Россия и ислам. Т.2. Монография

2) у них заведено многоженство, а так как обычай сей противен православной вере, то и должно быть многоженство на будущее время запрещено совершенно. Содержание же жен взаперти есть большая несправедливость противу сей половины рода человече ского, а посему и надлежит употреблять средства кроткие, дабы магометане обычай сей оставили»76.

званные четыре страны (в том числе и Молдавия. — М.Б.) никог# да отдельных государств образовать не могут», и потому их надо

Ведь они «суть люди полудикие, а некоторые даже и совсем ди кие, не знающие собственной пользы, в невежестве и унижении об ретающие. А, следовательно, по одному уже долгу христианскому надлежит заботиться об улучшении их положения, тем еще бо лее... что они... в нашем отечестве обитают. А потому да сделают# ся они нашими братьями и перестанут коснеть в жалостном сво ем положении»73, — и прежде всего посредством их постепенно го, но тотального перехода на оседлоземледельческий образ жизни. И конечно, чтобы «открыть им свет православной веры и лучи истинного просвещения», надобно посылать «к ним для этого миссионеров, которые бы кротостью и убеждением малопо малу сии несчастные народы просветили и успокоили»74. В кате горию «кочевых народов», к которым надлежит принять выше названные меры, Пестель включает и часть татар.

Что касается «тех татарских народов, которые на Кавказе жи вут», то их должна была постигнуть судьба «всех вообще кавказ ских народов»75.

При всех филиппиках в адрес Цивилизации (=«христианско го мира», особенно его европейского компонента) со стороны не малого числа представителей русского романтизма, она и для них оставалась олицетворением Порядка, Организованности в срав нении с Азией (особенно мусульманской) как символом Хаоса, НеОрганизованности, неупорядоченного и даже сугубо ано мального89(ср. инвариантный образ Турецкой империи как «не излечимого больного») бытия90.

И даже наиболее «экстремистские» разновидности русского романтизма:

— с их отрицанием господства разума в пользу чувств;

— с их сочетанием интеллектуального пессимизма и эмоцио нального оптимизма;

В другом своем произведении («Воззвание») БестужевРю мин писал: «...смертью тирана (Александра I. — М.Б.) Бог озна меновывает свою волю, дабы мы сбросили с себя узы рабства, противные закону христианскому. Отныне Россия свободна. Но как истинные сыны церкви, не покусимся ни на какие злодей ства и без распрей междуусобных установим правление народ ное, основанное на законе Божьем, гласящем: да первый из вас по служит вам»84.

«дневникового повествовательного принципа»

: краткость; сжа тость; фрагментарность; отказ от риторики и необязательных принципов; фиксация мгновенных озарений мысли. Цель «иде альной модели» дневника — не подсказывать готовые решения, а ставить вопросы, создавать ощущение вездесущности новых возможностей, сеять сомнение в незыблемости существующего. На примере построенных в форме дневников описаний ряда путешествий на Восток русских авторов (зачастую — представи телей романтизма) можно видеть, что изображение в них парал лельных миров (скажем, русскоправославного и азиатомусуль манского) с исторически различными типами развития, истори чески контрастных типов сознания во многом соответствовало, а во многом — отклонялось от этой «идеальной модели», модели, в которой главным был курс на релятивизацию. Оно, это описа ние, подчинялось жесткой идеологизации и политизации всех тех предметов описания и анализа, которые связывались с понятием «Ислам».

Попробуем изложить суть дела, исходя из мысли М. Blanchof

о том, что взаимоотношения людей могут быть разделены на три типа.

ние — признак умственной скудости, но благородная надежда на свои собственные силы, надежда отыскать новые миры, стремясь по следам гения»

При всем том, что романтикам чужда метафизическая система альтернативных ценностей, в которой вполне очевидным образам Зла дидактически были бы противопоставлены не менее рельеф ные образы Добра, даже категориальное восприятие романтиз мом человечества как такового отводило его «восточную разно видность» на периферию интеллектуальных и эмоциональных интересов и потребностей.

И романтическая историософия волейневолей приходила к скептическому выводу — пусть и далеко не всегда вербализуе мому, — что любое общество, будь то европейское или восточное, есть не микрочастица некого глобального божественного благо устройства, а скорее случайное объединение людеймасок, по глощенных материальным и чувственным наполнением своего бытия. Потомуто представленные романтиками «сыны и доче ри Востока» — это, как правило, не психологически убедитель ные, цельные характеры, а скорее аллегорические фигуры98, се рии образов, противоречивых потому, что они относятся к раз ным сторонам в высшей степени противоречивого явления. Они — чередование «масок», в чемто даже тождественных авто ру, но во многом от него и отличающихся.

И далее.

Но и Пушкин «вольно или невольно»

акцентирует это сход ство (правильнее было бы сказать парафразы и повторения), от бирая те коранические тексты, которые звучат подобно книгам библейских пророков и псалмам Давида

.

. Прав Фомичев, подчеркивая «условно отстраненный характер этого лиризма», и не права Лобикова, утверждавшая, будто Пуш кин «восстанавливает хронологическую последовательность глав Корана, как бы отражая историю возникновения и развития ис лама»

ров, включая и — весьма им чтимого — Вольтера

чий

, где совмещались республиканские устремления и монар хизм, христианство и язычество, эгоизм и альтруизм, стоицизм и мечтательность. Этот принцип определял природу его так на зываемого протеизма, «всемирной отзывчивости», по определе нию Достоевского («...и не в одной только отзывчивости здесь де ло, — уточнял Достоевский, — а в изумляющей глубине ее, в пе ревоплощении своего духа в дух чужих народов, перевоплощении почти совершенном, а потому и чудесном, потому что нигде, ни в каком поэте целого мира такого явления не повторялось»

.

.

де прекрасен и текущ, паче же на местах подражательных рече# ньям пророческим и стихам библейским»

Можно продолжить анализ Krasuski в ином ключе.

В основе своей это — порождение тревоги, ощущения внутрен ней зыбкости и несостоятельности, — заставлявших идеологов той или иной нации искать прочность и стабильность во внеш нем мире путем контактов с себе же подобными, чувства собст венной надломленности, страха, исходящего из «недр Я», изну ряющей напряженности, доводящие до оцепенения и взрыва. Это деструкция национального «Я» в результате ее сознательного растворения в коллективности — в «национальном» субстрате. «Коллективизируясь», оно, персональное «Я», теряет свои духов ные качества, разрушает собственную целостность, и ценностно смысловой контекст индивидуального сознания характеризуется экспансивной доминантой и импульсивного (т. е. направленного «внутрь», на собственную культуру) и экспресивного (т. е. на правленного «вовне», на инокультурные зоны) аффектов. Но в любом случае аффект является структурирующим фактором сознания, неся в себе «мое отношение». Очерчивая внешние или внутренние границы и контуры как персонального «Я», так и на ционального коллектива, аффект определяет, таким образом, и «место» субъекта: он ориентирует его в пространственновре менных (объективная реальность) или ценностносмысловых (субъективная реальность) параметрах. В итоге «романтическое сознание» продуцирует фундаментальные сдвиги в отношении

Хотя вряд ли правомочно толковать весь романтизм как только антирационалистическую и антипросветительную консерватив ную систему мышления

. Правда, романтики не отвергали лозунг братства народов; но они отвергали лозунг равенства народов, поскольку он мог быть понят в смысле общности культурных черт. Между тем, по мнению романтиков, все, что является для народов общим, оказывается и наносным, то есть вредным. «Романтики видели Европу как мозаику неповторимых монад, атомов»

ипо тому никоим образом не склонялись к абсолютному признанию «Другого» в его «чуждости»

ет значения

. Последнее же появляется только при словесном выражении ментального состояния. Поскольку «нет объекта без субъекта», постольку (я тут заменяю приводимые Брату и Мар кулеску «западные» примеры на «русские») Мухаммед, герой «Подражаний Корану», имеет столько образов, сколько раз о нем говорит повествователь

) «Подражаний Ко рану» есть множественность эстетических моделей, собранная поэтом.

, то тогда встает вопрос: неужели Пушкин ограни

чивался лишь тем, что:

И поэтому, скорее всего, пушкинский образ Мухаммеда — об раз, повторяем, поданный в красках, очень далеких от реаль ных

. Был ли Пушкин в этом отношении какимлибо исключением? Никоим образом! Начнем с того, что «Подражания Корану» в общемто четко от

ражают основные положения романтической гносеологии и эти ки (с их принципиальной «внесистемностью», фрагментарнос тью, с их приданием понятию «значения» скорее прикладного, «пробного», нежели конструктивного и абсолютного характера

H. Bratu и I. Marculesku недавно напомнили о различии между намерением и интенциональностью. «Намерение» сводимо к логи ческому суждению: оно «заморожено» в прошлом и осуществимо (или неосуществимо) в будущем. Эстетическая интенциональ ность предшествует художественному творчеству и обусловлива ет его. Она имеет «вечное настоящее». Это — интенциональность перцепции, оценки, суждения, воображения, чувствования, мыс ли, надежды, разочарования, высказывания, умолчания, интен циональность, которая, взятая вне словесных выражений, не име

фундаментального свойства человеческого «Я» — бесконечной самореализации, — а значит, «ewige Bewigung», — вечное движе ние культуры и общества, в свою очередь невозможное без тако го мощнейшего достижения европейской цивилизации, как логи ческоинтеллектуальное мышление

. И хотя романтизму, безус

ловно, был свойственен иррационализм

, он, однако, мыслился как некое вынужденное средство, призванное обеспечить в буду щем торжество нового рационализма и нового Просвещения

глубокие, устремления.

Подобно большинству романтиков

, он видел в поэзии вид пророческого служения, священнодействие, восстанавливающее гармонию между природой и интеллектом; в поэте — мессию, призванного возродить человечество, провидца и созидателя, оказывающего цивилизующее влияние на умы и души людей, олицетворение совершенного героя, который воплощает Челове ка в его целостности.

провозвестником единения, утешения и гармонии

.

Интересно наблюдение Тартаковского, что в последней трети XIX в., особенно в 80е годы, «в связи с наступлением реакции становится заметным тяготение ряда поэтов к новой религиозно мистической интерпретации Корана и Библии, стремление пере нестись из эпохи надвигающихся бурь в «устоявшийся» мир древнего Востока... В 80е и 90е годы... углубляется «туркестан ская» проблематика, серьезно осваивается фольклор среднеази атских народов, мотивы и сюжеты которого становятся основой ряда произведений русских поэтов (циклы о ХозиреХиячи, Хо дже Насреддине и т. п.)»

.

очередь, означает, что главенствующей будет тенденция на при знание онтологической чуждости этносов и их культур

Но тут же замечу, что Тартаковский нередко преувеличивает глубину воздействия восточных реалий на тогдашнее литератур ное употребление, ибо множество иноязычных наименований очень долго еще выступало на правах экзотизмов

; Персия «кажется издали блестящею, но этот блеск есть блеск ка койнибудь горы на солнце: издали чудятся на ней и золото и ал мазы, а подойдешь ближе — увидишь одну слюду»

Правда, «нельзя ни бранить, ни хвалить ничего безусловно, все

Все, что не охватывалось этим (или примерно этим) представ лением о рациональности (в свою очередь имплицированное вос принятой Просвещением формулой Декарта «человек — покори тель и властелин природы»), попадало в сферу «Натуральное», «Природа» (отсюда — столь частые дефиниции народов Востока как «детей природы») — в сферу, которую необходимо цивилизо вать (= рационализировать

с его эгалитаристскими во многом тенденциями, — пробивал со лидные бреши в антитезе Запад/Восток. Она основывалась на выделении однозначных аксиологических критериев, таких, как «духовность», «созерцательность», «пассивность», «фатализм», «статичность», «эмоциональность», в паре с антиномичными ха рактеристиками. Становившиеся достоянием европейских обра зованных кругов достижения восточных культур заставили при знать, что и в них можно найти элементы, в той или иной степе ни сходные с теми, которые доселе считались преимущественным достоянием Запада

Но было бы большой ошибкой ограничиться лишь фиксацией подобного рода фраз о глубоко качественных различиях между Востоком и Западом, лимитируя анализируемый нами круг авто ров лишь тем «средним путешественником», о котором некогда Дж.С. Милль метко сказал: «Сведения, выносимые средним пу

, без Образо

вания

Попробуем оценить ситуацию уже в более генерализованных