Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 3
.pdf
После того и появление ночью между спящими мужчинами вы
должны бы признать за явление естественное.
Итак, Нина сказала: «Я скоро приду», не сказав, куда идет,
но само взятие свечки в подсвечнике указывает, что она не
очень скоро придет, или, что скорость, по крайней мере, есть
понятие относительное. Подсвечник нужен был, чтобы поставить его у лестницы, где его и увидела мать, а ушла она на террасу, перед открытым окном матери, и оттуда на спуск купаться, по изведанной утром тропинке. Не брала ни простыни, ни
губки, ни полотенец, потому что она была в чужом доме, без
всяких принадлежностей туалета и даже без белья, которого
у нее свежего, может быть, и вовсе не было, так как оно было
отдано в стирку. Но если бы оно и было в комоде, она, может
быть, и не взяла бы его, чтобы не беспокоить мать. Не сказав
матери, куда она идет, она исполнила еще поутру задуманное
со свойственной ей решимостью и, поставив подсвечник в коридор, у выхода или лесенки на террасу, пришла на террасу;
засады здесь никому нельзя было устроить, потому что малейший крик услышала бы мать и высунулась бы в открытое
окошко. По своему обычаю, она предполагала выкупаться в
белье, после чего, сбросив его, надеть на босую ногу сапожки,
на тело – черное платье и кофту. В то время, когда она сходила на террасу, возвращался с противоположной стороны через
сторожку Мгеладзе, в это же самое время Д. Чхотуа и звал к
себе Коридзе помочь ему раздеться.
Легкой поступью, светлой лунной ночью, Н. Андреевская спустилась по тропинке, разделась и, не зная местности,
не умея плавать, попала тотчас в яму, глубиной в 5 аршинов, у
площадки налево, яму, которую исследовал потом Кадурин.
Она потеряла почву под собой, захлебнулась, не испустив
крика, потеряла сознание, получила нервный удар, к которому ее располагало полнокровие, и вода со свойственной Куре
быстротой унесла ее, не замеченную паромщиками, вдаль за
Тифлис и до Караяза. Между тем наступает десять часов, мать
81
беспокоится, выходит в коридор, видит подсвечник. По коридору раздались шаги; то был возвращавшийся от Д. Чхотуа Зураб, вероятно, с платьем; на зов он по обычаю сказал «сейчас»,
да и не пришел сейчас, пока опять не вызвала его своим криком В. Андреевская; тогда он пришел подпоясанный, в архалуке и босой; вероятно, босиком он ходил раздевать и Д. Чхотуа.
С Зурабом Коридзе В. Андреевская пошла поднимать на ноги
всех домашних, всунула ему в руки подсвечник и втолкнула
его будить Н. Чхотуа. Сама же она кричала: «Нинуца» и заставила Д. Чхотуа высунуться из окна. Николай Чхотуа смотрел
спокойнее, но Д. Чхотуа весь дрожал, пораженный неожиданным известием. Остальное известно. Явились знакомые и незнакомые, в их числе и Цинамзгваров; тотчас же, в час ночи,
возбудилось подозрение в убийстве; в два часа прислуга была
арестована; все глаза были устремлены на братьев Чхотуа, что
бы они ни делали, стояли или сидели, краснели от внутреннего
волнения или бледнели под устремленными на них взорами.
Д. Чхотуа ставят в вину и то, что он на реке, близ парома, вглядывался пристально в камень, наблюдая, не плывущий ли это
предмет; и то, что он взволнованный происшествием омочил
руки, а может быть, вспрыснул холодной воды на горячую голову и лицо; и то, что он не позволял трогать платье на берегу,
пока не придет полиция; и то, что он говорил «мы погибли»;
и то, что, когда внезапно пало подозрение на домашних, и эти
люди, которых он знал как невинных, будучи неожиданно
арестованы, смущались, он внезапно одобрил одного из них
спокойным словом: «Не бойся, не погибнешь, невинных людей
не губят»; и то, что, когда в последующие дни его, оставленного пока на свободе, пронизывали пытливые взгляды публики,
его лицо осунулось и губы нервно дрожали, – но ведь в таком
положении в одну неделю можно поседеть!
Таким образом, из точного, обстоятельного рассмотрения дела Н. Андреевской вытекает, что ничего нет в нем
темного, загадочного, таинственного, что только болезнен-
82
ное воображение могло искать за естественным ходом событий каких-то адских, страшных, ужасающих причин. Действительность оказывается без всякой поэзии: она суха и
прозаична.
Положим, был человек молодой, исполненный будущности, слетел со второго этажа и убился насмерть; невинное дитя
убито было ударом грома на поле; красивая девица, купаясь,
утонула, – как жаль, скажет всякий по врожденному человеку
чувству симпатии, чувству человеколюбия. Иные, ближе знавшие утопленницу, потоскуют, растрогаются и заплачут... Но
затем, какая же вытекает из этих событий драма, какая мораль,
где чья-либо вина? Разве вина утопленницы, заключающаяся в
неосторожности.
Но если бы после всего предпосланного мной разбора
дела вы остановились окончательно, господа судьи, на таком
отрицательном, нигилистическом заключении, то вы бы сильно ошиблись. Заключение, что в деле ничего поучительного и
драматического нет, вытекает только из тех фактов, которые я
до сих пор подобрал, сопоставил и разобрал. Я же не все факты вам представил и доложил, есть еще целый непочатый угол
фактов, совершенно особых, совершенно своеобразных, которые хотя и попадались, но не достаточным образом взвешены и оценены, а между тем они и дают делу особенное, яркое,
так сказать, электрическое освещение. Ввиду этих фактов все
заключение подлежит изменению; есть в деле мораль, но она
иного рода, есть и потрясающая драма, но не там, где ее ожидали. Драматично то, что при всей простоте дела уже осуждены
некоторые, люди ничем не уличенные, что двое из них отправились от недостатка воздуха, от лишения столь дорогой для
них, как вода, хотя они и горцы, свободы, на тот свет, что и
тех, которые остались, жизнь надломлена, что несмотря на всю
глубину моего убеждения и ту опытность, которую я в течение
многих лет приобрел, я сомневаюсь, успел ли я моими словами
и доводами разбить гранит предрассудков и предубеждений,
83
который стоит предо мной стеной.
Трагично в деле то, что оно возникло и разбиралось на
почве мало способной, мало удобств представляющей для
спокойного, бесстрастного исторического исследования истины, почве, на которой рядом с историческим исследованием,
в уровень с ним, а иногда и перерастая его, слагается быль;
вместо точного предания – поэтическая легенда, где ползучие
ветви сказки совсем закроют дуб, вокруг которого они образовались. Вам всем известны страны благословенные в теплом
климате густого чернозема, земля тучная, благодатная, плодоносная, но дайте ей залежаться или засейте вновь, потому,
что раз вы не будете ее полоть, раз вы не будете ее истощать,
пойдут бурьян, дикая ромашка и всякая другая гадость, и они
заглушат хлеб; никуда не годных растений получится бездна, а
зерна хлебного ни-ни.
В художественном отношении эти зеленые волны высыпавшей ромашки и этот разросшийся бурьян – красивее хлеба,
но в хозяйственном – они злейшие враги.
Я полагаю, что такое же отношение, как между бурьяном
и агрономией, существует между практической жизнью вообще и легендой, поэзией, вымыслом, а в особенности между судом и легендой. Суд легенды не выносит, потому что двух господ он не имеет и служит только одной сухой, простой, иногда
вовсе непоэтической, зато бессмертной истине. Когда в дело
судебное проникает контрабандой элемент вымысла, сказки,
поэзии, то он худшие сочиняет шутки, более плохие оказывает услуги, нежели ведьмы Макбету в шекспировской драме. Элемент этот надо преследовать, искоренять. Нет средств,
которых бы не следовало употреблять, чтобы избавиться от
заразы. Я думаю, что все согласны на счет вреда страшного,
происходящего от этих паразитов, от этих башибузуков, залезающих в покои мышления и мешающих правильности исследования.
Но меня могут спросить, чем же я докажу, что в настоя-
84
щем деле заметен элемент фантастический, что легенда затесалась в судебные протоколы, что красная нитка сказки примешалась к белой ткани точного исследования? Нет ничего легче,
как доказать этот несомненный факт: стоит только сослаться,
с одной стороны, на приговор окружного суда, с другой – на
апелляционный протест товарища прокурора Холодовского.
Оба документа главным образом возятся с этим фантастическим элементом, но ни один из них не справился как следует.
Обратите внимание на те характерные в этих документах места, на которые я вам укажу далее.
Я вам напомню часть приговора окружного суда, которая
относится к оценке показаний и образа действий агентов правительства и свидетелей Лоладзе, Беллика, Маркарова, а также арестантов Мусы-Измаил-оглы и Церетели, относительно
подсудимых Коридзе и Мгеладзе. Я позволю себе рассказать
вкратце факты из дела. С 22 июля по 23 ноября опрашивали
всю прислугу, следовательно, Коридзе, Мгеладзе и Габисония,
и посадили в секрете как предполагаемых убийц. Представьте себе положение этих людей, ничего не смыслящих в общественных и в особенности в русских порядках. Нам, понимающим их смысл и ход, не всегда легко остеречься, чтобы эти
шестерни и колеса нас не раздавили, а что же им, которым
эти учреждения представляются как роковые силы, как приближающаяся смерть от пожара, наводнения – не рассуждать,
а спасаться. Люди малые, сидевшие больше в кухне и ничего
не знающие, они смекнули, что травля имеет предметом более крупного зверя, а не их мелкотравчатых, что сила большая
против Чхотуа. Они усомнились, сдобровать ли ему, а потому по политике, свойственной людям маленьким и темным, и
приняли свои меры выйти из потока улик. Виноват или не виноват Чхотуа, это их не занимало. Его преследуют, бог его знает, может быть, и виноват, да мы-то не виноваты. Крепились,
крепились долго, да и пошли потом сами же на доносы. Доносы имели целью выгораживание самих себя. Они показали,
85
сперва Коридзе, потом Мгеладзе: «Мы видели, как Чхотуа распоряжался убийством, вместе с неведомыми, чужими людьми,
мы были с кинжалами и револьверами, но и убийцы тоже».
Объяснение глупое: Чхотуа не мог решиться, не заручившись
содействием домашних, а если он имел их на своей стороне, то
ему незачем было приводить чужих людей. Один только Габисония был, как скала, крепок, но и на того пошли показания не
совсем-то надежных свидетелей, тюремных сидельцев, людей,
что называется прожженных, осужденных, лишенных прав
состояния, которые из услужливости начальству приняли на
себя несомненно неприличную, неопрятную роль лазутчиков.
Таковы показания Церетели и татарчонка Мурада-Али-оглы
и Мусы-Измаил-оглы. Эти лазутчики писали и говорили, что
при них Габисония сознался, что он был свидетелем убийства
Н. Андреевской, с мельчайшими подробностями обрисовали
даже и экономическую сторону дела, то есть сколько каждому
из своих клевретов-убийц дал серебреников Д. Чхотуа. Габисония молчал, однако, твердо, как камень. Из доносивших на
него лазутчиков в момент судебного следствия Церетели оказался больным в военном госпитале, Али-оглы – сосланным
уже; доставлен один Муса, но показание его вместо того, чтобы
окончательно уличить Габисония, явилось на суде совершенным откровением, лучом света, озарившим целую подготовительную стряпню в деле, целый ряд странных, я смело скажу,
преступных маневров, подготовляющих показания, прежде
чем таковые показания облеклись в юридическую форму протоколов судебного следствия.
Муса – татарин, хотя и каторжник, но под присягой, которую мусульмане вообще сильно уважают, объявил, что осужденный и свыше всякого описания несчастный, он поступил в
сыщики к полицейскому офицеру Ваалу Лоладзе, который обещал выхлопотать ему свободу, дать 2 тысячи рублей, а самому
получить чин, если откроются убийцы Н. Андреевской. Муса
пролежал пятнадцать дней в госпитале с другими, точно так же
86
посторонними, выпытывающими, вымучивающими у Габисония его сознание. Он приставал к Габисония целых четыре дня.
Для добытия истины употреблялось и вино. При докторе Маркарове Лоладзе вынул из собственного кошелька 60 копеек на
спаивание, но оно не удалось. Тогда приступлено было к простому сочинению показания Габисония. Муса боялся присяги,
его уверили, что он присягать не будет. Лоладзе учил Мусу, что
показывать, и Муса повторял за ним те же слова, затем был
род домашнего экзамена при старшем полицмейстере Беллике. Наконец, показание, сочиненное и лживое, было облечено
в форму следственного протокола. Впоследствии Муса хотел
взять назад свое показание, но он удержан был следователем
с проседью, который ему посоветовал держаться старого, а то
ему будет жестокое наказание.
Каторжнику можно было не верить, но вот в чем особенность его показания: оно находит множество неожиданных
подтверждений с той стороны, с которой их трудно было ожидать, а именно от доктора Маркарова и старшего полицмейстера Беллика, после которых нам остается только последовать
примеру окружного суда и признать все то правдой, что говорил Муса. Оба они наивно и без того, чтобы совесть их мучила,
участвовали с Лоладзе в предварительной обработке подсудимых и выпытывании от них сознания, не подозревая ничего в
том дурного, думая, что делают доброе дело и способствуют
правосудию.
Доктор Маркаров не сознается, что он мучил голодом Габисония, чтобы вымучить сознание, как то прямо удостоверяет Мурад-Али-оглы, но сознается, что он, доктор, не в видах
лечения; а в видах наказания за непослушание посадил этого Лазаря, на котором, как видите, только кожа да кости, на
полпорции, то есть все-таки морил голодом. Этот же доктор
Маркаров открыл ту знаменитую царапину на груди, которая
как рана уже не признана, но превращена в улику, вышла даже
как улика в решении суда. Этот же доктор Маркаров помогал
87
Лоладзе не выписывать, как сам говорит, из лазарета Мусу и
Мурада и обязательно командировал своего солдата в кабак за
вином, чтобы напоить, да напоить Габисония, и в пьяном виде
заставить его сознаться. К довершению красивой картины прибавлю, что есть в деле вещественное доказательство, а именно
письмо ищейки Церетели к доктору Маркарову: «Мой милостивый барин, который приказал написать относительно дела,
как расскажет Габисония»... Это письмо обнаруживает, что,
подобно Цинамзгварову, он счел совместимыми обязанности
доктора с ролью добровольца-разыщика, несчастный человек,
а не доктор! К чести русской медицины, я надеюсь, что мало
найдется людей, которые решились бы на такое явное забвение
обязанностей своего звания и искусства. Полковник Беллик,
старший полицмейстер, одобрительно отзываясь, а также наивно рассказывая, как его субалтерн-агент Лоладзе выдает себя за
ходатая по частным делам, за друга и помощника, подосланного к подсудимым их родственниками, – следовательно, совершая акт возмутительного обмана и измены, – сам производил
нравственное давление на подсудимых, обещая им освобождение из одиночного заключения и помещение в общей камере,
если они сознаются, то есть склонял тенденциозно к заранее
по содержанию определенному показанию оказанием выгоды,
вероятно, бывших в его власти, хотя по бумагам и по закону
они числились тогда за судебным следователем. Превышение
власти, обработка предварительная, соединенная с фальсификацией свидетельских показаний, пытка, подстрекательство
ко лжи, – все уголовные красоты, собранные в один букет, совмещаются в картине, которую имел перед собой окружной суд.
Суд не остановился на богатой находке, никто не предан суду,
не возбуждено преследования против Лоладзе, благоразумно
не явившегося. Спасибо ему и за то, что он произвел известного рода ампутацию, выбросив за борт несколько, очевидно,
фальшивых доказательств из тех, которые были подобраны
самим обвинением, что он устранил все показания, имеющие
88
предметом усиливать вину, устранил добытое сознание Габисония; все это понятно, это само собой следовало из обстоятельств судебного следствия, с этим согласен и прокурор, который не отрицает, что Лоладзе допустил некоторые действия,
неправильные и не дозволенные законом. Но суд вместе с тем
выкинул как недостоверные полупризнания и другого подсудимого – Мгеладзе, а следовательно, и третьего – Коридзе, так
как, если он промолчал о Коридзе, то только потому, что Коридзе был жив и что всякое суждение о недостаточности его
признания было бы преждевременно до явки Коридзе на суд и
либо утверждения, либо отрицания следственных показаний.
Суд заключил, что если Лоладзе вымучил показание у Габисония неудачно, то те же способы он должен был употреблять и
в отношении Мгеладзе и Коридзе, то есть спаивание водкой,
обещание выгод, принятие на себя не принадлежащего ему
звания, одним словом, насилие и обман. Из сего суд заключил,
что сознание, выманенное у Мгеладзе, а следовательно, и у Коридзе, вопреки закону, посредством ухищрений и обещаний
выгод, драгоценных для содержащегося в одиночном заключении, не могло внушить ни малейшего доверия. Одним словом,
суд поступил как тот, кому придется подавать на стол гнилое
яблоко, с темно-бурым пятном: сначала он вырезает пятно, а
потом подает белый остаток. Вот из-за этого гнилого пятна и
завязался спор между прокуратурой и судом; это составляет
главную тему апелляционного протеста. Товарищ прокурора
употребляет следующий прием: поддельно сочиненное доказательство он называет нерегулярным, не совсем правильным и
заключает: если неправильно отобранные при незаконном, например, обыске или выемке вещественные доказательства не
пропадают, а все-таки употреблены для дела, то и иррегулярно
добытые показания Мгеладзе и Коридзе не должны пропадать;
им нельзя верить, когда они выгораживают себя, но им надо
верить, когда они обвиняют других, например, Д. Чхотуа. Я
полагаю, что такой взгляд весьма выгоден для обвинения, как
89
средство захватить в расставленные тенета возможно большее
число людей за один раз, и виноватых, которым не верят, и
оговариваемых виноватыми, на которых эти последние сваливают свои грехи. Но, чтобы способ этот был законный, правильный и согласный с истиной, в том да позволено мне будет
усомниться на основании нижеследующих соображений.
Понятия, правильно и неправильно, с одной стороны, и
подложно или неподложно, – с другой, принадлежат к совсем
различным категориям мышления. Фальшивая бумажка нельзя
сказать, что неправильна, потому что на ней не соблюдены все
те знаки, которые неподдельны, а потому, что она фальшивая,
то есть обманным образом фабрикуется частными лицами. Так
точно и показания, сфабрикованные Лоладзе, не неправильны,
а подложны; они могут служить вещественным доказательством, но только против него; по обвинению его по ст. ст. 237
и 942 Уложения, грозящим за подобные действия лишением
прав состояния и ссылкой в каторжные работы. Я отвергаю и
теорию товарища прокурора о вещественных доказательствах,
будто бы вещественное доказательство непременно будет доказательством, где бы и как бы оно ни было добыто. Если бы
мне, как частному лицу, предоставлено было произвести обыск
у моего противника и представить добытые, таким образом,
будто бы при этом обыске доказательства вещественные, то я
сомневаюсь, были ли бы признаны отобранные, таким образом, у него деньги и бумаги доказательством против него; за
такой обыск я бы поплатился. Равным образом, если бы следователь заведомо стал производить следствие, в котором он
непосредственно заинтересован, я полагаю, что были бы выброшены, как негодные, все представленные им топоры, ломы,
ружья и лопаты и не поверили бы кровяным знакам на платье,
потому что все эти вещи были в подличающих, нечистых руках
и могли легко подвергнуться фабрикации. Я удивляюсь тому
развязному способу оценки доказательств, по которому одно и
то же доказательство, заключающееся в показании, считается
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]