Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сделки разума конституция кантовской философии права
.pdf
ГЛАВА V. ЧАСТНОЕ И ПУБЛИЧНОЕ ПРАВО
свобода произволения которого полностью отчуждена, лишен
способности обещать, а значит, не может участвовать в публичном
законодательстве и представлять себя в суде. Но верно и обратное:
человек, располагающий своей свободой произволения, не может
не участвовать в законодательстве, ведь договор— это акт пере-
дачи прав, а, как мы видели при рассмотрении частного права,
никакой акт передачи прав нельзя мыслить как односторонний
282
.
Из сказанного не следует, что публичные законы не распро-
страняются на тех, чья внешняя свобода произволения отчужде-
на. В акте договора их свобода тоже передана в виде обещания, но
282
Кантовское понимание права вовсе не препятствует тому, чтобы у
человека полностью была отчуждена свобода произволения. Все, что нахо-
дится в чьем-то владении, по определению является предметом произволения.
Любой предмет произволения может быть предметом чьего угодно владения.
Поэтому неотчуждаемых прав не бывает. Никто не имеет прав на мою лич-
ность, но не потому, что у меня есть на нее какое-то неотчуждаемое право,
а потому, что на личность, в отличие от лица, вообще не может быть прав,
поскольку она не является предметом, возможным в опыте.
Правда, по-видимому, хотя у меня нет прав на мою личность, т.е. право-
мочия распоряжаться ей как захочу, у меня должно быть право защищать
ее от посягательств. Ведь иначе получалось бы, что тот, кто посягает на
мою личность, например пытается запугать меня или обратить в рабство,
не совершает правонарушения. Значит, право защищать свою личность от
посягательств должно быть неотчуждаемым. Если бы оно было отчуждаемым, то получалось бы, что по отношению к тому, чья внешняя свобода
полностью отчуждена, например наемному рабочему с пожизненным кон-
трактом, нельзя совершить никакого неправого поступка. Похоже, что право
защищать свою личность от посягательств, как и право принуждать к соблю-
дению любого правового долга, не может быть отчуждено по той простой
причине, что и так принадлежит каждому. Не только я сам, но любой имеет
право помешать тому, кто пытается обратить меня в рабство, запугать, убить
и т.д. Невозможно отдать кому-то то, что у каждого и так есть. Лишь поэтому
такие права неотчуждаемы.
Эту аргументацию можно генерализовать: право удерживать от любого
неправого поступка есть у каждого, а потому это право нельзя ни на что обменять. Правда, в результате первоначального контракта именно это и происходит: право каждого самостоятельно принуждать к соблюдению своих прав
отчуждается в пользу суверена. Но суверен — искусственное образование,
до заключения контракта оно не существовало и, соответственно, не имело
никаких прав.
151
152
СДЕЛКИ РАЗУМА…
не ими самими, а теми, в чьем распоряжении она находится. Это
можно пояснить самым обыденным примером отношений наемного труда. Скажем, я занимаюсь с репетитором по немецкому языку, и занятия назначены на 18:00 каждого понедельника.
В таком случае репетитор не может никому пообещать, что чтото сделает или куда-то приедет в понедельник в 18:00: в это время
свобода его внешних поступков принадлежит мне. Он может сделать это только с моего согласия, но это значит, что, в конечном
счете, именно я даю обещание, а не он.
Из той же введенной в «Частном праве» модели договора вытекает кантовское понимание общественного контракта
как идеи разума, а не как реального события. Как было показано,
любое приобретение по договору, строго говоря, только мыслится, а необходимость считать это приобретение реальным следует
из правового постулата практического разума. Следовательно, тот
же самый постулат требует мыслить любое наличное общественное состояние как гражданское, ведь только в этом случае каждому
может быть гарантировано Свое. Поэтому «гражданское состояние мыслится исключительно в соответствии с чистыми понятиями разума»
283
.
То, что первоначальный договор есть идея разума,— это лишь
следствие того, что в кантовской философии любой договор есть
идея разума. Единственное отличие первоначального договора от
прочих в том, что само его заключение является априорным требованием, а потому мы обязаны считать его заключенным. Здесь,
казалось бы, возникает парадокс: с одной стороны, мы обязаны заключить этот договор, а с другой— считать его уже заклю-
ченным. Но это выглядит парадоксом, только если рассматривать
договор как какое-то реальное событие, произошедшее или не
произошедшее в прошлом. Парадокс решается, если мыслить каж-
дый акт публичного законодательства и даже каждый происходящий в гражданском состоянии акт приобретения или отчуждения
прав как общественный договор. Мы обязаны соблюдать сложившиеся порядки как гарантирующие каждому Свое и одновременно обязаны стремиться установить такие порядки, которые будут
283
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 307).
ГЛАВА V. ЧАСТНОЕ И ПУБЛИЧНОЕ ПРАВО
гарантировать каждому Свое. Этим же объясняется, почему право
нельзя использовать для того, чтобы увековечить сложившуюся в обществе иерархию: такой закон сделал бы (пере)заключение
общественного договора невозможным. В этом смысле концеп-
ция общественного договора как идеи разума не только обеспечи-
вает индульгенцию существующим правительствам (что часто —
и отчасти справедливо— вычитывают у Канта), но еще и играет
регулятивную роль.
Перечисленные принципы гражданского состояния не сле-
дуют напрямую из понятия права. Свобода одного может быть
совместима со свободой каждого по всеобщим законам даже там,
где граждане не участвуют в законодательстве, а законодатель не
спрашивает их согласия. Отсюда кантовское различие республики
и республиканского правления, в последнем разделе статьи «Что
такое Просвещение?» Можно сказать, что республиканское правле-
ние— это правление согласно праву вообще, а республика— идеал,
вытекающий из понятия публичного права. Правление может быть
республиканским даже там, где республика отсутствует.
Обоснование публичного права
«Из частного права в естественном состоянии вытекает посту-
лат публичного права: ты должен при отношениях неизбежного
бытия вместе со всеми другими людьми перейти из этого состоя-
ния в состояние правовое, т.е. в состояние распределяющей спра-
ведливости. Основание для этого можно аналитически вывести из
понятия права во внешних взаимоотношениях в противополож-
ность насилию (violentia)»
284
.
То, что постулат публичного права вытекает из частного права в естественном состоянии, означает следующее. Правовой постулат практического разума, о котором говорилось выше,
требует «поступать по отношению к другим так, чтобы внешнее
(годное для употребления) могло стать для кого-то и Своим»
285
В §8 «Частного права» было доказано, что «иметь что-то внешнее
153
.
284
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 297).
285
Там же. С. 141.
154
СДЕЛКИ РАЗУМА…
как Свое возможно лишь в правовом состоянии при наличии
власти, устанавливающей публичные законы, т.е. в гражданском
состоянии»
286
. В свете этого умозаключения требование вступить
в гражданское состояние вытекает из правового постулата практического разума.
Этому юридическому обоснованию постулата публичного права Кант придает очень большой вес. В одном месте он даже
пишет, что «если бы в естественном состоянии даже предвари-
тельно не было Моего и Твоего во внешнем смысле, то в отношении них не было бы и правовых обязанностей, а следовательно, не
было бы и никакой потребности выйти из этого состояния»
Однако в своих сочинениях Кант приводит и другие обоснования требования вступить в гражданское состояние, и, похоже,
не все эти обоснования сугубо юридические.
Так, третий правовой долг из «деления по Ульпиану» гласит:
«Вступи в такое состояние, в котором каждому нечто может быть
гарантировано как Свое». Нетрудно увидеть, что при наличии
положения из § 8 этот правовой долг фактически эквивалентен
требованию вступить в гражданское состояние. Как мы видели во
второй главе, строго говоря, эти правовые обязанности «по Ульпиану» принадлежат к этике, а не к праву. Тоесть речь идет именно
одолге вступить в гражданское состояние, а не о праве или юриди-
ческом обязательстве.
В сочинениях Канта есть отрывки, где переход в гражданское состояние прямо трактуется как моральный долг. Например,
в «Опоговорке: Может быть, это и верно в теории, но не годится
для практики» говорится:
287
.
Объединение многих лиц с какой-нибудь (общей) целью (которую все они имеют) встречается во всех общественных договорах; но объединение многих лиц, которое само по себе есть цель
(которую каждый должен иметь), стало быть, есть безусловный и
первый долг вообще во всех внешних отношениях между людьми, которые не могут обойтись без взаимного влияния друг на
286
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 149).
287
Там же. С. 307.
ГЛАВА V. ЧАСТНОЕ И ПУБЛИЧНОЕ ПРАВО
друга,— такое объединение бывает только в обществе, если оно
находится в гражданском состоянии, т.е. образует общность (ein
gemeines Wesen). Цель, которая в таких внешних отношениях сама
по себе есть долг и даже высшее формальное условие (condition sine
qua non) всякого другого внешнего долга, есть право людей, находящихся под публичными принудительными законами, которыми можно определить каждому Свое и охранить от посягательств
каждого другого
288
.
В этом отрывке право названо долгом и целью, которую должен
иметь каждый. Само по себе право не может предписывать никаких целей, «так как это учение независимо от всякой цели как материи произволения касается лишь формального в произволении»
289
Таким образом, в данном случае речь идет о моральном долженствовании
290
. Отрывок перекликается с утверждением Канта в
«Метафизике нравов» о том, что «именно учение о добродетели
предписывает свято соблюдать право человека»
291
.
Такое использование этического аргумента объясняется осо-
бенностью, которую мы выявили в главе II, когда рассматрива-
ли понятие необходимости в праве. Мы видели, что из права как
учения о дозволенном не может следовать необходимость в стро-
гом смысле, в том числе необходимость существования публичного права. Обязательность внешнего законодательства есть оборотная сторона права других принуждать к его соблюдению, но
другие могут и не воспользоваться этим правом. Поэтому необходимость внешнего законодательства сводится к возможности
принуждения в отношении нарушителя и не является безусловной необходимостью, такой, как необходимость категорического императива. Когда в отношении кого-то окружающие решают
155
.
288
(О поговорке. С. 175).
289
(Метафизика нравов. С. 414).
290
Это противопоставление целей, которые люди имеют, и цели, которую
каждый должен иметь, Кант повторяет в «Учении о добродетели», когда, обо-
сновывая несовершенные обязанности добродетели, рассматривает «относя-
щееся к этике понятие цели, которая есть в то же время долг» и которой под-
чинены субъективные цели (которые имеет каждый) (Там же. С. 430).
291
Там же. С. 436.
156
СДЕЛКИ РАЗУМА…
воспользоваться своим правом на принуждение, правовой закон
становится для него необходим— но только патологически. Окружающие могли бы не воспользоваться своим правом на принуждение, и закон вообще не стал бы необходим. Короче, из принципов
самого права следует, что внешнее законодательство практически
возможно, но не следует, что оно практически необходимо. Правовой разум не требует, чтобы существовало публичное право.
Однако поскольку «делать правые поступки своей макси-
мой— это требование, предъявляемое мне этикой»
292
в гражданское состояние, будучи правым поступком, является еще
и этическим долгом. Поэтому неудивительно, что в одних местах
Кант рассматривает постулат публичного права с точки зрения
права во внешних отношениях между людьми, а в других— как
«цель, которую каждый должен иметь».
Этика действительно играет роль в кантовском учении оправе. Но роль эта заключается не в том, чтобы обосновывать право,
ачтобы предписывать его. Право как таковое невозможно вывести из этических предписаний
293
. Из этики самой по себе не следует понятие владения, а значит, не следуют понятия договора и
собственности. Из этики, как мы видели в главеII, не следует возможность внешнего законодательства. Наконец, из этики, возможно, следует представление о наказуемости за плохие поступки, но не следует возможность принуждения по отношению к
нарушителю.
Например, из этического учения может вытекать, что наруше-
ние обещания порицаемо или даже наказуемо, но из него не может
, вступление
292
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 89).
293
Похоже, Кант считал так далеко не всегда. Так, в процитированном
отрывке из «О поговорке» он называет долг иметь публичное право «высшим
формальным условием всякого другого внешнего долга», т.е. всякого долга,
предписываемого внешним законодательством. Это утверждение, похоже, подразумевает, что этика создает условия для права. В статье «О мнимом праве лгать из человеколюбия» Кант демонстрирует сходный взгляд на
проблему, когда связывает «источник права» с запретом на ложь. Однако в
«Метафизике нравов» Кант использует в качестве «правовой аксиомы» все-
общий принцип права, который, по его словам, логически следует из понятия
внешней свободы.
ГЛАВА V. ЧАСТНОЕ И ПУБЛИЧНОЕ ПРАВО
вытекать, что тот, кому было обещано, вправе взыскать обещанное
силой. Возможность принуждать к выполнению обещания— следствие того, что обещание есть отчуждение личного права. Личное
право того или иного человека— это его внешняя свобода про-
изволения по всеобщим законам. О внешней свободе речь идет,
когда во внимание принимаются не умопостигаемые спонтанные
причины, а их следствия в эмпирическом мире. Поэтому внешнюю
свободу можно ограничить или, наоборот, расширить простор
для нее. Ограничение внешней свободы есть отчуждение личного
права, ее расширение— приобретение чужих личных прав. Кате-
горический императив не позволяет отделить внешнюю свобо-
ду от внутренней. Поэтому, хотя он и содержит в себе критерий
легальности, через концепцию категорического императива невоз-
можно обосновать отчуждение и приобретение прав.
Таким образом, именно кантовское понятие права как кон-
струирования посредством принуждения позволяет доказать важ-
нейшие положения частного и публичного права. Учение о част-
ном и публичном праве вполне могло бы быть изложено и доказано
даже в отсутствие концепции категорического императива. Прав-
да, было бы невозможно доказать, что существование публич-
ного права необходимо. Концепция категорического императи-
ва, на оборот, позволяет доказать (этическую, а не юридическую)
необходимость гражданского состояния. Но если бы не трансцен-
дентальное понятие права, ей просто нечего было бы доказывать.
И тем не менее публичное право немыслимо без карательного права, а значит, без понятия наказуемости, которое мы отнесли
к этике. В связи с этим посмотрим на то, как Кант понимает уголовное право.
157
Уголовное право
Часто, рассматривая кантовскую концепцию наказания, ставят задачу примирить кантовское утверждение, что уголовный
закон представляет собой категорический императив, с необходимой, по-видимому, функцией наказания как средства публичного
принуждения. В этом разделе я постараюсь показать, что эта про-
блема во многом надуманная и возникает тогда, когда не проводят
должного различия между этикой категорического императива и
158
СДЕЛКИ РАЗУМА…
учением о праве. Одновременно я покажу, что именно там, где речь
идет о наказании, специфика учения о праве по сравнению с этикой приобретает важнейшую роль: право обуздывает моральный
сантимент возмездия, который в противном случае был бы неудержим.
Наказание по суду никогда не может быть для самого преступника или для гражданского общества вообще только средством
содействия какому-то другому благу: наказание лишь потому
должно налагать на преступника, что он совершил преступление;
ведь с человеком никогда нельзя обращаться лишь как с средством
[…] и нельзя смешивать его с предметами вещного права, против
чего его защищает прирожденная личность, хотя он вполне может
по суду утратить гражданскую личность
294
.
Наказание не может быть полностью подчинено утилитар-
ным нуждам, будь то устрашение, изоляция преступников от
общества или экономический рост. «Карающий закон есть категорический императив»
295
. При этом Кант настойчиво подчерки-
вает принцип соразмерности наказания проступку. В частности,
«если [человек]… убил, то он должен умереть»
296
. Поэтому не удивительно, что, по выражению Т.Хилла, «кантовская теория наказания долгое время практически неизменно оценивалась в качестве
парадигмы “ретрибутивизма”»
297
.
Еще Шопенгауэр считал эту позицию Канта кровожадной
ивидел в ней апологетику бессмысленной мести. Неудивительно,
что в новейшей истории кантоведения стали появляться интер-
претации, смягчающие или ограничивающие «неудобный» ретрибутивизм Канта [Sharon Byrd 1989; Höffe 2002; Hill 2002; Bahnam
2003; Ripstein 2009]. Так, исследователи «справедливо обратили
внимание на тот факт, что потребность удержания от преступлений играет ключевую роль в кантовском оправдании полномочия
294
(Метафизические первоначала учения о праве. С. 363).
295
Там же. С. 363.
296
Там же. С. 367.
297
[Hill 2002: 237].
ГЛАВА V. ЧАСТНОЕ И ПУБЛИЧНОЕ ПРАВО
и долга государства наказывать правонарушителей»
298
. Ведь
«право и правомочие принуждать означают одно и то же».
По-видимому, право нуждается в наказании как средстве принуждения.
Но можно ли сделать наказание средством принуждения,
не противореча при этом кантовскому требованию: «никогда не
использовать человека только как средство»? За последние деся-
тилетия исследователи предложили не один способ решения этой
проблемы. Б.Бёрд разделяет практику наказания на две составляющие: угрозу наказания и собственно наказание того, кто совершил
преступление. Именно угроза наказания нацелена на удержание
граждан от преступления, тогда как «после того, как преступление
произошло, приоритетной становится уже не инструментальная
задача предотвращения преступлений, а справедливое обращение
с индивидом»
299
. Более того, Бёрд полагает, что наказание интере-
совало Канта в первую очередь именно как средство удержания от
преступлений, тогда как «воздаяние было не целью и не причиной
наказания, а скорее принципом, ограничивающим карающее право
государства и, тем самым, гарантирующим, что с индивидом будут
обращаться не как со средством для какой-нибудь общественной
цели, но всегда— как с целью самой по себе»
300
.
О.Хёффе обращает внимание на известную тонкость в определении категорического императива: от нас требуется никогда не
обращаться с человеком только как со средством, что не означает, что мы вообще не можем этого делать, не забывая, конечно, что,
прежде всего, он— цель. По мнению Хёффе, Кант не отрицает того,
что наказание может преследовать прагматические цели, такие как
исправление преступников или удержание от преступлений. Он
лишь подчеркивает, что эти функции не могут быть основой для
«морального оправдания наказания»
301
.
159
298
Ibid.
299
[Sharon Byrd 1989: 153].
300
[Ibid.]
301
[Höffe 2002: 120].
160
СДЕЛКИ РАЗУМА…
Оригинальную попытку разрешить коллизию предлагает Т.Хилл. Обращаясь к присутствующему в кантовских работах
понятию совести, он интерпретирует наказание как коммуникативный акт, цель которого— вызвать раскаяние. Терпя наказание,
преступник ставится перед фактом неодобрения со стороны сообщества и самого себя как разумного существа. Тем самым наказание удерживает преступника от дальнейших преступлений, но
наказуемый при этом отнюдь не рассматривается как средство:
напротив, обращаясь к его моральной способности— совести,—
сообщество рассматривает его как сугубо моральное существо
[Hill2002].
Надо сказать, что если Хиллу в его интерпретации удается последовательно выдержать понимание уголовного закона как
категорического императива, то Бёрд и Хёффе— едва ли. Интерпретацию Бёрд можно резюмировать так: наказание — это требование гипотетического императива, который, однако, строго
подчинен категорическому. Уголовный кодекс— это набор угроз,
имеющих утилитарную функцию обеспечить эффективное внешнее принуждение. Однако список этих угроз, как и допустимые
случаи их претворения в жизнь, строжайше ограничен требованием «справедливого обращения с индивидом»
302
.
Чрезвычайно близок к этому пониманию и Хёффе: кантовское
учение о наказании как воздаянии он интерпретирует как моральное требование того, чтобы наказание осуществлялось исклю-
чительно после совершения преступления, и как категорический
запрет на наказание невиновных
303
. В этих соображениях проглядывает все та же идея, что категорический императив ограничива-
ет допустимые средства и способы принуждения. Хёффе, впро-
чем, не желает в каком-либо смысле называть уголовный закон
гипотетическим императивом. Вместо этого он пишет, что «удержание [от совершения преступления]— побочное, хотя и неизбеж-
ное следствие» наказания
304
. Очевидно, что для Хёффе очень важно,
302
[Sharon Byrd 1989: 153].
303
[Höffe 2002: 156–157, 173].
304
[Ibid.: 157], курсив мой.— Д.А.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]