Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 3
.pdf
дыхания, а может быть, и утонула. Чтобы обличить убийство,
необходимо доказать, что ее известные люди убивали, поймать
их на самом деянии убийства, а затем, так как нет действия
без причины и злодеяния без мотива, то доискаться личных
целей убийства; необходимы доказательства не самого дела,
а преступного деяния подсудимых. Таких доказательств нет,
акт деяния покрыт совершенным мраком. Ставят улики, которые относятся либо к области приготовлений, либо к области
скрытия следов преступления, о мотивах никто и не думает;
зачем их доискиваться? Эти исследования рассматриваются,
вероятно, как роскошь. Если предшествующие мои доводы
успели хотя сколько-нибудь пошатнуть убеждение в наличности corpus delicti, то, конечно, остальной анализ действий,
приготовительных к акту, который, может быть, и не был, или
охранительных, когда преследование уже висело над головами
подозреваемых, не имеет никакого значения.
Но я должен сразиться и с этими личными уликами против каждого из подсудимых, дабы доказать, что это псевдоулики, хитроумные натяжки, что в силу предвзятой идеи каждое
лыко шло в строку, что каждый бесцельнейший предмет превращался в режущий инструмент, топор или револьвер, против подсудимых и в особенности против главного, Чхотуа, потому что об остальных мало и думали, они так и шли без счету
и числа впридачу.
Итак, разберем прежде всего личные улики против Д. Чхотуа, подразделив их на приготовительные и последовавшие за
преступлением, из которых я постараюсь потом доказать, что
только первые имели бы значение, а последние никакого.
Теперь перехожу к рассмотрению улик против Д. Чхотуа. Главной уликой являются собаки. В доме Шарвашидзе их
было пять или шесть. Они были особенно злые, кусались, не
пропускали посторонних, но своих домашних знали, и по-видимому, и Андреевские освоились с ними, по крайней мере, в
деле нет намеков, чтобы собаки беспокоили их и чтобы люди,
51
по приезде Андреевских, были озабочены униманием собак.
Прочие же входили во двор только при ком-нибудь из домашних, всего же чаще при помощи садовника Мгеладзе, который
и жил в сторожке у ворот двора. Между этими собаками самая
большая, сильная и злая была одна. Свидетель Кадурин удостоверил, что за неделю до события, следовательно, когда Андреевские только что въехали в дом, Д. Чхотуа просил яду у Кадурина, чтобы отравить собаку, так как она могла взбеситься,
но Кадурин посоветовал ему подождать. В деле есть еще более
ранние доказательства, что собак опасались. В счетах Д. Чхотуа под № 22 значится на 21 июня, что коновалу дано 2 рубля
за лечение собак. Случилось, что свое давнишнее намерение
убить собаку Д. Чхотуа привел в исполнение как раз в роковое
число 22 июля. Вечером того числа, часов в восемь, он приказал ее убить садовнику Мгеладзе, что Мгеладзе и сделал, убив
ее палкой, которая найдена 23 июля утром в кухне окровавленной с прилипшими к ней шерстянками. Но в воображении
Цинамзгварова, присутствовавшего при ее осмотре, палка эта
превратилась потом в топор, как он это показал 30 октября.
Остальные собаки присмирели, не лаяли, оно так и должно было быть после того, как изведен был подзадоривавший
их собрат. Были ли они заперты или так где-нибудь припрятались, неизвестно; очень может быть, что они не были заперты,
так как одна из них попала под ноги приехавшей в десять с половиной часов Варваре Тумановой. Отсутствие собак обратило
на себя внимание в самую ночь события и породило предположение, что собаки были заперты и заперты по приказанию
Чхотуа. Факт этот непосредственно известен только Д. Чхотуа
и Мгеладзе, но во время следствия он явился обставленным
мельчайшими подробностями. Говорили, например, о какомто опрокинутом корыте с помоями, о закладке двери сторожки поленом. Но тут представляется такая особенность, что все
показание Мгеладзе признано судом романом, совершенно
как зачумленное, как вынужденное спаиванием и подкупом.
52
Сам Мгеладзе умер. Факт запирания собак выяснился, таким
образом, из вторых источников, а именно: 1) из показаний Цинамзгварова и Беглярова, которые расспрашивали и прислугу
и Чхотуа о собаках ночью в саду, и 2) из показаний других лиц,
имевших с Д. Чхотуа разговоры о собаках впоследствии. Что
касается до Цинамзгварова и Беглярова, то их роль, которую
я разберу после, не такова, чтобы их, собственно, можно было
назвать свидетелями; они скорее были доводчики, ближайшие
деятели в созидании легенды о таинственных незнакомцах,
о фаэтонах и т. д. Но в деле еще приведен целый ряд показаний людей, которых приставили к Д. Чхотуа после того, как он
сделан был кандидатом в тюремные сидельцы, на похоронах
и после похорон. Прочтите, господа судьи, все эти показания,
и вы не найдете, чтобы в них указывалось, что Д. Чхотуа приказал запереть собак. Таковы показания Умикова, Меликова,
Ивана Месхи, Мозгварова. Они показали, что когда приставали к Чхотуа относительно запирания собак, то он отражал
эти нападки, говоря: «Ну и что же, если были заперты, их заперли, чтобы они не кусались и чтобы не мешали розыскам».
Итак, сомнительно, по приказанию ли Д. Чхотуа запер собак
Мгеладзе, а, может быть, их и вовсе не запирали. Несомненно только, что самая большая из собак была убита. Что же из
этого следует? Что Д. Чхотуа старался облегчить нешумный
доступ в сад таинственным незнакомцам? Каким? Доказано ли
существование этих незнакомцев, не легенда ли они? А так как
устраняются показания Мгеладзе и Коридзе, то кто их видел?
Господа судьи, здесь допущен, по-моему, такой антилогичный
прием: запиранием собак доказывается вход незнакомцев, а
вход незнакомцев объясняется запиранием собак, причем теряется из виду, что является уравнение с двумя неизвестными
без известных величин; теряется из виду, что запирание собак
не имеет смысла, коль скоро допускается, как это сделано в
приговоре, совместное убиение Н. Андреевской и домашними, в числе четырех человек, и незнакомцами извне, в соста-
53
ве тоже, пожалуй, четырех человек. Господа судьи, для того,
чтобы справиться с девушкой 25 лет, не надо восьми человек,
довольно двух или трех. Если в заговоре были домашние, двое
Чхотуа, Коридзе, Мгеладзе, Габисония, то убив Н. Андреевскую, они могли сдать ее через ворота незнакомцам, с тем чтобы
припрятать труп. Но в таком случае незачем убивать собак, так
как двор и ворота находились вне наблюдений В. Андреевской.
Или убийство совершили неведомые незнакомцы, то тогда не
одних собак надлежало припрятать и удалить, но и Коридзе,
и Мгеладзе, и Габисония, и я не понимаю зачем последний на
скамье подсудимых, так как достаточно было посадить одного
Д. Чхотуа. Во всяком случае улика, заключающаяся в собаках,
далекая и подлежит различным толкованиям.
Какие же другие? Штаны, мозольные кружки и галстук,
изобретенные для сочинения поддельного алиби. Или я ничего не смыслю в делах уголовных или по вопросу об этом алиби
существует странное недоразумение. Признаюсь, я этого алиби не понимаю, и вот по каким соображениям: я думаю, что эта
улика не улика, что она походит на колесо ветряной мельницы,
с которым пресерьезно сражалось обвинение, не подозревая,
что оно неодушевленный предмет.
Алиби называется отвод со стороны обвиняемого, основанный на том, что он не был на месте преступления в момент
совершения его. Преступление совершено в промежуток времени получасовой, между моментом, когда Н. Андреевская
вышла со свечой из комнаты матери, и моментом, когда В. Андреевская стала искать свою дочь. Суд определяет этот промежуток равным от времени после девяти часов до девяти и
трех четвертей часа, но точное определение времени здесь ни
при чем. Д. Чхотуа мог думать, что он возвратился в четверть
одиннадцатого, но главное то, что он уже спал или притворялся спящим в момент начала поисков, то есть без четверти десять, а перед тем вернулся, разделся и расположился спать, на
что нужно полчаса, следовательно, что он несомненно был в
54
своей квартире в единственные полчаса: потребные для лишения, жизни Н Андреевской, вне которых преступление и немыслимо.
При таких условиях разыскивание того, где был Чхотуа
вечером, прежде чем он возвратился домой, не имеет никакого соотношения к алиби его, есть работа столь же праздная,
какой например, была бы поверка того, что он ел за обедом,
рыбу или говядину, или в каком он был сюртуке, сером или
черном. Ну, не ужинал Д. Чхотуа в гостинице «Европа», хотя
об этом и не произведено исследования, не покупал он в аптеке у провизора Канделяки хинных порошков и мозольных
кружков 22 июля вечером, а утром, хотя запись в книге едва ли
что-нибудь доказывает, и неизвестно, не записывались ли продаваемые медикаменты сразу, а не постепенно. Ну, положим,
соврал в этом отношении Д. Чхотуа. Может быть галстук он
купил у Чарухчианца не 22, а 23 июля, хотя они продавались
у Чарухчианца и 21, и 22, и хотя из показания обоих Чарухчианцев и из книги видно, что шарф мог быть куплен 22 июля
во время до пожара, что совершенно понятно, так как пожар
совпал с моментом исчезновения Н. Андреевской. Такого же
рода и вопрос о брюках, хотя он и повредил, может быть, всего
больше Д. Чхотуа, возбудив подозрение о каком-то подстроенном доказательстве, о стычке между Д. Чхотуа и портным
Капанидзе, вследствие чего Капанидзе и Мдивани на предварительном следствии отозвались, что никаких брюк Д. Чхотуа
им не оставлял, и подтвердили этот ответ, осмотрев и свои
книги, и магазинный гардероб, а при судебном следствии они
и новый приказчик Шахнабазов представили те самые брюки,
как завалявшиеся между старыми вещами. Но это дело до того
выходит из ряда обыкновенных, что настоящие, несомненные
фальсификации проходили в нем бесследно, зато и подлинное
принималось иногда за фальшивое, как, например, находка
брюк, которую я положительно отношу к числу неподдельных
фактов на том основании, что эти брюки не имеют к делу ни-
55
какого отношения и, следовательно, сочинять этот факт в сообществе с портными для Чхотуа не представляло никакого
интереса. Я в таком виде представляю себе это происшествие:
когда пошел таинственный розыск по всем направлениям по
таинственному делу, преступлению, которое по своей обстановке поражало соображение и ужасало будто бы своими размерами, всякий, кроме тех, которые явились добровольцамисыщиками, старался, сколько мог, не быть задетым, чтобы не
попасть в какую-то прикосновенность с убийцами. Вот почему
и Капанидзе с Мдивани, из малодушия и трусости, промолчали о брюках, но когда дело пошло на суд, Шахнабазов прочел
обвинительный акт и магазинщики пораскусили, в чем дело
и какое значение имеют брюки, всем им жаль сделалось, что,
может быть, они напрасно повредили Чхотуа, а они и предъявили в интересах правды брюки, но оказали Д Чхотуа медвежью услугу потому, что их запоздалое поличное отвергнуто
как плод их стычки с Д. Чхотуа. Оставим, впрочем, тот спор,
который, по-моему, не более, как водотолчение. Допустим, что
Д. Чхотуа соврал. Что же из этого следует по делу об убийстве? Разве суд заседает, чтобы судить о нравственных грешках
Д. Чхотуа? Предоставим это дело его беседе со священником
на духу. Разве мы не знаем вралей постоянных, вралей без мотива, вралей, которые постоянно и без интереса врут. Никто
же их еще не судил, как за убийство. Мало того, вы, господа
судьи, даже и относиться к этому вранью не можете, как отнесся бы посторонний человек, с осуждением и негодованием. Вы должны устранить это обстоятельство, как к делу не
подходящее, на основании того, что вы слуги закона, вы судите по законам, а преследование обвиняемого только за то,
что он врал, прямо противно духу судебных уставов. В старой
инквизиционной процедуре, где доискивались прежде всего собственного признания подсудимого, я понимаю, что искренность или неискренность подсудимого играли роль, и в
числе улик преступления было то, что подсудимый делал на
56
следствии разноречивые, а следовательно, ложные или просто
лживые показания. Но заметьте, что зато он мог быть оставлен
только в подозрении, а лучшие постановления нашей старой
магистратуры направлены к тому, чтобы на такой факт не обращалось даже внимания. Вместо инквизиции мы дожили до
процесса состязательного. Первое условие состязания – свобода действий, возможность употребления подсудимыми всех
средств к оправданию без малейшего разбора; никто не может
ему воспретить употреблять даже ложь и, summum jus – sum-
1
ma iujuria
. В нашем новом суде отношение его к подсудимому
таково – извините за несколько тривиальные выражения: защищайся чем угодно, ври сколько душе угодно, тем покойнее
будет судье, что все вышло наружу, интрига не осталась скрытой. Судья будет судить не по твоим словам, которые, как слова заинтересованного, подозрительны, но по обстоятельствам
дела, в число которых войдут факты дела, но не твоя ложь, но
не твое поведение при следствии. В суде с присяжными показания при следствии подсудимого вовсе не читаются, таким
образом остается неизвестным, как. он защищался при следствии. Да если бы он врал и на суде, то ни один из представителей не оставит его, не будет объяснять присяжным, чтобы они
на эту ложь не обращали внимания, а его предупреждать, что
до истины можно добраться умом, помимо всех усилий подсудимых затемнить истину и без вымучивания у него признания.
В суде без присяжных есть другое средство против увлечения
негодованием, возбуждением ложью: мотивация приговора.
Подсудимый, защищаясь, на что он имеет право, ставит отвод
об алиби. Отвод этот, по несостоятельности, отвергнут; итак,
следует, что подсудимый был на месте преступления в момент
его совершения, был в доме Шарвашидзе. Да он этого и не отвергал, будут ли ему верить, что он уже спал, или поверим ли
мы другим лицам, которые будто бы от него слышали, что он
читал газету, собираясь спать. Факт этот весьма сомнитель-
1
Высшее право – высшая несправедливость.
57
ный, так как в его комнате было темно, свеча не светилась, а
без свечки не читают.
Во всяком случае опровержение алиби не идет дальше
того, что алиби не было; а превращать отвод алиби в самостоятельную улику преступления есть, по-моему, грубая логическая ошибка, принятие какого-то картонного доказательства за
настоящее. Я отрицаю, как одно из грубейших заблуждений,
умозаключение суда, что к нелепому предлогу, по мнению суда,
подсудимый мог прибегнуть, так как всякий юрист знает, что
сгоряча, когда подсудимый, хотя бы и невиновный, попадает
под суд, он наговорит вздору для себя же вредного короба с
два, а суд должен будет установить связь между алиби и преступлением, а не гадать о цели, с какой кто врал. Цель была
ясная, чтобы спастись от опасности, кажущейся грозой, от каторжных работ. Мне тяжело даже отвечать на две последние
улики против Чхотуа, до того они представляются натянутыми, на те два-три слова, которыми он обменялся с Габисония в
ночь 22 июля, и на то, что он будто бы делал притворные поиски трупа у парома. Прислуга уже была охраняема стражей под
глазами Петренко, значит – заподозрена в убийстве. Д. Чхотуа
оставался на свободе, но в него впивались жадные взгляды людей, уже заранее убежденных, что он убийца, и следивших с
напряженным вниманием Гамлета в сцене с театром, не изменяется ли он в лице. В эту минуту подсудимые перекинулись
двумя-тремя словами по-грузински, которых никто не слышал
и которых содержание осталось неизвестным. Может быть, со
стороны Габисония было сказано: «За что нас арестовали, что
нам делать?». Может быть, Д. Чхотуа ответил: «Не унывайте,
держитесь как следует, говорите правду» и т. д. Обмен мыслей
тотчас же был прерван Петренко, Колмогородским, Цинамзгваровым. Приведение таких улик доказывает, что нет веских,
нет настоящих, когда платеж наличными производится выдачей таких кусков металла, которые совершенно лишены даже
формы монет.
58
Еще красивее улика с паромщиком; со слов его, паромщика
Кадурина, о том, что Д. Чхотуа стоял долго на берегу, – а может
быть, он отыскивал глазами труп Нины, – потом вымыл руки,
а может быть, и голову, как это делают люди встревоженные,
когда желают успокоиться и собрать мысли; затем, вероятно,
увидев его, Кадурина, лежащим на пароме, пораженный пришедшей ему в голову мыслью, он стал с горячностью расспрашивать, не видел ли паромщик утопленника. В бессвязности
этих действий, происходящих от внутренней тревоги лица,
суд усматривает явное притворство, притворные поиски тела
Н. Андреевской, о которой Д. Чхотуа известно было, что она
не утонула. Что бы вы сказали, господа судьи, если бы родственник и ближайший наследник завещателя по закону стал
доказывать недействительность завещания сумасшествием, а
сумасшествие стал доказывать невозможностью, чтобы по духовному завещанию, он, наследник по закону, был бы устранен. Ясно, что здесь будет petito principii, верченье в беличьем
колесе. Не то ли самое и здесь?
Вопрос о притворстве есть вопрос чисто психологический
о том, что А. знал, что чего-то нет, и несмотря на то, его искал.
Если бы мы не знали по обстановке театрального представления, что мы присутствуем при воображаемых и симулированных действиях, то мы никак не могли бы решить, правду ли мы
созерцаем или ложь; следовательно, и для решения вопроса,
притворялся ли Давид Чхотуа, необходимо решить, что Н. Андреевская не утонула и что об этом знал Д. Чхотуа и несмотря
на то ее искал. Но ведь и А. и В. суть факты искомые, еще не
известные. Обыкновенно и в логике, и в математике идут от
величин известных, чтобы определить неизвестные. Здесь же
от неизвестных идем к исследованию неизвестных. Вот почему
и получаются нелепые результаты. Лучшим опровержением
улики о притворном искании трупа служат через несколько же
строк следующие золотые слова суда, к несчастью, оставшиеся без применения, а именно, что наблюдения над состоянием
59
духа подсудимого по обнаружении преступления произведены при таком тревожном состоянии духа самих наблюдателей, что лишены гарантии правильности сделанные ими тогда заключения. А тревожное состояние духа подсудимого не
должно ли быть объясняемо не столько угрызениями совести,
сколько может быть, что оно – следствие неловкого его положения, следствие устремленного на него всеобщего внимания,
высказываемого ему почти в глаза. Как жаль, что суд не остался верен этой правдивой мысли. Она, будучи последовательно развита, предотвратила бы массу ошибок, предварила бы
смерть двух людей и долговременное содержание других под
стражей.
С уликами против Д. Чхотуа я кончил. Но есть еще другие
подсудимые: брат Чхотуа, Габисония, Куридзе и Мгеладзе. Не
явствует ли преступность, как каждого из них в отдельности,
так и всех в совокупности, из улик, имеющихся против остальных подсудимых. Разберем эти улики, и прежде всего улики
против Габисония.
У Н. Андреевской было три пары обуви: а) опорки, найденные у Куры, б) другие, которые она сняла, вернувшись вечером и раздеваясь, и в) которые были найдены Цинамзгваровым под кроватью П. Габисония. Относительно сапожек этих
только из показания Цинамзгварова видно, что они были начищены, но не расследовано, какие были починенные и какие
непочиненные, так как был сбит один каблук. Это расследование разрешило бы все спорные вопросы. Но именно в настоящем деле – бездна праздных исследований, тогда как важные
пункты оставлены без внимания.
Вот эти-то сапожки и задали работы следователю больше,
чем мозольные кружки и брюки Д. Чхотуа. Как и когда они попали к П. Габисония? Это тайна между ним и Н. Андреевской.
Ее не разрешили даже и показания матери, которые до того
сбивчивы и противоречивы, что придется допустить: а) либо,
что ее голова ослабела, б) либо, что показаний от нее добива-
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]