Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сделки разума конституция кантовской философии права
.pdf
ГЛАВА VI. СПОРЫ ОБ ОСНОВАНИЯХ ПРАВА
191
отношении принцип человечества как цели самой по себе анало-
гичен «сильной» версии основной формулы
386
. Эта сильная вер-
сия требует, чтобы я, независимо от своих целей, ограничил свою
максиму условием ее формальной универсализуемости. Однако
категорический императив не может не предполагать, что именно
разум определяет волю. Ведь моральное понуждение (moralische
Nötigung), т.е. понуждение одним лишь разумом,— это вообще
единственный способ, каким категорический императив может
требовать. Даже если категорический императив предписывает лишь правило поступка, а не его цель, это не означает, что он
каким-то образом может делать это посредством внешнего зако-
нодательства.
Что касается утверждения, будто право обеспечивает условия
для моральных поступков, за ним, по-видимому, стоит неверное
понимание того факта, что моральность поступка предполагает
его легальность. Критерий моральности более строгий, чем критерий легальности: поступок должен быть совершен не просто по
закону, но еще и из уважения к закону. Поступок, по определению,
не может быть моральным, не будучи легальным. Но когда отсюда делают вывод, что право обеспечивает условия для морально-
сти,— это явная подмена понятий, а точнее, подмена логического
отношения между понятиями каузальным или трансценденталь-
ным отношением между предметами. То, что понятия морально-
сти и легальности находятся в определенной связи (тем более, как
мы видели во второй главе, сугубо экстенсиональной), не означа-
ет, что реальные правоотношения имеют какую-то связь с мораль-
ными поступками.
С.Рапич также развивает идею о том, что право обеспечивает условия для морали, и попутно пытается решить поставленную
еще Когеном проблему выведения возможности принуждения из
закона автономии.
Вопрос о том, могли ли бы собственные максимы иметь силу
в качестве всеобщих законов, применим лишь к тому, кто в состоянии формировать максимы. […] Тому, у кого отняли всякую
386
Об этом см.: [Соловьев 1992: 122–123].
192
СДЕЛКИ РАЗУМА…
возможность самоопределения— например, рабу, чье поведение
регламентировано до мельчайших подробностей, — невозможно
развить волю (в кантовском смысле) и тем самым иметь максимы. […] Чтобы человек мог поступать этически в смысле основной
формулы категорического императива, он должен «мочь желать»
(wollen können).
Таким образом,
…обеспечение моей «независимости от понуждающего произволения другого» (кантовское определение прирожденного
права. — Д.А.) создает предварительное условие применимости
основной формулы [категорического императива]. В этом смысле
применение средств принуждения в отношении тех, кто желает
лишить меня простора для действий, совместимых с законной свободой всех, есть акт автономии, т.е. манифестация нашей интеллигибельной свободы, соответственно, homo noumenon
В этом аргументе имеется логический круг: «применение
средств принуждения» является актом автономии потому, что
обеспечивает условия, при которых только и возможны акты
автономии.
«Официальный взгляд»
387
.
«Официальным взглядом» М. Виллашек называет позицию, согласно которой этика иправо равным образом вытекают
изпринципов практической философии, сформулированных Кантом в «Основоположении» иво второй «Критике», иподчинены
одному итомуже нравственному закону (das Sittengesetz). Выраже-
ние «официальный взгляд» подразумевает, во-первых, чтовсовременном кантоведении такая позиция является доминирующей,
аво-вторых, чтоее втой илииной степени придерживался сам Кант.
Вольфганг Керстинг, рассматривая параграфы В и С «Введения в учение о праве», соглашается со сторонниками тезиса онезависимости в том, что кантовский всеобщий правовой закон не
является категорическим императивом. «Если бы правовой закон
387
[Rapic 2008: 343–344].
ГЛАВА VI. СПОРЫ ОБ ОСНОВАНИЯХ ПРАВА
был категорическим императивом, то, поскольку в нем судящая и
исполняющая функции совпадали бы, он должен был бы не просто
представлять поступок как объективно необходимый, […] но еще
и посредством этого представления принуждать к его совершению; но именно от этого право по своей природе отказывается»
388
Совершение поступка из одного лишь представления о его необхо-
димости— это признак его моральности, тогда как легальность—
это лишь совпадение поступка с тем, что требуется, независимо
от того, из каких соображений поступок совершен. По-видимому,
в кантовской философии не может быть такого категорического императива, который требовал бы только легальности поступка. Таким образом, если бы правовой закон был категорическим
императивом, центральное для кантовской философии различие
моральности и легальности было бы уничтожено. Вто же время,
рассуждает Керстинг, правовой закон не может быть гипотети-
ческим императивом. Ведь гипотетические императивы пред-
писывают средства для имеющихся целей, а у права нет цели:
«…объективная необходимость правых поступков коренится в их
формальном свойстве законосообразности»
389
.
Таким образом, правовой закон вообще не может быть импе-
ративом. Что же он такое? Для ответа на этот вопрос Керстинг
обращается к кантовскому различию императива и практическо-
го закона. Императив делает поступок необходимым, а практический закон лишь «делает представимой необходимость поступка».
Закон права — это именно практический закон, который делает
представимой необходимость поступка без указания на то, каким
именно образом он соблюдается. Он не подразумевает практического (морального) понуждения (Nötigung), а лишь делает практическую необходимость представимой
390
. Он дан нам не в виде
императива, а в виде «правового основания правомочия принуждать силой (zwingen)»
391
.
193
.
388
[Kersting 1984: 8–9].
389
[Ibid.: 9].
390
[Ibid.: 10].
391
[Ibid.].
194
СДЕЛКИ РАЗУМА…
Понятие практического закона аналитически выводимо из
понятия трансцендентальной свободы. Мыслимость понятия свободы была доказана в первой «Критике». Значит, практический
закон тоже мыслим. Но то, что он мыслим, не означает, что он действительно имеет силу. Поэтому объективная реальность практического закона должна быть установлена как-то иначе
показал, что о каких-либо практических законах вообще можно
говорить лишь в том случае, если чистый разум способен сам по
себе определять волю
393
. Во второй «Критике» эта способность
практического разума доказывается с помощью концепции «фактума разума»: нравственный закон непосредственно навязывает
себя разуму в качестве априорного синтетического положения. Но
тем самым он навязывается в качестве определяющего основания
поступка, т.е. как требование моральности
394
.
Вместе с тем этот нравственный закон, действующий как
фактум, «служит принципом дедукции свободы», т.е. доказывает ее практическую реальность. Ведь нравственный закон требует,
чтобы волю определил к действию чистый разум, а трансценден-
тальная свобода это и есть способность определяться к действию
одним лишь разумом независимо от чувственных побуждений.
Таким образом, нельзя быть подчиненным нравственному закону,
не обладая трансцендентальной свободой. Поэтому нравственный закон (а точнее, фактум разума как осознание своей подчиненности закону)— это ratio cognoscendi свободы. Правовой закон,
напротив, не может быть ratio cognoscendi свободы, поскольку не
требует, чтобы волю определил разум, а не какая-нибудь склон-
395
ность
. Однако правовой закон, как и закон нравственности,
мыслится в самом понятии свободы, а значит, доказав реальность
свободы, мы опосредованно доказываем и значимость правового закона
396
. Отсюда утверждение Канта, что «мы знаем свою соб-
392
. Кант
392
[Kersting 1984: 25].
393
См.: (АА 05: 019).
394
[Kersting 1984: 25–26].
395
[Ibid.: 27].
396
[Ibid.].
ГЛАВА VI. СПОРЫ ОБ ОСНОВАНИЯХ ПРАВА
ственную свободу (из которой исходят все моральные зако-
ны, стало быть, как все права, так и обязанности) только через
моральный императив»
397
. Свобода— ratio essendi не только нрав-
ственного закона, но и правового.
Таким образом, хотя поступать по праву можно и из дурных
помыслов, значимость права основана на предпосылке о мораль-
ной личности, т.е. о свободе разумного существа и его подчиненности моральному закону
398
.
Как и все сторонники «официального взгляда», Керстинг полагает, что «правовой закон» и категорический императив этики, в
конечном счете, производны от одного и того же «основополагающего закона практического разума». Требования правового закона
не являются какими-то особыми требованиями, неведомыми этике.
Неверно думать, будто нравственный разум не требует, чтобы
практический закон, регулирующий внешнее употребление свободы, исполняли ради самой его необходимости. Однако […] этот
основополагающий закон […] позволено рассматривать с внеморального ракурса; именно эта смена перспективы впервые приводит к правовому закону как таковому
399
.
Керстинг считает, что эта «смена перспективы» продиктова-
на задачей решить проблему разумного оправдания принуждения (Zwang). «В чистом практическом разуме нет путей, ведущих к
принуждению». В этом Керстинг соглашается с Когеном и Эббингаузом. Однако он пытается доказать, что, хотя само по себе принудительное действие не может быть морально предписано, из
категорического императива можно вывести условия «морально
возможного применения принуждения»
400
. Рассуждение таково:
чтобы быть морально возможным, принуждающий поступок должен быть желаем в качестве всеобщего закона. Но воля не может
желать собственной несвободы, иначе она противоречила бы себе.
195
397
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 113).
398
[Kersting 1984: 28].
399
[Ibid.: 29].
400
[Ibid.: 30].
196
СДЕЛКИ РАЗУМА…
Поэтому можно желать в качестве всеобщего закона лишь такого
принуждения, которое препятствует посягательствам на свободу.
Следовательно, моральные обязанности, несоблюдение которых
вредит чьей-то свободе, могут рассматриваться как делающие возможным принуждение
401
.
Сказать, что существует морально возможное принуждение,
значит сказать, что наряду с морально возможным самоопределением воли существует морально возможное определение воли
402
извне
. Следовательно, заключает Керстинг, должен существовать
закон разума для такого определения воли извне, а значит, априорный закон для поступков, совершаемых принудительно. Это и есть
правовой закон
403
.
Там, где Керстинг доказывает, что у Канта правовой закон
недедуцируется сам посебе, аобосновывается опосредованно благодаря доказательству практической реальности свободы вовторой «Критике», его рассуждения делают честь нашим собственным,
проделанным впервых двух главах. Однако вторая часть рассуждений, где он говорит, чтозакон права не вытекает из категори-
ческого императива, потому что из морали принуждение следо-
вать может, нравится нам меньше. Дело предстает так, будто Кант
обособил право от морали только потому, чтоне сумел вывести
одно издругого. Хочется верить, чтоусильного мыслителя могли
найтись основания весомее. Эта недооценка играет сКерстингом
злую шутку. Неповерив вгений Канта, он неподумал искать право
внутри самих формул всеобщности желания. Рассуждая оморальной возможности, он неосознал, чтоона иесть право ичтоникакое дополнительное априорное законодательство ненужно, ведь
приведение закона всилу («принуждение») уже санкционировано («морально возможно»). Право инеделает ничего иного, кроме
как дает санкцию на то, чтобы мы привели его в силу. Но сделать это мы можем только апостериори. Так же как категорический императив— априорный приказ, который можно исполнить
401
[Kersting 1984: 30].
402
[Ibid.: 31].
403
[Ibid.: 34].
ГЛАВА VI. СПОРЫ ОБ ОСНОВАНИЯХ ПРАВА
только апостериори, право— априорная санкция, исовершить то,
чтосанкционировано, можно только апостериори.
Э. Ю. Соловьев полагает, что кантовское учение о праве,
какиего этическое учение, вытекает из«основной формулы» категорического императива. Тем самым Соловьев, вотличие от Кер-
стинга исторонников тезиса онезависимости, полагает, чтоправо,
как и этика, основано на принципе автономии воли иявляется,
посути, продолжением этики. Однако кправу ведет лишь «сильная версия» универсализации максим
404
(которую Соловьев счита-
ет эквивалентной принципу человечества какцели).
Основное, строго доказанное моральное предписание эти-
ки категорического императива может быть выражено следующим образом: «Всегда обходись с человечеством не просто как
со средством, но прежде всего как с целью в себе, не позволяя в
отношении него обмана (хитрости, коварства, вероломства, лжесвидетельства и т.д.) и насилия (убийства, порабощения, грабежа
и т.д.)». Все то, что удостоверяется по «сильной версии» универсализации. […] Отказ от лжи и насилия в многообразных их разновидностях вправе потребовать каждый с каждого, все с одного
игосударство со всех
405
.
Свою точку зрения Соловьев аргументирует сразу нескольки-
ми разными способами.
Во-первых, он показывает, что запреты на ложь и насилие
не могут быть результатами договоров, а являются необходимыми условиями любого договора
406
. Именно общественный договор учреждает публичное право. Следовательно, считает Соловьев,
именно категорический императив, запрещающий ложь и насилие,
делает возможным учредить правовые отношения.
Однако у Канта договор является условием только публичного права и отдельных рубрик частного права, но не права вообще.
Напротив, если бы не было априорного понятия права, имеющего
197
404
О сильной и слабой версиях универсализации максим см. раздел
«Право помилования» вглаве 7 этой книги.
405
[Соловьев 1992: 124].
406
[Там же: 117–118].
198
СДЕЛКИ РАЗУМА…
силу как в гражданском, так и в естественном состоянии, то никакой поступок в естественном состоянии просто не имел бы юридических следствий и, таким образом, сам по себе общественный
договор— т.е. договор, создающий публичное право, — был бы
невозможен.
Кроме того, в том, что касается запрета на ложь, интерпретация Соловьева строится на эссе «О мнимом праве лгать из человеколюбия». В этой работе Кант утверждает, что «ложь делает
негодным самый источник права»
407
. Но в более основательной
«Метафизике нравов» Кант не придает запрету на ложь такого значения. В этом сочинении нет речи о том, что запрет на ложь свя-
зан с «источником права». Преступлениями, «из-за совершения
[которых] опасности подвергается не отдельное лицо, а общество»,
названы «подделка денег или векселя, кража или разбой и т.п.»
Ложь же затрагивает учение о праве «только тогда, когда […] нарушает права других»
409
. Это связано с тем, что в разделе, посвященном частному праву, Кант приходит к выводу, что запрет на ложь
не является необходимым условием того, чтобы договор имел
силу: достаточно правомочия принуждать к исполнению договора.
Договор имеет силу благодаря тому, что к его исполнению можно
принудить, а не наоборот.
Во-вторых, Соловьев доказывает, что «этика категорического императива уже содержит в себе такие важнейшие правовые
понятия, как наказание и санкция»
410
. «По теории категорического императива было бы вполне последовательно, если бы индивид
мыслил себя еще и как своего собственного карателя. […] Но, как
не трудно убедиться, сама эта клятва [самонаказания] требовала бы карательного обеспечения, а значит новой клятвы о наказании, и так без конца». Поэтому необходимо «перепоручить другому исполнение приговора»
411
.
408
.
407
[Соловьев 1992: 117].
408
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 361).
409
(Метафизика нравов. С. 472).
410
[Соловьев 1992: 124].
411
[Там же: 152–153].
ГЛАВА VI. СПОРЫ ОБ ОСНОВАНИЯХ ПРАВА
Вполне вероятно, что всякий долг действительно предпола-
гает долг самонаказания за его нарушение. Но для кантовской
философии права существенна мысль, что есть много таких обя-
занностей, нарушение которых не создает у других правомочия
принуждать. Сюда относятся все несовершенные обязанности и
обязанности по отношению к себе. В то же время мы не видим
оснований считать, что с точки зрения этики нарушение несовер-
шенного долга не предполагает наказуемость. Если «в идее наше-
го практического разума есть еще нечто, что сопутствует нару-
шению нравственного закона, а именно сознание заслуженности
наказания»
412
, то нарушение любого долга должно быть наказано.
В предыдущей главе мы показали, что право не опирается на этический императив наказания, а, наоборот, ограничивает его бес-
пощадный ригоризм.
Стоит отметить, что оба приведенных аргумента призваны
обосновывать не столько право вообще, сколько публичное право.
Соловьев неявно впадает в правовой позитивизм и отождествляет право с государством. В результате он оставляет без внима-
ния частное право, а ведь именно в учении о частном праве объ-
ясняется, каким образом происходит приобретение и отчуждение
прав. Из представления о государстве как об органе, посредством
которого граждане реализуют долг самонаказания, не следует, что
государство уполномочено принудить к выполнению договора. Из
такого представления лишь следует, что оно может наказать за его
невыполнение, а это не то же самое.
Для Соловьева понятие права — это даже не следствие категорического императива, а еще одна его формули-
ровка: «разрешительная транскрипция требования “Поступай
универсализуемо”»
413
. Соловьев отождествляет всеобщий правовой закон с сильной формулой категорического императива
и в результате не обращает внимания ни на специфику кантов-
ской концепции естественного права, ни на специфику его уче-
ния очастном праве.
199
412
(Критика практического разума. С. 365).
413
[Соловьев 1992: 172].
200
СДЕЛКИ РАЗУМА…
* * *
Для каждой из описанных в этой главе позиций у Канта можно найти текстуальные подтверждения, более того, каждая из них
на самом деле проливает свет на важные аспекты философии
права. Но как видно, ни одна из них не безупречна, и каждую можно упрекнуть в неспособности объяснить те или иные кантовские
рассуждения.
Для нашей собственной позиции ключевое значение имеет
тезис о том, что право— это учение об объективно практически
возможном. Это утверждение, нигде не сформулированное Кантом прямо и не встречающееся в новейших исследованиях
шо подтверждается текстологически, а именно, установленными
Кантом системами тождеств: сообразное с долгом и дозволенное как морально возможное, легальное как сообразное с долгом,
право как дозволение принуждать и система права как возможность полного взаимного принуждения. Этот тезис крайне продуктивен: он позволяет не только решить многие вопросы, о которых спорят современные исследователи кантовской философии
права, но и понять, почему именно эти вопросы вызывают споры.
Существование каждой из трех описанных в этой главе позиций объясняется теми или иными особенностями кантовского учения о праве, вытекающими из концепции права как нравственной возможности. Так, соотношение права и моральных
поступков как возможности и действительности подразумевает,
что право представляет собой совокупность формальных условий
моральных поступков. На это соотношение права и этики обращают внимание сторонники телеологического понимания. Однако при этом они совершают две ошибки. Во-первых, они подменяют отношение условия к обусловленному отношением средства к
цели. Во-вторых, они иногда понимают это отношение таким образом, будто условия, при которых могут совершаться моральные
поступки, обеспечивает позитивное право. У Канта же речь идет
о чистом понятии права. В естественном состоянии моральные
поступки, разумеется, тоже возможны, так же как в юридическом
414
, хоро-
414
Как мы упоминали во второй главе, еще в 1792г. его отстаивал после-
дователь Канта Карл Христиан Эрхард Шмид. См.: [Schmid 1792: 442].
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]