Россия и ислам. Т.2. Монография

. У ислама, конечно, немало дефектов: «отсутствие идеала человеческого совершенства или совер

шенного соединения человека с Богом, — идеала истинной бого человечности... мусульманство требует от верующего не беско нечного совершенствования, а только акта безусловной предан ности Богу... Вот истинная причина, почему идея прогресса, как

Во всяком случае, понятие «мусульманство» казалось Соловь еву более близким, понятным, приемлемым — может быть, даже более, если можно так сказать, родным, чем, скажем, китайские идеологические и философские учения (он с издевкой писал, на пример, о Лаодзы как о философе «чуждой расы»), этот атрибут «враждебного и все более надвигающегося на нас мира»

«если не логическая мысль, то сердечное чувство и истинное благочестие, препятствовали Мухаммеду представлять Бога не справедливым»

.

.

.

И хотя всех троих эти добрые личные качества не оберегли от злоупотреблений как следствия, «выпавшей на их долю неогра ниченной власти»

в излишнем пристрастии к духовному наследию Востока, в недо# статочно критическом отношении к его древним религиям, в от

. Здесь вполне можно согласиться с Шифманом. Начнем с того, что Толстой мыслил — и никогда не видел для

ре. В нем же человек, запутавшийся в аморфной совокупности собственных эмоций, утрачивает такие свои качества, как «сме лость, твердость, рассудительность, справедливость»

характеризовал ислам! — М.Б.), не обещающей будущее блажен ство, но дающей блаженство на земле»

го не знаю», нашедший свое отражение и в идее бесконечности нравственного совершенствования, устранял для Толстого лю бую возможность ассоциаций такого рода в его осмыслении зна ния сократовского. Это последнее явилось для молодого Толсто го неким идеальным феноменом, который навсегда пленил его не только идеей бесконечности движения на пути совершенствова ния, возможного, по Сократу, для каждого человека, но и требо ванием столь же бесконечного самопознания и обязательности личного усилия

лей» (наряду с «кротостью, набожностью, терпением и преданно стью воле Божьей»

. Но, добавляет он, «сук, или силы жизни, растущие в суку, не пра вы, вредны, если они поглощают всю силу роста. Это — с нашей цивилизацией». При всех ее бесспорных достижениях она уже тем не менее прогнила, и потому не она, а мудрые восточные на роды помогут (хотя, повторяю, главным ориентиром будет ис ключительно «истинное христианство»!) человечеству вступить на путь к лучшему будущему.

сии царизма — горцев (о чем Толстой многократно говорил и в других своих произведениях).

или на стороне этого офицера (русского. — М.Б.), состоящего в свите генерала, который так хорошо напевает французские пе сенки именно в то время, как проезжает мимо вас? Он имеет в России семью, родных, друзей, крестьян и обязанности в отно шении их, не имеет никакого повода и желания враждовать с гор# цами, а приехал на Кавказ... так, чтобы показать свою храбрость. Или на стороне моего знакомого адъютанта, который желает только получить поскорее чин капитана?»

Думается, нет сомнений в том, что «чувство самосохранения и, следовательно, справедливости» Толстой все же считает по праву превалирующим у «какогонибудь Джеми», который с беспре дельным мужеством защищает и свое «засеянное поле», и саклю, и, самое главное, семью. Что же касается русского «светского офицера», то справедливость, которой он мотивирует свои дейст вия по отношению к «какимнибудь Джеми», осмысляется Тол стым в качестве понятия, узаконенного общепринятым мнени ем

и честь человека — помнить о богатейшем гуманистическом за ряде

«Перемена в жизни человечества... наступит не только тогда, когда все люди один по одному до последнего сознательно усвоят христианское жизнепонимание, а тогда, когда возникнет такое оп ределенное и всем понятное христианское общественное мнение, которое покорит себе всю инертную (можно смело предпола гать — и «пока еще» нехристианскую! — М.Б.) массу, не способ ную внутренним путем усвоить истину и поэтому... всегда подле# жащую воздействию общественного (т.е. христианского. — М.Б.) мнения»

.

Акцентируя то обстоятельство, что в общем и целом Толстой оставался христианоцентристом, не следует, однако, абсолютизи ровать и эту направленность его мировоззрения.

что я не видел этого, то же, что написано в Коране, не совсем яс# но, а часто запутано, многословно, произвольно и даже историче# ски неверно, как я слыхал от людей. Убедить меня может только

то, что я сам сознаю и могу проверить рассуждением и внутрен ним опытом. Так скажет умный чувашин на слова второго чело века и я думаю, будет совершенно прав»

.

Как я уже фиксировал, особый интерес у Толстого вызвало ба бидское движение с его ярко выраженной программой социаль ного равенства и гуманного правопорядка, движение, которому он поэтому пророчил (но, как известно, ошибочно) «большое бу дущее в восточном мире»

откинув все те уродливые наслоения, которые разделяют их, стремятся к тому, чтобы слиться в одну большую религию всего человечества. Поэтому и учение бабидов, в той мере, в которой

Высоко ценя (становившиеся все более и более известными русскому читателю в многочисленных переводах, в том числе сде ланных таким замечательным поэтом, как Афанасий Фет) и по пуляризируя творения Хафиза и Саади, а также персидские по говорки и пословицы

Но вместе с тем он решительно критикует официальный ислам за нетерпимость к инаковерующим, за проповедь религиозной исключительности, за слепую веру в Мухаммеда, в Коран, в чу деса и т.п. Шифман резонно замечает, что критицизм Толстого ко многим неприемлемым для него чертам институционализирован ного мусульманства в определенной мере отразился в «Хаджи Мурате»

. В этом письме Толстой изобразил гипотетический диалог между основателем ислама и неким «простым смышленным чувашом»: «...Магомет начнет с того, что скажет, верьте мне, что я пророк и что все, что я вам буду говорить и что написано в моем Коране, все это истинная правда, открытая мне самим богом. И станет из лагать все свое учение.

. Интересен и такой факт. В середине августа 1877 г. в Тулу пригнали партию пленных ту

рок, и Толстой немедленно отправился к ним. Беседуя с турецки ми военными, Толстой всего более интересовался их религиозно нравственными представлениями. К радости писателя, оказалось, что война не только не обездушила солдат, но что, более того, у каждого из них есть «коран в сумочке».

Тем не менее в конечном счете Толстого нельзя возводить в сан (или, напротив, резко осуждать это с позиций узкого европоцен тризма) апологета «азиатчины», в эпатирующего общественное мнение мыслителя, который предпочитал «восточный застой» ев ропейскому прогрессу.

Толстой, верно говорит далее Шифман, «превосходно видел, сколь отстали в своем экономическом развитии восточные наро ды, сколь сложный и тяжелый путь им еще предстоит пройти». Но он хотел, чтобы этот путь пролегал не от первобытной дико сти и феодальной отсталости к «капиталистическому варварст ву», а «вел к осмысленному

.

была нужна государству, «в них самих не было никакой необхо димости»

.

.

И потомуто всех нерусских и неправославных подданных

«...никогда род человеческий и общества людей не разделятся на два лагеря: одних — диких зверей, а других — святых. В дей ствительности везде, как было, так и есть: весь род человеческий стоит на постепенных в духовном совершенстве состояниях, и между дикими и святыми много промежуточных ступеней, все приближающихся к совершенству любви»

тианства в современном мире — притом даже поставил его во гла ве всех прочих вероисповеданий. И только посредством такой мо дели предполагался возможный определенный синтез между раз ными религиями в рамках какойто новой, но интегрирующей все человечество, идеологии.

Если попытаться в сжатой форме эксплицировать толстовское учение о религии как таковой, то нетрудно будет заметить, что Толстой в основном идентифицирует ее с межчеловеческими от ношениями, понимая под таковыми в первую очередь моральные отношения. По Толстому, формирование нравственных идеалов может происходить лишь на теологической основе. Расширенно толкуя понятие «религия», отождествляя ее с общезначимыми моральными ценностями и регулятивными функциями социума, Толстой отводил религии роль стабилизирующего и впередведу щего фактора жизни всех обществ. Он зачастую сводил содержа ние религии к системе ценностей, норм и идеалов, имеющих зем ное происхождение. О неортодоксальности подобных толкова ний сущности религии свидетельствует толстовское стремление превратить веру в силу, дающую избавление, изменяющую мир. Но в таком случае в центре внимания всех конфессий должны на ходиться не специфически религиозные, а социальные проблемы, в том числе вопросы идейного и культурного воспитания, просве щения и т. п. И потомуто волей или неволей стал бы преобла дать — с одной стороны, ненавистный Толстому, а с другой, им же нередко превозносимый — научнологический тип мышления, в соответствии с которым картина мира строится на принципах, в общемто противоположных религиозным представлениям.

.

.