Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сделки разума конституция кантовской философии права
.pdf
ГЛАВА IV. ПОНЯТИЕ ПРАВА
подчиненных закону равенства действия и противодействия»
224
Но если математика конструирует любые количественные отношения предметов в пространстве, то в юриспруденции стоит зада-
ча построить отношения произволений.
Специфика юридического конструирования по сравнению
с математическим заключается в том, что в синтезе желания не
созерцания интериоризируются в моделях, но понятия экстериоризируются в созерцании. Поэтому конструирование всеобще-
го принципа права есть его овнешнение. Конструирование права
иесть принуждение.
Впрочем, не вполне понятно, можно ли моделировать отноше-
ния патологического принуждения при помощи математического
конструирования так же, как это делают с физическими взаимодействиями. Дело здесь в том, что отношения принуждения динамические, а не математические, и Кант нигде не объяснил понятия
принуждения таким образом, чтобы оно стало математизируемым подобно физическому понятию силы. На эту неоднозначность указывает и «как бы» (gleichsam) из приведенной цитаты.
224
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 95). То, что убивший,
чтобы выжить, не подлежит наказанию,— это не логическое следствие всеоб-
щего закона права, а результат познаваемой путем конструирования невозможности принуждения в данном конкретном случае. Если бы Кант считал
иначе, он подписался бы под выражением «право крайней необходимости»,
но он, наоборот, утверждает, что тот, кто убивает, чтобы не умереть, тоже
совершает преступление, т.е. тоже нарушает правовой закон. Ненаказуемость
этого деяния Кант обосновывает не тем, что правовой закон на него не распространяется, а тем, что в данном случае правоприменение невозможно.
Во втором кантовском примере «неоднозначного права» (aequitas) дело
также не в природе правового принципа, а в невозможности правоприменения. Правда, здесть эта невозможность связана не с познаваемыми априори
свойствами патологического принуждения, а с недостатком эмпирического
материала. Кант подчеркивает, что aequitas «вовсе не основание для апелляции к этическому долгу других (к их благоволению или доброте); тот, кто требует чего-то на основании aequitas, опирается на свое право». К aequitas взывают в том случае, когда «судья не имеет точных данных (data), чтобы решить»,
а потому строго право не может быть применено (Там же. С. 99). Таким образом, невозможность в строгом праве учесть соображения aequitas связана не
с природой правового принципа, а с тем, что у способности суждения «нет
точных данных, чтобы решить».
131
.
132
СДЕЛКИ РАЗУМА…
Как верно замечает П.Гайер, из всеобщего закона права не следует логически, «что использование принуждения против принуждения может […] предохранить свободу в соответствии с некоторым всеобщим законом». По-видимому, Кант действительно
полагал, что это недостающее знание можно получить, некоторым
образом представив отношения принуждения в пространственном созерцании. В одной из последующих глав он замечает: «…тот,
кто воздействует на [вещь, которую я держу,] вопреки моему
согласию[…] в своей максиме находится в прямом противоречии
с аксиомой права». Если слово «аксиома» используется здесь в прямом значении, то закон взаимного принуждения снова понимается как правило конструирования правоотношений в созерцании,
азначит, является такой же аксиомой, как аксиомы геометрии.
Лейбниц и его последователи понимали под ius naturale некую
совокупность основанных на разуме правовых аксиом, на которых
можно было бы построить «рациональную юриспруденцию»
Находясь под влиянием этой традиции, которую он усвоил через
Вольфа и Баумгартена, Кант, похоже, надеялся, что смог в буквальном смысле выстроить учение о праве аксиоматически. Такое
аксиоматическое учение о праве обеспечило бы, чтобы «Свое было
(с математической точностью) определено для каждого, чего нельзя ожидать от учения о добродетели»
226
. Ведь учение о добродетели имеет дело с внутренней свободой, понятие которой, как мы
видели из предыдущей главы, сверхчувственно, а значит, не может
быть сконструировано. Поэтому в учении о добродетели, в отли-
чие от учения о праве, нет аксиом в математическом смысле. В нем
есть только метафизические основоположения, которые, в отли-
чие от аксиом, не являются правилами синтеза и потому не могут
быть с аподиктической достоверностью применены в бесконечном числе созерцаемых ситуаций.
225
.
225
[Лейбниц 1982, I: 108].
226
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 97).
ГЛАВА V. ЧАСТНОЕ
И ПУБЛИЧНОЕ ПРАВО
В этой главе мы увидим, что частное право обосновывает-
ся Кантом сугубо юридически, без ссылок на этику. Что касается
публичного права, для его обоснования Кант приводит как этические, так и правовые доводы, однако только правовые самодостаточны. Более того, в учении о частном праве обособленность
всеобщего принципа права от категорического императива играет ключевую роль. Право, в отличие от этики, относится лишь к
внешней свободе, т. е. к такой, которую можно ограничить или,
наоборот, расширить эмпирическим действием. Поэтому, в отличие от этических обязанностей (Pflichten), права могут быть приобретены или, наоборот, отчуждены. Как станет видно, в кантовской системе вообще не существует неотчуждаемых прав.
Отчуждаемость/приобретаемость можно считать основной особенностью права и, соответственно, юридического обязательства
(Verbindlichkeit) по сравнению с этическим долгом.
Возможно двоякое подразделение внутри учения о праве.
Во-первых, «[деление] прав как систематических учений на есте-
ственное право (Naturrecht), покоящееся на одних только принци-
пах a priori, и положительное (статутарное) право, вытекающее из
воли законодателя»
воведа, а не философа
принципах, о которых шла речь в предыдущей главе.
227
. Изучать положительное право— дело пра-
228
. Естественное же право основывается на
227
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 107); перевод изме-
нен по (АА 06: 237).
228
См.: Там же. С. 85.
134
СДЕЛКИ РАЗУМА…
Второе кантовское деление — это «[деление] прав как
(моральных) способностей обязывать других»: во-первых, прирожденное право— «это такое право, которое принадлежит каждому от природы независимо от какого бы то ни было правового
акта». Во-вторых, приобретенное право— «это право, для которого требуется правовой акт»
229
. Прирожденное право бывает «только одно-единственное, а именно «свобода (независимость от принуждающего произволения другого), поскольку она совместима
со свободой каждого другого по некоторому всеобщему закону».
Все прочие основные правомочия «заложены уже в самом принципе прирожденной свободы»
230
. Достаточно очевидно, что это
право логически связано с определением права вообще, данным в
§В «Введения». Таким образом, прирожденное право— это такое
право, которым каждый обладает на момент рождения в силу
трансцендентального понятия права. Подчеркнем, что «прирожденное» не значит «неотчуждаемое»: в кантовской системе не существует неотчуждаемых прав. Прирожденное право можно уподобить стартовому капиталу, с которым каждый входит в жизнь и
который можно затем приумножить, обменять или потерять. Как
именно все это происходит и как подобные процессы обосновываются у Канта, мы увидим в разделе о кантовской теории общественного договора.
Прирожденное и приобретенное право отличаются друг от
друга тем, что для приобретенного права требуется «правовой
акт». Этот термин Кант заимствует у Ахенваля, чье выражение
factum iuridicum он переводит на немецкий как rechtlicher Akt
Для Ахенваля правовой акт— это «любое человеческое действие,
создающее какое-нибудь право и обязанность»
232
. Таким актом
может быть как договор, например заключение брака, так и
любой поступок, имеющий правовые следствия, скажем убийство.
231
.
229
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 107); перевод изме-
нен по (АА 06: 237).
230
Там же. С. 107–108.
231
См.: [SharonByrd, Hruschka 2010: 49].
232
[Achenwall 1763: I. §62] (цит. по: [SharonByrd, Hruschka 2010: 47]).
ГЛАВА V. ЧАСТНОЕ И ПУБЛИЧНОЕ ПРАВО
Правовой акт приводит к переходу из «первоначального состояния» (status originarius), т.е. состояния, когда есть лишь условия
для того, чтобы какое-то действие имело правовые следствия
233
вт.н. случайное состояние (status adventitius), когда уже возникли
особые права и обязанности.
Ахенваль использовал понятие правового акта, чтобы отли-
чить естественное состояние от общественного. С его точки зре-
ния, особое место среди всех правовых актов занимают договоры, объединяющие людей в некий союз. Такие правовые акты
порождают не просто случайное состояние, но общественное
состояние (status socialis). Ахенваль определяет общественное
состояние как «любой союз людей, созданный для того, чтобы
преследовать некую общую им продолжительную цель»
234
. Это
может быть не только гражданское общество, но и брак, торговое объединение ит.д.
Кант тоже использует понятие правового акта для объяснения переходов из одного правового состояния в другое, но отказывается от ахенвалевского противопоставления естественного
состояния и общественного:
Неправое состояние, т.е. то, в котором нет никакой распределяющей справедливости, называется естественным состоянием
(status naturalis). Ему противоположно не общественное состояние
(как это считает Ахенваль) <…>, а гражданское состояние (status
civilis) общества, подчиняющегося распределяющей справедливости; ведь и в естественном состоянии могут существовать правосообразные сообщества (например, брачные, отцовские, домашние вообще и любые другие), для которых нет априорного закона,
гласящего: «Ты должен вступить в это состояние», как это обстоит
с правовым состоянием, о котором можно сказать, что все люди,
которые (пусть и непроизвольно) могут оказаться с другими людьми в правовых отношениях, должны вступить в это состояние
235
.
135
,
233
Для Канта таким условием является само понятие права.
234
[Sharon Byrd, Hruschka 2010: 45].
235
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 293–295); перевод
изменен по (АА 06: 306).
136
СДЕЛКИ РАЗУМА…
Кант приписывает гражданскому состоянию безусловную
значимость. Разница между гражданским договором и любыми
другими правовыми актами оказывается более существенной, чем
проводившееся Ахенвалем различие между разными объединениями в обществе и теми правовыми актами, в результате которых
таких объединений не возникает.
По мнению Бёрд и Хрушки
236
, Кант использует и ахенвалевское
различие терминов originarium и adventitium, которые он переводит
как ursprünglich и zufällig. Это дает возможность для троякого деления всех состояний: естественное-первоначальное, естественноеслучайное, гражданское-случайное. Гражданское-первоначальное состояние очевидным образом невозможно, поскольку стать
гражданским состояние может только в результате правового акта,
алюбое состояние после правового акта является случайным.
Частное право возникает уже в естественном состоянии
Можно сказать, что концепция частного права— это учение оспособах приобретения и отчуждения прав в естественном состоянии.
Частное право, по-видимому, должно дать исчерпывающую карти-
ну правоотношений, возможных в естественном состоянии, а зна-
чит, правоотношений между частными лицами. Поэтому частное
право, с одной стороны, неразрывно связано с понятием права:
ведь если бы не априорные принципы права, то никакое событие
вообще не могло бы иметь правовых следствий, т.е. никакой правовой акт и никакое приобретение прав не были бы возможны.
Сдругой стороны, именно в естественном состоянии совершается правовой акт, ведущий к возникновению гражданского состояния (общественный договор). Поэтому именно в учении о частном
праве должен быть объяснен механизм учреждения публичного
права.
237
.
Частное право
Поскольку правоотношения в естественном состоянии сво-
дятся к приобретению тех или иных прав в результате договоров,
236
[Sharon Byrd, Hruschka 2010: 46].
237
См.: (Метафизические первоначала учения о праве. С. 295).
ГЛАВА V. ЧАСТНОЕ И ПУБЛИЧНОЕ ПРАВО
посягательств на прирожденные права и т.д., Кант выстраивает
свое учение о частном праве как учение о способах владения. Вла-
дение — это «субъективное условие возможности пользования
вообще»
238
.
Прежде всего, Кант ставит себе целью доказать, что возможно
не только эмпирическое владение, когда я могу пользоваться чем-
то потому, что держу это в руках, но и интеллигибельное владение,
когда я могу пользоваться чем-то не потому, что нахожусь к этому
в определенном пространственном или временном отношении,
ана неких априорных основаниях.
На понятии интеллигибельного владения основано не только
понятие собственности в привычном смысле, но и всякое понятие
договора. Ведь в самом общем случае приобретение по договору—
это совместный акт двух лиц, когда один дает обещание, а другой
его принимает. Обещание— это передача части своей свободы во
внешнем применении произволения в чужое владение. Но нельзя владеть чужой свободой произволения в эмпирическом смысле.
Поэтому даже (правовое) понятие обещания, на котором строит-
ся понятие договора, подразумевает понятие интеллигибельного
владения. Это значит, что если не доказать реальность интеллигибельного владения, то львиная доля положений частного права
окажется безосновательной.
Интеллигибельное владение нельзя обосновать теоретически,
потому что ему не соответствует никакого созерцания; «наоборот,
все условия созерцания, обосновывающие эмпирическое владение,
должны быть устранены»
239
. Как мы видели в предыдущей главе,
юридические положения суть конструкции отношений между
людьми в пространственном созерцании. Отношения между людьми и вещами сконструированы быть не могут. Это означает, что
такие отношения могут исключительно мыслиться. Материальные
вещи могут рассматриваться только как посредники в этих отношениях, чье конкретное положение во времени и пространстве не
влияет на значимость юридических положений. Если физическое
137
238
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 123).
239
Там же. С. 139.
138
СДЕЛКИ РАЗУМА…
конструирование материи отвлекается от любых явлений, кроме
притяжения и отталкивания тел, то юриспруденция отвлекается
от всего, кроме взаимных актов произволения разумных существ.
Поэтому из самого по себе понятия права возможность интеллигибельного владения не следует. «[П]редпосылка о возможности
possession noumenon […]— синтетическое положение [apriori]»
и благодаря ему «практический разум расширяется»
тельно, понятие интеллигибельного владения требует дедукции.
В §6, озаглавленном «Дедукция понятия чисто правового вла-
дения внешним предметом», Кант пишет:
Возможность такого рода владения, стало быть, дедукция
понятия неэмпирического владения, основывается на правовом
постулате практического разума. […] возможность нефизического владения ни в коем случае не может быть сама по себе доказана
или [созерцательно] усмотрена (именно потому, что это— понятие разума, для которого не может быть дано никакое соответствующее созерцание); она есть непосредственное следствие из упомянутого постулата
242
.
Многие комментаторы находили такое решение проблемы
довольно слабым. Оно, как утверждали, сводится к «методу постулирования», когда то, чего не могут доказать, просто принимают
как данность
243
. Подобное заблуждение возникает, если пытаться
реконструировать кантовскую дедукцию интеллигибельного владения только на основе §6. Если внимательно рассмотреть первые
шесть параграфов «Частного права», становится достаточно очевидно, что все они посвящены решению проблемы дедукции. При-
чем в первом дан набросок дедукции, основные аргументы сосре-
доточены в §2–5, а §6 лишь подытоживает сказанное.
Дополнительная трудность связана с тем, что в академиче-
ское издание, похоже, вкралась ошибка, и в §6 «Частного права»
241
. Следова-
240
,
240
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 137); перевод изме-
нен по (АА 06: 250).
241
Там же. С. 129.
242
Там же. С. 141.
243
См.: [Wes tphal 2002: 95–96].
ГЛАВА V. ЧАСТНОЕ И ПУБЛИЧНОЕ ПРАВО
139
были включены пять абзацев из другой части текста, касающейся
вещного права
244
. Возможно, отчасти это поспособствовало появлению интерпретаций, непомерно преувеличивающих роль, которую в кантовском учении о праве играют эмпирические и антропологические предпосылки
245
. В новом российском двуязычном
издании «Метафизических первоначал учения о праве» данные
пять абзацев убраны
246
.
Чтобы в полной мере понять дедукцию интеллигибельно-
го владения, напомним еще раз про различие между вопросами
о факте и вопросами о праве, лежащее в основании кантовско-
го критического проекта. Реальность интеллигибельного владения нельзя доказать как факт: его нельзя проверить эмпириче-
ски и нельзя вывести метафизически из понятий чистого разума.
Вопрос заключается в том, имеет ли юрист право ее постулировать,
т.е. рассуждать таким образом, как если бы интеллигибельное вла-
дение было реально.
Дедукция интеллигибельного владения
Прежде всего, Кант вводит понятие Моего. «Мое в правовом
отношении (meum iuris)— это то, с чем я связан так, что если бы
кто-то другой пользовался им без моего согласия, то это нанесло бы мне ущерб»
нее. Внутренне Мое— это моя свобода произволения
247
. Можно мыслить внешнее Мое или внутрен-
248
. Внешнее
244
Об этом см.: [Buchda 1929: 36 ff.], а также [Tenbruck 1949: 216–220].
Внемецком издании под редакцией Б.Людвига [Kant 1986] злосчастные абзацы вообще заменены на §2.
245
См.: [Höffe 2002] и особенно [Westphal 2002].
246
См.: (Метафизические первоначала учения о праве. С. 139).
247
Там же. С. 123.
248
Причем поскольку речь идет о правовом отношении владения, то
внутреннее Мое— это именно внешняя свобода произволения, совокупность
поступков, которые я могу совершать, не встречая внешнего принуждения.
Внутренняя же свобода есть свойство личности, а не лица, и ей нельзя владеть. Это может сбить с толку, но, говоря о внешнем и внутреннем Моем,
Кант вводит уже как минимум третье понимание внешнего и внутреннего.
Внешнее — это «отличающийся от меня предмет», внутреннее — то, что
140
СДЕЛКИ РАЗУМА…
Мое— это любой отличный от меня предмет, подпадающий под
определение Моего.
Далее вводится понятие предмета произволения. «Предмет
моего произволения— это нечто, пользоваться чем физически в
моих силах»
249
. «От этого надо отличать случай, когда этот же предмет находится в моей власти […], что предполагает не только одну
лишь способность, но и некоторый акт произволения»
образом, предметами произволения являются многочисленные
внешние вещи (участки земли, реки, дома, мебель и т.д.) независимо от того, связан ли я с ними какими-то реальными отношениями (физическими или правовыми).
Далее аргументация развивается в несколько шагов. Прежде
всего, Кант доказывает, что «максима, согласно которой, если бы
она была законом, какой-нибудь предмет произволения сам по
себе (объективно) должен был бы стать ничьим (res nullius), противна праву»
251
. Это следует из всеобщего принципа права: «Если
бы пользование [чем-либо, чем пользоваться физически в моих
силах,] не должно было быть в моих силах в правовом отношении,
[…] то свобода […] поставила бы годные для употребления предметы вне всякой возможности употребления»
252
. Но «чистый практический разум кладет в основу произволения лишь формальные
законы употребления произволения и, следовательно, отвлекается от его материи, т.е. от прочих свойств объекта, если только он
есть предмет произволения»
253
. Таким образом, запрет на то, чтобы
250
. Таким
тождественно мне. Дело в том, объясняет Кант, что если определить внешнее как то, что находится в другом месте, то эмпирические пространственные
отношения будут заложены уже в самой дефиниции Моего. В этом случае не
будет никакой возможности «мысл[ить] владение [предметами] не на основе
чувственных условий, а отвлекаясь от них, потому что это касается определения произволения согласно законам свободы» (Метафизические первоначала
учения о праве. С. 143).
249
Там же. С. 125.
250
Там же. С. 127.
251
Там же. С. 125; перевод изменен по (АА 06: 246).
252
Там же. С. 125–127; перевод изменен (по АА 06: 246).
253
Там же. С. 127.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]