Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 3
.pdf
Дело Нотовича
18 января 1889 г. прокурору С.-Петербургского окружного суда была подана жалоба правления С.-Петербургско-Тульского поземельного банка на то, что кандидат прав Нотович в
№ 354 редактируемой и издаваемой им газеты «Новости» от
23 декабря 1888 г. напечатал статью под рубрикой «О чем говорят», заключающую в себе оскорбительные отзывы и клевету на правление С.-Петербургско-Тульского поземельного
банка. В статье говорилось: «это та же история, что случилась
с пресловутым Саратовским банком, С.-Петербургско-Тульский банк и его операции то же самое, что Саратовский банк
и его операции. Вся разница заключается в том, что Саратовскому банку не удалось развить свои действия и прикрыть неизбежные прорехи – мнимые прибыли и недочеты первых годов своего существования, а С.-Петербургско-Тульский банк
более или менее успешно перепрыгивал до сих пор через эти
трещины и ухабы. Разница, если угодно, заключается еще и в
том, что заправилы Саратовского банка побывали на скамье
подсудимых, а С.-Петербургско-Тульские правители, при посредстве подобных же отчетов и при однородном образе действий, получают благодарность от «большинства» общих собраний акционеров и отчисляют в свою пользу более или менее
кругленькие прибыли. 3 июля в той же газете за 1889 год № 6
помещено категорическое подтверждение вышеприведенной клеветы, а в № 13 в статье «О С.-Петербургско-Тульском
банке» заявляется: а) если бы к правлению С.-ПетербургскоТульского банка была приложена та же самая мерка, под которую было подведено правление Саратовского банка, то наши
уголовные летописи обогатились бы еще одним «громким
процессом». Для уголовных обвинений в делах С.-Петербургско-Тульского банка имеется точно такой же материал, какой
подарило нам тянувшееся пять лет предварительное следствие
о Саратовском банке. Фальшивые отчеты, дутые цифры, выда-
261
ча небывалых дивидендов, искусственно составленные общие
собрания – все тут налицо. Ясно, следовательно, что мы были
правы, говоря, что Саратовский банк судили за неудачу, за
крах, за то, что он успел развить свои операции и при помощи
их прикрыть прошлые грехи и «уголовные материалы», когда
уголовные громы разразились над головами людей, виновных
в том самом, что творится в С.-Петербургско-Тульском банке».
Находя, что приведенные места анонимных статей газеты «Новости» заключают в себе оскорбительные отзывы, Правление
банка просило возбудить уголовное преследование против редактора – издателя газеты «Новости», кандидата прав Иосифа
Нотовича.
Примирения между сторонами не последовало, и дело
поступило в С.-Петербургский окружной суд, который 23 и
24 марта 1890 г. признал подсудимого Нотовича виновным и
приговорил его к тюремному заключению сроком на 4 месяца.
На этот приговор были принесены в С.-Петербургскую
судебную палату апелляционные отзывы, в том числе защитником подсудимого Спасовичем.
Разбор дела происходил в уголовном департаменте С.-Петербургской судебной палаты 7 ноября 1890 г.
* * *
Прежде всего я должен считаться с приговором окружного суда, который остается в силе, пока палата его не отменит. Во-вторых, я полагаю, я должен опровергнуть апелляцию
противной стороны, направленную к увеличению наказания
и подлежащую рассмотрению, хотя бы никто и не явился ее
поддерживать. Наконец, имеется еще объяснение, весьма пространное, обвинителей на мою апелляционную жалобу, которое палата, как она объявила, будет иметь в виду.
Начну с апелляции моих противников, которая странна
и неудобопонятна. Нотович судится за оскорбление чести, а
ему даже неизвестно, чьей именно чести – правления или отдельных ее членов. Честь эту он якобы оскорбил не заявлени-
262
ем, а только сравнением и суждением. Допустим, что он сделал
даже клеветническое заявление. Во всяком случае, он не касался того, что всего больнее и что особенно тяжело для сердца
человеческого, его домашней жизни, его семейных отношений,
обнаружение которых наносит иногда столь же тяжкую рану,
как и та, которая происходит от клеветы. Как бы то ни было,
он строго осужден. Я затрудняюсь даже приискать сравнение этому приговору в других, мне известных. Четыре месяца
тюрьмы и добавочное денежное наказание, по крайней мере, в
2000 руб. на напечатание приговора, обвиняющего его, в 21 газете. С языческой точки зрения месть – нектар богов. Казалось
бы, и этому наслаждению есть мера и предел; оказывается, что
нет. Подана апелляция, в которой апелляторы дошли до геркулесовых, в своем роде, столбов, в которой они говорят: закон
ошибся в определении максимума наказания, обещанное законом содействие оклеветанному будет неосуществимою фикцией, если г. Нотович не будет посажен по крайней мере на 8 месяцев в тюрьму! Велик перечень прегрешений г. Нотовича; тут
всякое лыко идет в строку: и то, что он кандидат прав, и то, что
он журналист, что он не покаялся, в особенности же, то, что,
не довольствуясь принесением апелляции в судебную палату,
он обратился к другому суду – к суду общества, жаловался на
пристрастие суда первой инстанции и обличал в прессе нарушения судом и форм и обрядов судопроизводства, и уголовных законов. Обыкновенно полагают, что то, что происходило
после произнесения приговора первой инстанции, не подлежит рассмотрению второй. В апелляции можно жаловаться
только на то, что содержится в приговоре, а рассмотрение дела
во второй инстанции определяется пределами апелляции. Все,
что вне приговора и апелляции, конечно, есть обстоятельство
побочное. Я не причастен к тому, что печаталось г. Нотовичем
после приговора, и не могу его ни хвалить, ни порицать. Чтобы
судить о том, надобно быть в положении человека, на которого
неожиданно свалилась беда за то, что он совершал по своему
263
убеждению, в пределах закона и при отправлении своей профессиональной функции, т. е. обсуждении общественной деятельности известного учреждения, подлежащей суду общественного мнения. Я спрашиваю: каким законным основанием
руководствуются противники, требуя усиленного взыскания
по 1535 статье за поругание суда? Где их полномочия на то,
чтобы вступаться и охранять судебную власть? Суду, а не кому
иному подобает за честь суда вступаться – время на это есть. С
г. Нотовича за его дерзновение, может быть, и будет взыскано,
а может быть и не будет, потому что наша магистратура удивительно невзыскательна и великодушна, что составляет ее честь
и славу. Возьмите всю деятельность суда, правительствующего
сената как кассационной инстанции: бывали нападения весьма сильные, весьма резкие, например книжка Карабегова, но
было ли возбуждено сенатом хотя бы одно преследование за
оскорбление его чести. Другие суды следуют примеру сената,
что и понятно. Господа судьи! Вы стоите выше всех страстей
и суждений человеческих, вы не гоняетесь за популярностью;
никакие отзывы не должны и не могут оказать на вас влияния, – точно так же и те инсинуации, которые приводятся в
объяснении на апелляцию г. Нотовича, а равно даваемые вам
советы, чтобы вы наказали г. Нотовича построже и дали тем
спасительный урок всей печати, покушающейся на независимость вашей судебной власти.
Возвращаюсь еще раз к наказанию, назначенному по требованию апеллятора, а именно к опубликованию приговора в
21 газете. Во-первых, в этом наказании смешана деятельность
лиц, честь которых оскорблена, по мнению окружного суда, с
деятельностью правления как коллегии. Во-вторых, в уложении о наказаниях проведено везде начало суда и наказания, по
месту совершения преступления, следовательно, местные газеты, подразумеваемые ст. 1536 Ул., – это газеты той местности,
где напечатаны статьи, признанные клеветою, т. е. газеты петербургские. В-третьих, я указывал в апелляции на то, что, по
264
точному смыслу теперешней 1536 ст. Ул., воспроизводящей ст.
2017 изд. 1845 года, полагалось публиковать приговор о клевете в газетах официальных столичных и местных. Мне возражает г. Масловский в объяснении на мою апелляцию, что в момент издания уложения в 1845 году в России не было частных
газет, а были только официальные «Ведомости», столичные и
губернские. Это не совсем правда, потому что независимо от
академических С.-Петербургских ведомостей и университетских Московских, сдаваемых в аренду частным лицам, были
еще при Пушкине булгаринская «Северная пчела» и другие.
Мои жалобы на приговор я должен подразделить: жалобы
на процессуальные нарушения закона и жалобы на определение преступления по его существу.
Что касается формальных нарушений закона со стороны
обрядов судопроизводства, то я постараюсь сократить мои
требования до последней возможности. Я жаловался, что не
было на суде прочитано показание умершего тайного советника О.И. Квиста, потому что он мог бы быть по этому делу частным обвинителем Нотовича. 709 ст. у. у. с. не допускает в свидетели лицо, которое в то же время, по тому же делу, исправляет
обязанность прокурора, либо защитника, либо поверенного
гражданского истца, либо поверенного частного обвинителя.
Но закон не говорит вовсе о несовместительстве роли свидетеля с обязанностью частного обвинителя или гражданского
истца. Здесь же, в этом здании, по делу Овсянникова гражданский истец Кокорев и допрашивался как свидетель, и обвинял
как гражданский истец. Всех господ частных обвинителей я бы
мог потребовать как свидетелей и допросить их; следовательно, я мог потребовать и прочтения показаний Квиста, о чем я
и ходатайствовал в апелляции. Ныне я считаю чтение это излишним и от моего требования отказываюсь.
Второй формальный мотив моей апелляции, заключающийся в том, что жалоба Костомарова не побывала у мирового судьи, отпадает сам собою, так как палата признала, что
265
жалобщиком являются не обиженные обвинители, порознь
взятые, а только правление как одно лицо.
Третье нарушение – процессуальное, заключающееся в
том, что мои противники не имели права являться на суд от
себя лично, а только от имени принесшего жалобу правления,
– уже палатою рассмотрено и в благоприятном для меня смысле разрешено особым определением.
Таким образом, теперь поле очищено для разбора дела по
существу. Я ощущаю то волнение, которое бывает присуще
человеку, бросающемуся в весьма большие воды, чтобы переплыть их, не истощая ни сил своих, ни вашего терпения, чтобы не заслужить от вас упрека в многословии, часто делаемого
моим товарищам по профессии. Уверяю вас, господа судьи,
по продолжительному опыту, что многословие нашей братии
проистекает главным образом от скрупулезности их, от боязни ответственности, чтобы чего-нибудь не пропустить, чтобы
не оставить ни одного сучка, ни одной зацепочки противника
без ответа. Я этой боязни и этого малодушия иметь не буду
потому, что, на мой взгляд, дело с г. Нотовичем находится в
той стадии, когда оно почти переварено и превращено в тот
элемент, который имеет превратиться в кровь, или, лучше сказать, оно представляет из себя жизненосную протоплазму, из
которой имеет родиться ваш, господа судьи, приговор. Факты
не только проанализированы, но и сгруппированы, о них нет
уже почти спора, спор не о них, а о квалификации их, о подведении их под ту или другую логическую категорию. Теперь
эту жидкость, полупрозрачную, несколько мутную, следует
пропустить через последний фильтр, через 1535 ст., определяющую состав преступления – клеветы. Пройдет вся жидкость
через этот фильтр, без остатка, тогда дело кончено, клеветы
нет, – г. Нотович невиновен. Если же останутся на дне фильтра
твердые осадки, нерастворенные камешки или деревяшки, то
это будет клевета. Работу мою при этом окончательном профильтрировании жидкого, но еще мутного состава я поведу по
266
пунктам, по составным частям разбираемого преступления,
и прежде всего я задаюсь вопросом о веществе, содержащем
в себе признаки преступления, о том, что называется технически corpus delicti: в каких печатных данных надобно искать
клеветы для изобличения в ней г. Нотовича? Когда 18 января
1889 г. подавалась жалоба на г. Нотовича, существовали только
три инкримируемые статьи «Новостей» – от 23 декабря 1888 г.,
3 января и 16 января 1889 г., которые составляли в этот момент весь corpus delicti. Когда дело началось, г. Нотович не переставал спорить с моим противником печатно. Таких статей
явилось еще одиннадцать, итого всех 14; все они перечислены
и в приговоре окружного суда, что и дало повод моим противникам утверждать, что настоящая клевета есть преступление
длящееся, вследствие непрестанных его повторений до приговора и после приговора, до последней минуты. Я возражаю
против такого вывода. Клевета заключается в распространении в обществе выдуманных, позорящих человека сведений о
небывалых деяниях. В статьях, последовавших за тремя главными, никаких новых фактов г. Нотович не приводит, а только
подтверждает, что в первых трех он высказал сущую правду.
Последующие статьи обнаруживают только намерение Нотовича воспользоваться правом, несомненно ему принадлежащим, доказывать истину. Это право входит в состав общего
права подсудимого защищаться чем угодно и как угодно, не
будучи ничем стесняемым в этой защите. В старинных инквизиционных процедурах, в том числе и в нашем дореформенном
процессе подсудимый, сверх наказаний за преступление или
даже при оправдании по обвинению за это преступление, мог
быть наказан самостоятельно за разноречивые или ложные на
суде показания. Теперь иначе: свидетель привлекается за свои
ложные показания на суде, но подсудимый – никогда, кайся
ли он или запирайся. Только при этом условии защита вполне
свободна. Итак, относительно г. Нотовича следует разобрать,
прибавил ли он что-нибудь к деяниям, уже приписанным об-
267
винителям, в 11 последующих полемических о них статьях или
не прибавил? Если он прибавил, то эта прибавка может быть
преследуема самостоятельно. Если не прибавил, то эти статьи
не суть продолжаемая клевета. Впрочем, весь этот вопрос о
материальном объеме вещества, вмещающего в себя преступление, имеет весьма малое значение в настоящем деле, потому
что все последующие полемические статьи повторяют только
положения, высказанные в трех первых статьях.
Перехожу ко второму пункту разбора, к форме приписываемой г. Нотовичу клеветы, к вопросу о том, возможна ли
клевета в такой именно форме. Эта форма – сравнение, сопоставление двух близких по своему прошлому банков. Нотович
приговорен судом главным образом только за то, что утверждал, якобы в делах Тульского банка заключается такой же уголовный материал, какой имелся в делах Саратовско-Симбирского банка, уже преданного за свои преступления уголовному
суду. Окружной суд отлично понимал, что подсудимый вправе
доказывать истину всего того, что он вменял в вину обвинителю, но суд поставил это право защиты в такие невозможные
условия, при которых обвиняемый не мог бы, вероятно, никогда им воспользоваться. Суд рассудил таким образом: раз
вы утверждаете, что материал в этих двух банках тождественный, значит – все преступления, которые были совершены в
Саратовско-Симбирском банке, должны быть вами доказаны
и по Тульскому; если же хоть одно из имеющихся в Саратовско-Симбирском не будет доказано по отношению к С.-Петербургско-Тульскому, то Нотович будет виновен в клевете. Что
таким образом ставился вопрос насчет полного тождества
обоих банков – не подлежит сомнению. В приговоре окружного суда упомянуты мошенничества, между тем как Нотович
ни слова не поместил, ни малейшего намека на мошенничество не сделал. Оно поставлено на его счет только потому, что
оно содержится в обвинительном акте по Саратовско-Симбирскому банку. В приговоре окружного суда сказано: Ното-
268
вич знал, что в Саратовско-Симбирском банке были хищения
денег, а между тем он на хищения в Тульском и не указывал;
всем было известно, что в Саратовско-Симбирском банке помещались отчеты о несуществующих уже капиталах, а ничего подобного не могло быть в Тульском банке. По поводу слов
«всем известно» я бы желал знать: откуда, что и кому известно
о хищениях, совершенных в Саратовско-Симбирском банке?
Не могу я просить окружной суд, чтобы он меня научил. Но
вот что мне достоверно известно: Саратовско-Симбирский
банк был предан суду 15 января 1887 г., затем он судился в Саратове, и все члены его правления были оправданы. На этот
приговор был принесен кассационный протест, и дело разбиралось в уголовном кассационном департаменте 1 декабря
1887 г., правительствующий сенат отменил и решение суда, и
приговор присяжных, после чего дело вторично не судилось.
Оно назначено к слушанию в Московском окружном суде на
3-е будущего декабря. Будет ли повторен оправдательный приговор, или подсудимые будут обвинены – это вопрос недалекого будущего, о котором нельзя еще ничего сказать положительно. Но если бы Саратовско-Симбирский банк и был уже в
настоящее время окончательно осужден и было признано, что
он достиг полного разложения, то и в таком случае, я полагаю,
требование доказать, что все дурное, что было в одном банке,
было совершено и в другом, совсем неосновательно и неуместно. Вся наша познавательная способность, весь наш аналитический ум проявляются только в сравнениях; мы ежеминутно
сопоставляем самые разнородные и по виду даже непохожие
предметы и открываем в них черты сходства или несходства.
Мы их сопоставляем или противопоставляем по этим, открытым нами признакам. Прямого сходства или так называемого
тождества нет в действительности: две капли одной и той же
воды, две песчинки в одной и той же куче песку не тождественны. Запретить человеку сравнивать предметы, сравнивать
действия людей, банков или иных учреждений – значит огра-
269
ничивать или, так сказать, оскоплять разум человеческий, налагать запрет на всякое исследование. Если вопрос об уголовном тождестве обоих банков будет отвергнут, то вместе с тем
будет разрешен и третий пункт моего разбора, т. е. вопросы
о полной или неполной доказанности тех признаков, которые
были выставлены в «Новостях» как черты сходства между обоими банками.
Окружной суд держался того начала, что если указано,
положим, десять признаков сходства и из них подтвердилось
семь – восемь, а без подтверждения остались два или три, то
подсудимый признан будет все-таки клеветником и как таковой будет наказан. Чтобы установить полную несостоятельность такого взгляда, я позволяю себе преподнести палате не
решение, а приговор уголовного кассационного департамента, постановленный им в качестве апелляционной инстанции
по делу Куликова 20 февраля 1890 г. Конечно, этот приговор
– не решение; только решения публикуются для руководства
судам при однообразном применении законов. Но я полагаю,
что никто не станет оспаривать высокой авторитетности приговоров сената. Крестьянин Куликов был бухгалтером в Новоузенской земской управе; он донес губернатору и сообщил
прокурору о совершившихся в управе злоупотреблениях, да и
напечатал статейку в «Саратовском Листке» 1887 года, № 182,
в которой содержались следующие слова: «Все сделанное
мною заявление (губернатору) подтвердилось и с поразительной ясностью обнаружено систематическое хищение земских
денег». При следствии по обвинению Куликова далеко не все
обвинения подтвердились выдержками из печатных журналов земских собраний и удостоверениями волостных правлений. Саратовская палата осудила Куликова, он апеллировал
в сенат, и сенат его оправдал по следующим соображениям:
«одно наименование действий членов земской управы систематическим хищением земских денег, хотя и есть выражение
неуместное, но еще не служит для применения к Куликову
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]