько я буду стоять за нее по
второму разряду кассационных мотивов и постараюсь доказать, что корень недоумений не в практике сената, а в самом
законе, в неудачном построении 754 статьи.
У нас привыкли твердить, что закон свят, а исполнять его
не умеют. Иногда оказывается, что такой взгляд не верен. Если
сравнить наш институт присяжных с другими современными
законодательствами Западной Европы, где также действует
этот суд, то окажется, что постановление, соответствующее
этой статье, не существует и не может существовать ни в одном из современных законодательств; что даже в то время,
когда сочиняемы были судебные уставы, т. е. в 1864 году, она
выражала понятие, даже по тому времени отжившее и принадлежащее целиком области прошлого. Я позволю себе простое
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]