Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Россия и ислам. Т.2. Монография
.pdf
Примечания
461
61
Которое не только должно быть признано «частью правительства»,
но даже «частью наипочетнейшей. Оно есть ветвь государственного правле
ния, отрасль чиноначальства, и чем теснее связь между духовными и миряна
ми, тем счастливее народ, тем благополучнее государство» (Пестель П.И. Рус
ская Правда. Наказ Временному Верховному Правлению. СПб., 1906. С. 62).
62
Там же. С. 15–16. (Курсив мой. — М.Б.)
63
В числящиеся за ними «прекрасные места» надо направить на постоян
ное место жительства сибирских и оренбургских казаков (См.: Там же. С. 28).
64
На Кавказе же всем верховодил генерал А.П. Ермолов, деятельность
которого — и в первую очередь ликвидацию работорговли — многие декаб
ристы и близкие им по духу люди считали в целом прогрессивной (см.: Се#
менова А.В. Временное революционное правительство в планах декабристов.
М., 1982. С. 108–109).
65
Это — стеротип, прочно вошедший в массовое сознание. Так, в 1845 г. ти
флисский гимназист И. Цискаров опубликовал в «Журнале Министерства на
родного просвещения» (прибавление к ЖМНП, 1845, книжка первая) статей
ку «Кавказ», где читаем (с. 22–24): «Вижу (на Кавказе. — М.Б.) восточных ис
полинов, гордящихся именем халифов и с поднятыми мечами свирепствующих
над беззащитными христианами... Взор памяти устает следить за быстросменя
ющимися картинами, одна другой кровавее; на душе становится грустно и тя
жело. Но вот взор радостно останавливается, видя победоносные полки, шест
вующие с далекого Севера спасать угнетенных, защищать слабых. Русские гро
мы и русские штыки смирили злодеев и загнали их в ущелья гор и скал Кавказа.
Сорок лет прошло со времени появления здесь русских, и вот уже сорок лет
земледелец Грузии безопасен от хищничества и свободно обрабатывает поле...
можно надеяться, что в судьбе Кавказа будет перелом к лучшему. Кавказ! Ты
скоро сбросишь одежду варварства и изменишься. Двуглавый орел широкими
крыльями приосенил твои вершины и в ущельях твоих, вместо звука оружия,
раздается стук секиры. Трудолюбие окропит тебя потом и плуг земледельца
сменит бранное оружие у твоих племен; просвещение согреет хладные умы
и сердца твоих диких обитателей...» (Всюду курсив мой. — М.Б.)
И еще такой впечатляющий факт. Один из видных «покорителей Кавка
за», грузинский князь и русский полководец П.Д. Цицианов (Цит. по: Князь
Павел Дмитриевич Цицианов // Северная пчела. 1845, № 58–62) так реаги
ровал на повеление императора Александра I поддерживать мир между бес
конечно враждующими друг с другом мусульманскими владыками — хана
ми Дербентским, Бакинским и Гальшинским: «Правила кротости и челове
колюбия несовместны в отношениях с хищными, коварными и вероломными
народами; напротив, полезнее их содержать во вражде между собою». Как ви
дим, воспринимавшееся доселе исключительно в негативном экспрессивно
оценочном значении слово «татарин» являет один из примеров того, что
«слово со сложившимся общим исходным значением в различных новых
контекстах охотно принимает на себя несение новых функций, приблизи
тельное выражение новых терминологических смыслов» (Сорокин Ю.С. Оза
дачах изучения лексики русского языка XVIII в. // Процессы формирова
ния лексики русского литературного языка (От Кантемира до Карамзина).
М.–Л., 1966. С. 27). В общем перед нами — стремление к упорядочению сло
Примечания
460
46
Там же. С. 505. (Курсив мой. — М.Б.)
47
См. подробно: Нарочницкий А.Л. Греческое национальноосвободитель
ное движение и Россия (1801–1831 гг.) // Балканские исследования. Вы
пуск 7. Исторические и историкокультурные процессы на Балканах. М.,
1982. С. 126.
48
Фонвизин М.А. Обозрение проявлений политической жизни в России.
М., 1907. С. 85; Избранные соиальнополитические и философские произве
дения декабристов. Т. I. С. 380–381. См. также: Достян И.С. 1) Россия и Бал
канский вопрос. Из истории русскобалканских политических связей в пер
вой трети XIX в. М., 1972; 2) Балканский вопрос во внешнеполитических
планах П.И. Пестеля // Исторические записки. 1975. Т. 96; Сыроечков#
ский Б.Е. Балканская проблема в политических планах декабристов // Из ис
тории движения декабристов. М., 1969; Фадеев А.В.: 1) Россия и восточный
кризис 20х годов XIX в. М., 1958; 2) Греция и русское общество первых де
сятилетий XIX в. // Новая и новейшая история. 1964, № 3; Шапиро А.Л. Сре
днеземноморские проблемы внешней политики России в начале XIX в. //
Исторические записки. 1956. Т. 55; Шеремет В.И. Турция и Адрианополь
ский мир 1829 г. Из истории Восточного вопроса. М., 1975; Шпаро О.В. Ос
вобождение Греции и Россия (1821–1829 гг.). М., 1965; Арш Г.Л. 1) Этерист
ское движение в России. М., 1970; 2) Каподистрия и греческое национально
освободительное движение. М., 1976; Станиславская А.Н. Россия и Греция
в конце XVIII — начале XIX вв. М., 1976; Арш Г.Л. Материалы к истории рус
скогреческих связей начала XIX в. // Балканские исследования. Вып. 8.
Балканские народы и европейские правительства в XVIII — начале XX в.
(Документы и исследования). М., 1982.
49
Избранные социальнополитические и философские произведения де
кабристов. С. 70.
50
Там же. С. 71.
51
Там же. С. 78, 79.
52
См. подробно: Там же. С. 89–92.
53
Там же. С. 90.
54
Ср. ломоносовское: «Благополучна Россия, что единым языком едину
веру исповедует, и единою благочестивейшею самодержицею управляется...»
(Цит. по: Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка
XVIII–XIX века. М., 1982. С. 187).
55
Избранные социальнополитические и философские произведения де
кабристов. С. 88.
56
Там же.
57
Там же. С. 93–94. (Курсив мой. — М.Б.)
58
Там же. С. 94.
59
Там же. С. 94–95.
60
Там же. С. 125.
Примечания
463
И так как опыт доказал «неоспоримым образом невозможность склонить сии
народы к спокойствию средствами кроткими и дружелюбными», то надобно:
«1) решительно покорить все народы, живущие, и все земли, лежащие к се
веру от границы... между Россиею и Персиею, а равно и Турциею, в том чис
ле и приморскую часть, ныне Турции принадлежащую; 2) разделить все сии
кавказские народы на два разряда: мирные и буйные. Первых оставить в их
жилищах и дать им российское правление и устройство, а вторых силою пе
реселить во внутренность России, разбросав их малыми количествами по
всем русским волостям; 3) завести в Кавказской земле русские селения и сим
русским переселенцам раздать все земли, отнятые у прежних буйных жите
лей, дабы сим способом изгладить на Кавказе даже все признаки прежних
(т. е. теперешних) его обитателей и обратить сей край в спокойную и благо
устроенную область русскую» (Там же. С. 47–48).
76
Там же. С. 46. (Курсив мой. — М.Б.)
77
Здесь Пестель выражал мнение множества различных людей — притом
не только своих современников. Так, популярный в XVIII в. поэт и историк
М.Н. Муравьев (1757–1807) — бывший, в частности, сторонником тезиса об
относительности, исторической детерминированности любых оценок (см.
подробно: Фоменко И.Ю. Исторические взгляды М.Н. Муравьева // XVIII
век. Сборник 13. Проблемы историзма в русской литературе. Конец XVIII —
начало XIX в. Л., 1981. С. 172) — оставил несколько любопытных суждений
о роли татар в истории России. Именуя их варварами, поработившими эту
страну в ту эпоху, когда «в Европе редела тьма невежества от первых лучей
просвещений» (Муравьев М.Н. Сочинения. СПб., 1847. Т. II, С. 19), он далее
пишет: «Без сомнения, обращение с татарами имело влияние на характер на
рода (русских. — М.Б.). Присвоение восточных обыкновений изменило чисто#
ту русских нравов. Заимствовались нечувствительным образом обряды, оде
яния, увеселения. Оттуда можно произвести сей недостаток уважения выс
шего состояния людей к низшему и трудолюбивому, сии изъявления рабского
почтения, унижающие человека...» (Там же. С. 36–37. Курсив мой. — М.Б.).
Князья, «утверждаемые на престолах политикою татар, препирались о позор
ной чести властвовать в отечестве, воздыхающем под игом варваров» (Там
же. С. 24. Курсив мой. — М.Б.) и т. п. Но зато ныне «татары... полезные граж
дане, умножают население России и упражняются в миролюбивых трудах
земледелия и торговли» (Там же. С. 37–38). К сказанному выше о слове «та
тарин» добавим следующее. История его восприятия русской лексикой по
казывает, что это слово из категории номенклатурных, именующих слов
(собственно номинативная лексика) зачастую переходило в категорию при
знаковых, квалифицирующих (которые не просто называли реалию, но и да
вали ей определенную оценку и в разной степени обладали экпрессивноэмо
циональной окраской).
78
Пестель П.И. Русская Правда. С. 46.
79
Там же. С. 55–56.
80
Там же. И для этой и для других задач Пестель полагает совершенно
необходимым «тайные розыски или шпионство» (Там же. С. 111).
81
Там же. С. 239.
Примечания
462
воупотребления, в частности, к сокращению множественности наименова
ний одной реалии (или понятия).
66
После «Русской правды» выходило в свет немало разножанровых про
изведений об этих землях. Вот, скажем — «КиргизКайсацкие степи и их жи
тели». Автор — врач Альфонс Ягмин. Он уверяет читателя в ошибочности
мнения о том, будто «с понятием о степях неразлучно соединена мысль о ка
комто пустынном однообразии, об обнаженных пространствах, отсутствии
всякой занимательности». Между тем «путешествующий европеец (здесь
и ниже выделено мною. — М.Б.) найдет в них много новых для себя предме
тов разного рода. Там душа исполнится тысячи незнакомых ей дотоле впечат
лений, сердце пламеннее прилепится к Творцу, пораженное проявлениями
всемогущества и благости Божией в самых колоссальных размерах, и ум вы
несет большой запас полезного, заимствованного прямо от природы. Не то
бывает с путешественником по нашей образованной Европе. Впечатления, по#
лучаемые им в ее странах, почти везде одинаковы: потому что все края Евро#
пы, все ее жители более или менее сходны между собою». И все же у киргизов
(казахов) нет еще «гражданственности», — и, следовательно, наук и искусств.
Киргизкайсаки (так все время именует их Ягмин), «составляя отдельный от
образованных наций народ, чуждались сих последних и, избегая всякого с ни
ми столкновения, оставались в грубом и почти диком состоянии. Причины то#
му заключались: во#первых, в кочевом характере киргиз#кайсаков — общем
свойстве магометанских народов, к числу которых они принадлежат по своей
вере; вовторых, в самом географическом положении их страны, потому что
река Сыр, или Сейхун, отграничивала это племя от племен оседлых...». В из
вестном (особенно на Западе, где оно впервые и появилось на французском
языке: G. de Meyendorf. Voyage d’Orenbourg a Bouchara. P. 1826) «Путешест
вии из Оренбурга в Бухару» Е.К. Мейендорфа (М., 1975. С. 46) читаем об
«идеологии киргизов»: «дети пустыни, они, за исключением отношения к ре
лигии (как мы потом отметим, Мейендорф в целом положительно оценивал
роль ислама не только для кочевых, но и для оседлых народов. — М.Б.), оста
лись вне зависимости от всякого влияния чужеземной цивилизации» и т. п.
67
Пестель П.И. Русская Правда. С. 16.
68
Там же. С. 17. (Курсив мой. — М.Б.)
69
Там же. С. 17–18. (Курсив мой. — М.Б.)
70
Там же. С. 21, 23.
71
Там же. С. 23.
72
Там же. С. 26.
73
Там же. С. 45. (Курсив мой. — М.Б.)
74
Там же. (Курсив мой. — М.Б.)
75
Уже одно то обстоятельство, что Кавказ граничит с Персией и Малой
Азией, дало бы России возможность установить «деятельнейшие и выгод
нейшие торговые сношения с Южной Азией, и, следовательно, к обогащению
государства». Но все это бесполезно, ибо «кавказские народы суть столь же
опасные и беспокойные соседи, сколь ненадежные и бесполезные союзники».
Примечания
465
были себе конституции, общее мнение по крайней мере требует суда винова
тому...» Раздумье над деспотическим правлением рождалось в потоке мыс
лей о закономерной исторической смене одного социального строя другим:
«в деспотическом правлении старшие всех подлее» (1819 г.)... Деспотизм —
постоянная тема размышлений Грибоедова: «И эта лестница слепого рабст
ва и слепой власти здесь (в Персии. — М.Б.) беспрерывно восходит до бега,
хана, беглербега и каймакама, и таким образом, выше и выше». «Всего не
сколько суток, как я переступил границу, и еще не в настоящей Персии,
а имел случай видеть уже не один самовольный поступок» (Там же. С.
99–100). В путевом дневнике (1819 г.) записаны такие наблюдения над «ве
леречивым персиянином»: «В Европе, которую моралисты вечно упрекают
порчею нравов, никто не льстит так бесстыдно» (Там же. С. 100) и т. п.
90
Хотя царская дипломатия на раз металась «между двумя несовмести
мыми принципами — легитимизма и подрыва могущества Османской импе
рии» (Виноградов В.Н. Герцог Веллингтон в Петербурге // Балканские иссле
дования. Вып. 8й. Балканские народы и европейские правительства
в XVIII — начале XIX в. С. 121). Что же касается Персии, то мнение о ней
правительства Николая I было примерно таким: «у персиян не хватает... сил,
решимости, а главное, — у них не было государственного человека, вооду
шевленного патриотизмом...» (Зиссерман А.Л. Фельдмаршал ген. Александр
Иванович Барятинский 1815–1879. Т. I. М., 1883. С. 319).
91
Как полагает П.С. Шкуринов (Цит. соч. С. 78), текстуальный анализ
произведений Виссариона Белинского показывает, что именно в первой по
ловине 40х годов XIX в. шел активный процесс усвоения этим мыслителем
понятий, категорий и всего комплекса идей позитивистской философии и со
циологии. Употребление терминов «цивилизация», «прогресс», «истинное
знание» часто связывалось у Белинского с понятиями «органическое разви
тие», «позитивный вывод», «положительное понимание — т. е., имеем мы все
основания добавить, с понятиями, подразумевающими лишь европейско
христианские социумы.
92
Вспомним, что писал в те же примерно времена, которым посвящена
эта глава, Томас Маколей: «Западная культура превыше всего» (Цит. по: Cur#
tin Ph.D. Imperialism. N.Y., 1971. Р. 182). Что такое, по Маколею, культура на
санскрите и на арабском? Это «фальшивая история, фальшивая астрономия,
фальшивая медицина, фальшивая религия» (Там же. С. 188). Ратуя за широ
кое внедрение английского языка в Индии, он призывает брать пример с Рос
сии (Там же. С. 184–185). И конечно, и русский колониализм пытался — как
и любой иной колониализм — решить грандиозную задачу того типа, кото
рую ставил перед британскими властями в Индии Маколей: «Мы должны
сейчас сделать все возможное, чтобы сформировать класс, который стал бы
промежуточным звеном между нами и миллионами индусов, класс, предста
вители которого были бы индусами по крови и цвету кожи, но англичана
ми — по вкусам, взглядам, морали и интеллекту» (Там же. С. 190).
93
Но здесь я бы хотел напомнить и о том, что на тогдашнем Западе расцве
тали разнообразные расистские теории, всевозможные варианты националис
тического мессианизма (см. подробно: Klemm A. Die Sckularisierung der univer
sal — historischen Auffasung. Gmttingen, 1960), нередко прямо направленные
Примечания
464
82
Избранные социальнополитические и философские произведения де
кабристов. Т. I. С. 221.
83
Там же. С. 244.
84
Там же. С. 245. (Курсив мой. — М.Б.)
85
Там же. С. 259. (Курсив мой. — М.Б.)
86
Там же. С. 366. (Курсив мой. — М.Б.)
87
На Аахенском конгрессе (1818 г.) Россия предложила организовать
особое международное и постояннонейтральное учреждение — «Institution
Africaine». Оно должно было бы не только пресекать работорговлю, но
и«распространять европейскую цивилизацию в Африке» (Кожевников Ф.И.
Русское государство и международное право (до XX в.). М., 1947. С. 113.
(Курсив мой. — М.Б.)
А в 1812 г. Александр I жаловался на французов, арестовавших одного из
русских генералов, посланного царем в качестве парламентера: «Даже тур#
ки и азиатские народы умеют уважать выезжающих на переговоры...» (Цит.
по: Мартенс Ф.Ф. Восточная война и Брюссельская конференция. СПб.,
1879. С. 60. (Курсив мой. — М.Б.)
88
См. например: Петров П. О духовной культуре индусов // ЖМНП.
1845, ноябрь.
89
Наверное, не случайно лермонтовский Печорин собирается ехать уми
рать в Персию. Для Лермонтова всемогущество смерти — этой меры всех ве
щей, конечной и определяющей истины жизни, не знающий препятствий ин
струмент освобождения человека от иллюзий и обнажения реальности, ужас
ный опыт и вместе с тем великая возможность познания — всего наглядней
локализуется на Востоке. Еще интересней впечатление о Персии другого ве
ликого представителя русской литературы (и одновременно — недюжинно
го дипломата и знатока Востока) — Александра Сергеевича Грибоедова. В его
описаниях Кавказа доминируют ветхозаветные античные образы, тогда как
Иран — где он погиб мученической смертью — «со всей остротой воскреша
ет образы Древней Руси» (Нечкина М.В. Функция художественного образа
в историческом процессе. М., 1982. С. 98–99), причем образы далеко не ра
дужные: «рваные уши и батоги при мне», — записывает Грибоедов (1819 г.),
употребляя древнерусский термин «батоги» для иранских палок. И еще од
но сообщение из Персии: «Рабы, мой любезный!.. Недавно одного областно
го начальника, невзирая на его 30летнюю службу, седую голову и алкоран
в руках, били по пятам, разумеется, без суда» (Там же. С. 99). Приведу далее
обширную, но очень тонкую оценку отношения Грибоедова к мусульманско
му Востоку, данную М.В. Нечкиной: «Персия воспринималась (Грибоедо
вым. — М.Б.) как сгусток крепостничества, от этого вывода путь лежал к мыс
лям о России. Иранская обстановка напоминала русское средневековье. Он
жил (в Иране. — М.Б.) как бы в сгущенном прошлом своей страны, был от
брошен в это крепостное прошлое, против которого в настоящем уже был
пробужден его протест. Наблюдение над упомянутой выше расправой, когда
областного начальника, невзирая на его 30летнюю службу и седую голову,
били по пятам, «разумеется, без суда», непосредственно предшествует мыс
ли (Грибоедова. — М.Б.): «В Европе даже и в тех народах, которые еще не до
Примечания
467
площавших как бы квинтэссенцию «национального духа» (Виноградов В.В.
Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв. М., 1938.
С. 210). Как пишут исследователи истории русской лексики, «в очерках, пове
стях, поэмах, письмах, дневниковых записях, путевых заметках перед читате
лем раскрывается пестрый мир разных народов: быт... киргизов, башкир...
чеченцев, черкесов, осетин, татар... К этой эпохе относится освоение литера
турным языком таких слов, как брынза, нарзан и др.» (Лексика русского лите
ратурного языка XIX — начала XX века. М., 1981. С. 39). Но все же вышеопи
санный процесс — спорадичен и мелкомасштабен в сравнении с интенсивным
притоком западноевропейских слов в литературный язык 20–30х годов XIX в.
(Там же. С. 36; более подробно см.: Сорокин Ю.С. Развитие словарного соста
ва русского литературного языка. 30–90е годы XIX в. М.–Л., 1965).
96
О русском романтизме см.: Гуковский Г.А. Пушкин и русские романти
ки (2е изд.). М., 1965; Манн Ю.В. Русская философская эстетика. М., 1969;
Янковский Ю.З.Из истории русской общественнолитературной мысли
40–50х годов XIX столетия. Киев, 1972; Европейский романтизм. М., 1973;
Возникновение русской науки о литературе. М., 1975; История романтизма
в русской литературе. М., 1979 и др.
97
С его позиций (или, точнее, с позиций его ренессансного этапа) твор
чество сродни божественному деянию, и потому задача в том, чтобы «из ха
оса материи вычленить формы, из изначального беспорядка элементов со
здать гармонию» (Brillet R. Le monde politique d’Ariosto // Essai d’interprfta
tion du Roland Furieux. Lion, 1977. P. 299).
98
В 1829 г. Михаил Лермонтов написал стихотворение «Жалобы турка»:
Ты знал ли дикий край, под знойными лучами,
Где рощи и луга поблекшие цветут?
Где хитрость и беспечность злобе дань несут?
Где сердце жителей волнуемо страстями?
И где является порой
Умы и хладные и твердые как камень?
Но мощь их давится безвременной тоской,
И рано гаснет в них добра спокойный пламень,
Там рано жизнь тяжка бывает для людей,
Там за утехами несется укоризна,
Там стонет человек от рабства и цепей!
Друг! Этот край... моя отчизна!
P.S. Ах! если ты меня поймешь,
Прости свободные намеки:
Пусть истину скрывает ложь:
Что ж делать? — все мы человеки!..
Примечания
466
против Homo Asiaticus. Кант твердо верил в превосходство белой расы; Гер
дер — в превосходство Севера над Югом и т. д. Что касается «особенно усерд
но проповедовавшегося Вильямом Джонсом культа Индии и санскрита (сло
вом, «индомании»), то он, как известно, нашел множество сторонников уже
в первой половине XIX в. среди влиятельных философов, ученых и т. п.
(F. Schlegel, Boop, J.V. Klaproth, T. Young, BetticherLeyarde и др., не говоря уже
о Max Mrller). Оперируя терминами «индогерманцы» и «индоевропейцы»,
они — акцентируя азиатское происхождение европейцев — поносили других
обитателей Азии — семитов, тюрок, монголов. «Индомания» вполне ужива
лась с индофобией, как мы только что убедились на примере Маколея. Влия
ние всего этого откровенного расизма на Россию было еще очень мало в пер
вой половине минувшего века, но зато конец его и начало нынешнего дают ряд
впечатляющих примеров прямой трансплантации расистских — ариоцент
ристских и антитюркских преимущественно — воззрений и прочих разновид
ностей «георасизма» даже в академическую науку, не говоря уже о непрофес
сиональной литературе. Но с другой стороны, разве могли оставить в первой
половине XIX в. равнодушным любого русского — даже если он и был чужд
какоголибо «национального чванства» — такие слова Меттерниха: «Европа
состоит из трех племен: германского, романского и славянского. В германском
племени слово «честь» имеет могущественное значение; в романском оно вы
ражается в понятии point d’Honneur (дело чести. — Прим. ред.).; в славянском
его даже не существует в языке» (Цит. по: Татищев С.С. Внешняя политика им
ператора Николая Первого. Введение в историю внешних сношений России
в эпоху Севастопольской войны. СПб., 1887. С. 451–452).
94
А ведь поэт — это (по определению A. Beguin) «тот, кто спонтанно,
или повинуясь жизненной необходимости, отвечает мифами (или мифом) на
вопросы, которые ему задает его удел, удел человеческого существа лицом
к лицу со Вселенной! (Цит. по: P. Grotzer. Albert Beguin, ou la passion des
autres. Paris, 1977. P. 147).
95
При всем при том, что внимание русских писателей (романтиков пре
имущественно) привлекают экзотические культуры Востока. Так, В. Жуков
ский перевел с немецкого «индейскую повесть» «Наль и Дамаянти» и «пер
сидскую повесть» «Рустем и Зораб». Традиции восточной повести нашли от
ражение в творчестве А. Бенитцкого и — в меньшей мере — знаменитого
ориенталиста, писателя и журналиста О. Сенковского («Барон Бромбеус»).
В связи с установкой ряда романтиков «на необычное, удивляющее, на прико
вывающий к себе колорит чужого» (Булаховский Л.А. Русский литературный
язык первой половины XIX в. Киев, 1957. С. 225), заметно усилился приток
в литературное употребление XIX в. и так называемой восточной лексики.
Этому способствовали, с одной стороны, русскотурецкие и русскокавказские
войны (см.: например, составленную О. Сенковским «Карманную книгу для
русских воинов в турецких походах», содержащую «словарь употребительней
ших российскотурецких слов». Ч. I. СПб., 1854), а с другой стороны — инте
рес романтиков к национальным культурам и литературам, этнографии и язы
ку (труды И.Ф. Яковкина, Ф.И. Эрдмана, Я.О. Ярцова). Тюркизмами интере
совался и В. Даль — в его Словаре их очень много. Ведь именно в период
увлечения романтизмом были признаны свежими и «национально значимы
ми «первобытность», сила и живописность простонародных выражений, во
Примечания
469
103
Его книгу, где содержится эта типология, я излагаю по статье Todorov
(1979).
104
С точки зрения Достоевского, русский национализм должен преодо
леть узость европейского национализма и достичь высшей формы тождест
венности в создании «всеобщей человечности» (см.: Kabat G.S. Ideology and
Imagination: The Image of Society in Dostoevsky. N.Y., 1978. P. 50).
105
Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. Т. I–XVI. Изд. АН СССР,
1937–1949. Т. XII. С. 82. Далее цитаты из произведений и писем Пушкина
будут даваться по этому изданию; римская цифра означает номер тома, араб
ская — номер страницы.
106
Красиво, но в целом как преувеличение звучат слова известного рус
ского историка и философа М.О. Гершензона о том, что творчество Пушкина
представляло собой «положительный полюс мировой гармонии», характери
зуясь «врожденным чувством законности мирового порядка, полным согла
сием собственного разума с закономерностью господствующей в природе...»
(Гершензон М.О. История Молодой России. М., Пг., 1929. С. 189).
107
Достоевский Ф.М. Полное собрание художественных произведений.
М.–Л., 1929. Т. 12. С. 388.
108
Фомичев С.А. «Подражания Корану». Генезис, архитектоника и компо
зиция цикла // Временник Пушкинской комиссии. 1978. Л., 1981. С. 22.
109
См. подробно: Кашталева К. «Подражания Корану» Пушкина и их
первоисточник // Записки коллегии востоковедов. Л., 1930. Т. V; Лобико#
ва Н.М. Пушкин и Восток. Очерки.
110
Теме «Пушкин и Восток» посвящено немало работ советских авторов
(см.: Алексеев М.П. Пушкин и Китай // Пушкин и Сибирь. Мосвка—Иркутск,
1937; Брюсов В.Я. А.С. Пушкин. Песни и стихотворения разных народов. М.,
1919; Фридман Н.М. Образ поэтапророка в лирике Пушкина // Ученые за
писки МГУ. Вып. 118. Кн. 2. М., 1946; Брагинский И.С. Заметки о западно
восточном синтезе в лирике Пушкина // Народы Азии и Африки. 1965, № 4;
1966, № 4; Нольиан М.Л. Западновосточный синтез в произведениях Пуш
кина и его реалистическая основа // Народы Азии и Африки. 1967, № 4; Бел#
кин Д.И. Тема зарубежного Востока в творчестве А.С. Пушкина. Канд. дисс.
М., 1970). По мнению Н.М. Лобиковой, Пушкин «лучше всего и больше все
го знал именно мусульманский Восток, причем в его время и Малая Азия,
и Левант, и Египет со странами Магриба, и даже часть Закавказья входили
в одно государство — Османскую империю. Кроме нее, с Россией соседство
вало государство Каджаров. Страны Южной Азии и Дальнего Востока были
известны Пушкину гораздо меньше и поэтому слабее отразились в его про
изведениях» (Лобикова Н.М. Пушкин и Восток. Очерки. С. 5).
111
Вследствие этого вскроется и гиперболизированность частых в наши
дни (см., например: Peyre H. Questce que le romantism? Paris, 1971) взглядов
на романтизм как на принципиально новую методологию эстетического и гно
сеологического постижения мира, станет ясной абсолютизация масштабов
и глубины «вживания»романтиков во внутреннюю структуру вещей и явле
ний. Peyre прав, когда упрекает в игнорировании этой стороны традиционное
Примечания
468
Конечно, прежде всего, «турок» был турком воображаемым, его «жало
бы» были сугубо русскими (Андреев#Кривич С.А. Всеведение поэта. М., 1978.
С. 63). Но Лермонтов столь же пессимистически смотрел и на тогдашнюю
Турцию и на весь мусульманский Восток, да, пожалуй, и на все вообще со
временное ему человечество.
99
Кажется правильным вывод о том, что «фрагментарность, перенесе
ние эстетического центра с общего плана композиции на отдельные обра
зы и сцены», отсутствие причинновременной последовательности в изло
жении, антитетические параллелизмы, пропуски и недосказанность — все
эти особенности художественной структуры произведений восточных авто
ров (как их истолковывали европейские исследователи) были так или ина
че освоены европейским романтизмом, но всякий раз применительно к сво
ей национальной литературной традиции (Лобикова Н.М. Пушкин и Вос
ток. С. 57). Надо, далее, учитывать и то, что для русского так называемого
гражданского («декабристского») романтизма «восточный стиль» стал не
только модой, но... символом освободительной героики по преимуществу»
(Гуковский Г.А. Пушкин и русские романтики. М., 1965. С. 257). Отличи
тельные признаки «восточного стиля» русских романтиков «просты, не
многочисленны и имеют внешний характер... Восточный стиль ищет вопло
щения «роскоши» и пестроты первобытного южного вдохновения; он сгу
щает великолепные сравнения, параллелизмы, контрасты, анафоры. Он
скопляет «роскошные» слова, вроде розы, неги, лобзаний, знойный и т. д.;
он скопляет страстные слова и формулы; и он любит больше всего экзоти
ческие восточные имена, названия, внешние знаки стиля» (Там же. С. 267).
Но как полагает С.Л. Каганович, «если литературу европейского романтиз
ма рассматривать как законченную эстетическую систему, то одним из не
маловажных структурных признаков этой системы является... ее типологи
ческая соотнесенность с эстетическими системами персидскотаджикской
и тюркоязычных литератур Средневековья» (Каганович С.Л. «Восточный
романтизм» и русская романтическая поэзия // Контекст 1982. М., 1983.
С. 192). Он далее считает, что вследствие этой типологической соотнесен
ности русская романтическая лирика «по своему эмоциональнооценочно
му характеру сравнений... как бы движется в русле восточной поэзии» (Там
же. С. 203) и т. д.
100
Множество интересных данных на сей счет см.: Савельев П.С. Восточ
ные литературы и русские ориенталисты // Русский вестник. 1856. Т. 2, кн.
II; Т. III, кн I).
101
Ведь путевые записки, дневниковые записи — это приемы и способы
выражения внутренней проблематики личности, находящейся в состоянии
перманентного кризиса (расщепление на роли; диалог с самим собой; ре
флексия). Этюд предстает единственно подходящей формой художественно
го познания (каждый «осколок» несет в себе образ целого). Что же касается
дневника, то «это, может быть, единственная маска, которую можно носить
без стеснения». Он требует тесного контакта с читателем, который в вообра
жаемом диалоге с автором домысливает то, что недосказано в дневнике
(Frisch М. Aspekte der prosawerks. Bern etc., 1978. S. 32).
102
Там же. С. 171.
Примечания
471
115
Фомичев А.С. «Подражания Корану»... С. 29.
116
Так, 55я сура Корана, послужившая, повидимому, первоисточником
стихотворения «Земля неподвижна — неба своды», традиционно сопостав
ляется арабистами с 135м псалмом Давида (см.: Коран. Перевод И.Ю. Крач
ковского. М., 1963. С. 602). И если образность данного пушкинского «Под
ражания» обогащается вследствие включения в него стихов из других сур
(см.: Томашевский Б.В. Пушкин. М.–Л., 1961. Кн. 2. С. 23–25), то сходные па
раллельные места нетрудно найти и в Библии. Сходство это было обуслов
лено как обильным заимствованием самим Кораном библейских мотивов
(например, спора Авраама и Нимврода — ср. у Пушкина «С тобою древле,
о всесильный...»), так и стилистикой перевода М. Веревкина, которым поль
зовался в данном случае Пушкин (Фомичева С.А. «Подражания Корану».
С. 29–30). По мнению Н.М. Лобиковой (Пушкин и Восток. С. 74), «в хвале
Аллаху, творцу Вселенной, Пушкина привлекает не мусульманская космого
ния, а яркая художественная фантазия Мухаммеда». В примечаниях к «Под
ражаниям» такой взгляд на природу Пушкин называл «плохой физикой», од
нако, восхищался его поэтичностью: «Но зато какая смелая поэзия!» (Пуш#
кин А.С. Т. II. С. 358).
117
Фомичев С.А. «Подражания Корану». С. 31.
118
Вероятно, в издании 1822 г.: Le Coran traduit de l’arabe, accomрagnf de
notes, et prfcfde d’un abrfge de la vie de Mahomet par M. Savary. L’an de l’Hfgire
1165. Другое издание этой книги (Париж, 1828) сохранилось неразрезанным
в библиотеке Пушкина (см.: Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина.
Библиографическое описание // Пушкин и его современники. СПб., 1910.
Вып. IX–X. С. 212).
119
Фомичев С.А. «Подражания Корану». С. 40.
120
Лобикова Н.М. Пушкин и Восток. С. 68.
121
Там же. С. 77.
122
Тут надо будет вспомнить и о том, что уже переведена на русский язык
в начале XVIII в. книга Дмитрия Кантемира об исламе (первоначально она
была написана на латыни под названием Historia inirementorum atque decre
mentorum Aubae Othomanical; латинский текст никогда не публиковался)
обогатила тогдашнюю русскую лексику значительным числом абстрактных,
философских и научных терминов. Румынский исследователь А.И. Ионеску
в своей статье «La contribution de Dfmftri Cantemif a la modernisation du lex
ique de la langue russe (Bucures8ti Limbi s8i lit stra5ine, Buc. 1978, a 26, № 2.
P. 53–67) описывает, в ряду прочих типов введенных Кантемиром неологиз
мов (их более 300), термины, заимствованные из турецкого, арабского и пер
сидского языков и обозначающие понятия мусульманской религии (азами —
«ступень в изучении Корана»; джин — «ум, рассудок»; биргими — «магометан
ская книга»; фыкача — «священник»; годжа, геджра, или время, от которого
мусульмане ведут свое летосчисление и др.). Не менее важно и то обстоятель
ство, что «система мусульманской религии» — это, согласно Кантемиру,
не только религия, но весь порожденный исламом культурный комплекс.
Для этой эпохи это было в высшей степени прогрессивное понимание ислам
ского феномена. В наши дни такой подход к исламу общепризнан.
Примечания
470
литературоведение, сводящее, как правило, романтизм к сумме таких внеш
них признаков, как интерес к экзотике, путешествиям, средневековью и т. д.
Но не стоит, однако, преувеличивать интенсивность традиции «к универсаль
ному постижению мира со всеми его крайностями и противоречиями» — в от
личие от «одностороннего представления» теологов и просветителей о «еди
ном и одноликом мире». Неверно именно романтикам приписывать прочную
насыщенность европейской культуры идеями и мотивами античной мифоло
гии, Библии и Ренессанса. Равным образом и их «ориентофильство» имело,
как я уже подчеркивал, довольно лимитированный характер — во всяком слу
чае, в России, — как и вообще идея космического единства в многообразии,
способная в лучшем случае порождать риторику каталога, основанную на
ощущении единства всех объектов мира как проявлений божественной суб
станции. Обычно много говорят о «восточных идеях» («идеях», а не «сюже
тах», «мотивах», «образах» и т. п.!) в творчестве того или иного романтика.
Но это обращение к другой — восточной — культурной традиции для объяс
нения природы русской, скажем, культуры — лишь один из путей, и только.
Русский романтизм — да и любой иной, конечно, — находит в «восточных иде
ях» не то, что искал, а то, что давно уже чувствовал в себе.
112
Неверно поэтому утверждение, что Пушкин «читал в подлиннике Ко
ран» (Лексика русского литературного языка XIX — начала XX века. С. 167).
И еще одна принципиально важная деталь, ясно раскрывающая сугубо отри
цательное отношение Пушкина к «кочевому Востоку», — и в первую очередь
к татаромонголам. Признавая роль иноязычных источников в обогащении
лексики литературного языка, Пушкин подчеркивал, что далеко не всегда
нужно это влияние, ибо оно не может быть слишком сильным при достаточ
ном развитии собственной культуры. Показательно высказывание: «Г. Ле
монте (автор предисловия к первому переводу басен И.А. Крылова. — М.Б.)
напрасно думает, что владычество татар оставило ржавчину на русском язы
ке. Чуждый язык распространяется не саблею и пожарами, но собственным
обилием и превосходством» (Пушкин А.С. Т. II. С. 32). И далее, в связи с во
просом о татарском влиянии на русский язык в эпоху ига: «Какие же новые
понятия, требовавшие новых слов, могло принести нам кочующее племя вар
варов, не имевших ни словесности, ни торговли, ни законодательства?» (Там
же. Курсив мой. — М.Б.)
113
Книга АльКоран, аравлянина Магомета... СПб., 1790. С. XXV.
114
О сравнительно значительном притоке еще на Древнюю Русь (и даже
в Киевский период ее истории) различных древнееврейских — преимущест
венно ветхозаветных — произведений см.: Перетц В.Н. К вопросу о еврейско
русском литературном общении // Slavica V/ 1926; Мещерский Н.А.: 1) К во
просу об изучении переводной письменности Киевского периода // Ученые
записки КарелоФинского пед. инта. Т. II. Вып. I. Петрозаводск, 1956; 2)
К истории текста славянской кн. Еноха // Византийский временник. Т. XXIV.
М., 1964; 3) К вопросу о составе и источниках Академического хронографа //
Летописи и хроники. М., 1974; 4) К вопросу о культурноисторической общ
ности литературнописьменных языков // Вестник ЛГУ. 1973, № 14; Алексе#
ев А.А. «Песнь Песней» по русскому списку XVI в. в переводе с древнееврей
ского оригинала // Палестинский сборник. Вып. 27 (90). Л., 1981.
Примечания
473
и христианского Запада, с их разными историческими судьбами, религиозны
ми верованиями и массовой психологией (Лобикова Н.М. Пушкин и Восток.
С. 51). Но Лобикова видит пафос поэмы «Бахчисарайский фонтан» лишь
в «выражении романтической любви» (Там же). Между тем кажется более вер
ным тезис Н. Свирина о том, что в этом произведении Пушкин «довольно от
четливо утверждает идею превосходства европейской цивилизации и христи
анства над мусульманским Востоком, — с его бытом, религией, миросозерца
нием» (Свирин Н. Пушкин и Восток // Знамя. 1935, № 4. С. 208). Учтем здесь
и неослабевающий интерес Пушкина к Ветхому и особенно к Новому Завету
(он даже собирался писать драматическое произведение об Иисусе) и, нако
нец, то, что тему Поэта он всего глубже и последовательней разрабатывал на
европейском (Овидий, Гораций, Шенье и т. д.), но не на восточном материале.
132
Первым русским теоретическим трактатом о романтизме была книга
Ореста Сомова «О романтической поэзии» (СПб., 1823), где, в частности,
очень высоко была оценена арабоязычная поэзия (как первая из «поэзий ро
мантических». С. 23). Заслугу Гете, Байрона, Томаса Мура Сомов видел
в том, что они «умели перенести воображение европейцев в страны мавров,
индейцев, персов, османов и через то распространили область поэзии роман
тической» (Там же). Но для целей нашей работы интересней то, что Сомов,
оспаривая мнение, что в России не может быть поэзии народной, т. е. вопло
щающей этническое своеобразие русского и других народов, указывал на
многонациональный состав страны: «Сколько разных обликов, нравов и обы
чаев представляется испытующему взору в одном объеме России совокуп
ной! Все они (народы. — М.Б.)... носят черты отличия в нравах и наружнос
ти» (Там же. С. 86). Среди упомянутых автором народов фигурируют и пред
ставители русского Востока, «остатки некогда грозных России татар»
и «буйные жители Кавказа... Сколько в России племен, верующих в Магоме
та и служащих в области воображения узлом, связующим нас с Востоком.
Итак, поэты русские, не выходя за пределы своей родины, могут перелетать
от суровых и мрачных преданий Севера к роскошным и блестящим вымыс
лам Востока» (Там же. С. 87, 88). Обращая внимание на географическое раз
нообразие России (Там же. С. 89), Сомов акцентирует проблему местного ко
лорита. Это, повторяю, характерно для романтизма, который не примирялся
«с отвлеченным идеалом прекрасного, с изображением человека по услов
ным канонам классицизма, с нивелированием национальных особенностей
персонажей» (Лобикова Н.М. Пушкин и Восток. С. 36).
133
Лобикова Н.М. (Пушкин и Восток. С. 64, 66, 67) считает, что в своих
«Подражаниях Корану», который он именовал «сладостный Коран» (Пуш#
кин А.С. Т. II. С 457), Пушкин использовал не только перевод М.И. Веревки
на («1/5 текста «Подражаний» — буквальная передача текста Веревкина», —
утверждает К.С. Кашталева в статье «Подражания Корану» Пушкина и их
первоисточник» // Записки коллегии востоковедов. Т. V. С. 256) и прило
женную к нему статью Ладвоката. Об исламе и Коране юноша Пушкин слы
шал на лекциях профессора истории И.К Кайданова; о деятельности Мухам
меда, «пророка, завоевателя и поэта», он мог читать и в статье С.С. Уварова
«Проект Академии Азиатской» (1818 г.). Из книги того же Кайданова «Ру
ководство к познанию всеобщей политической истории» (ч. II. СПб., 1821.
С. 20–21) он мог узнать, как Мухаммед из «кроткого проповедника» (в Мек
Примечания
472
123
Который писал (в «Письме королю Прусскому о трагедии «Магомет»)
о мусульманском пророке: «Перед нами — всего лишь погонщик верблюдов,
который взбунтовал народ в своем городишке, навербовал себе последовате
лей среди несчастных корейшитов, внушив им, будто его удостаивает бесе
ды архангел Гавриил, и хвалился, что бог уносил его на небо и там вручил
ему сию непонятную книгу, каждой строкой своей приводящую в содрогание
здравый смысл. И если, чтобы заставить людей уважать эту книгу, он преда
ет свою родину огню и мечу; если он перерезает горло отцам и похищает до
черей; если он не оставляет побежденным иного выбора, как принять его ве
ру или умереть, — то его, безусловно, не может извинить ни один человек, ес
ли только это не дикарь и не азиат, в котором фанатизм окончательно
заглушил природный разум (Вольтер. Орлеанская девственница. Магомет.
Философские повести. М., 1971. С. 644. Курсив мой. — М.Б.). Вольтеровская
пьеса была давно известна в России (см.: «Магомет». Трагедия в пяти дейст
виях из театра Вольтера. 2е изд. Перевод П.С. Потемкина. СПб., 1810).
124
Фомичев С.А. «Подражания Корану». С. 41, 42.
125
О том, что Пушкин брал сведения о его культуре из различных запад
ных трудов, см.: Зубков Н.Н. О возможных источниках эпиграфа к «Бахчиса
райскому фонтану» // Временник пушкинской комиссии. 1978.
126
Roy C. (Les soleils du romantisme. Descriptions critiquiеs. XIX sieclе. Paris,
1974. Р. 151) склонен видеть в романтизме прежде всего «гигантскую операцию
по открытию новой религии», иногда имеющей много аналогий с христианст
вом, иногда далекой от него, но в основе своей являющейся именно религией,
более универсальной и общечеловеческой, чем предыдущие (Там же. С. 9).
127
Krasuski J. Wielkie grzechy Rmantyzma Provokacja do dyskusji //
«Kultura», Wars. 1974, 19 maja. S. 1–5.
128
С момента выхода в свет крупнейшей историографической работы
эпохи Просвещения (Gibbon E. History of the Dеcline and Fall of the Roman
Empire. T. 1–5. L., 1776–1788) и высказываний Руссо на эту же тему, приня
то связывать упадок античной рационалистической философии с развитием
христианства. Это, утверждает Красуски, неверно. Еще в XIII в. Фома Ак
винский сконструировал внушительное здание схоластических предпосылок
и выводов, призванных доказать рациональную познаваемость Бога. Поэто
му, когда в XVI в. вспыхнула Реформация, то возникло поразительное про
тиворечие: католическая церковь осталась на рационалистических позици
ях, а Лютер перешел на платформу абсолютного фидеизма.
129
Ibid, S. 4.
130
Там же.
131
Представляется, что именно в таком ключе надо понимать слова Пуш
кина о том, что «климат, образ правления, вера дают каждому народу особен
ную физиономию, которая более или менее отражается в зеркале поэзии. Есть
образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, при
надлежащих исключительно какомунибудь народу» (Пушкин А.С. Т. XI. С. 40.
Курсив мой. — М.Б.). Эти взгляды нашли свое отражение и в «Бахчисарайском
фонтане». Поэтаромантика увлекло сопоставление мусульманского Востока
Примечания
475
137
Независимо от того, что «Подражания...» могут быть «отнесены к ге
роической лирике Пушкина, воплотившей резкие, волевые черты индивиду
альности поэта. Это не пестрые узоры, расшитые по канве Корана или Биб
лии, но значительные признания, раскрывающие пушкинскую трактовку за
дач независимого писателя» (Фридман Н.А. Образ поэтапророка в лирике
Пушкина // Ученые записки МГУ. Вып. 118. Кн. 2. М., 1946. С. 84).
138
Пушкин А.С. Т. II. С. 358. В год создания «Подражаний Корану» Пуш
кин был, как отмечает его первый биограф Анненков, «до того увлечен гипер
болической поэзией произведения (Корана. — М.Б.), что почел за долг рас
пространять имя Магомета, как гениального художника, в литературных кру
гах, и К.Ф. Рылеев недаром, умоляя Пушкина покинуть рабское служение
Байрону... употребил в письме своем фразу: «хоть ради твоего любезного Ма
гомета» (Анненков П.В. Пушкин в александровскую эпоху 1799–1826 гг. СПб.,
1874. С. 303–304).
139
Combs R. Vision of the Voyage... P. 22.
140
Фомичев С.А. «Подражания Корану». С. 42–43, 44, 45.
141
А пожалуй, именно они, благодаря воздействию западных языков, осо
бенно французского, сумели осложнить и обогатить сферу выражения каче
ственных оценок внутреннего и внешнего мира и привить русскому языку
«изощренные приемы отвлеченнооценочного и пластического изображения
свойства признаков предметов» (Виноградов В.В. Русский язык (Граммати
ческое учение о слове). М., 1972. С. 153) — в том числе и «ориентальных».
142
Тут приходит на ум параллель с Эмерсоном. В «восточном миросозерца
нии» он увидел прежде всего пассивность, стремление к достижению нирваны
путем отказа от желаний и страстей, отрицание прогресса. Благосклонно при
емля их, Эмерсон пришел к осуждению романтической экзальтации; экстати
ческому вдохновению романтиков он противопоставил идеал умеренности,
спокойствия и уравновешенности. Начиная с 1840х годов в его дневниках по
является герой под именем Османа или Саади: простой, добрый, скромный,
полный готовности к самоотречению, бедности и безвестности. Оставаясь про
роком, «кроткий Саади» избегает битв, конфликтов и столкновений (Yoder R.A.
Emerson and the Orphic Poetry in America. Berkeley etc., 1978. P. 2). Но Эмер
сон, я бы сказал, «даже Эмерсон», отнюдь не был последовательным «востоко
центристом». Он явно связывал себя с Платоном (Emerson R.W. Plato or the
Philosopher), который объединил в себе «все лучшее Европы и Азии» — цель
ность и «бесконечность» азиатской души со склонной к определению деталей,
«жаждущей результатов» Европой — и этим синтезом усилил каждую из них.
143
Yoder R.A. Emerson... P. 51, 205.
144
В определенной мере Пушкин был близок к Гердеру — в частности,
в своем понимании народности как «образа мыслей и чувствований», прису
щих носителям определенной национальной культуры определенной эпохи
(см.: Пушкин А.С. О народности в литературе. 1825–1826 // Т. II. С. 40).
С Гердером же связывали современники распространение восточной темати
ки в произведениях русского романтизма (см.: Данилевский Н.Я. И.Г. Гердер
и сравнительное изучение литератур в России // Русская культура XVIII ве
ка и западноевропейские литературы. С. 205–206).
Примечания
474
ке) превратился (в Медине) в «страшного завоевателя»; он знал вольтеров
скую оценку Мухаммеда как «Тартюфа с оружием в руках». Равным образом
и Веревкин полагал, что за проповедью новой веры скрывались узурпатор
ские намерения проповедника — стремление к тому, чтобы «все народы по
виновались Магомету, яко пророку, посланнику божьему, который со време
нем возможет распространити учение свое силою оружия по всему лицу зем
ному, а будет признан от всех же онаго концев единым верховнейшим
первосвященником и единым же верховнейшим обладателем рода человече
ского» (Книга АльКоран, аравлянина Магомета... С. XXVI). Попутно отме
тим, что Вольтер пользовался в России XVIII в. громадной популярностью
еще и потому, что с сочувствием относился к бесчисленным идеям борьбы
с Османской империей. Поэтомуто в 1787 г. Москве вышла (притом даже
вторым изданием) «Поэма о нынешних делах, или Увещевание о восприятии
против турок оружия. Соч. г. В/ольтера/. — В кн.: Переписка г. Вольтера
с епископом А.
134
Для Гёте исламская культура была (как полагает Annemarie Schimmel)
«единственной неевропейской культурой, которой он действительно глубо
ко интересовался. Никогда он не чувствовал себя легко и свободно среди
многочисленных странных божеств индийского пантеона, хотя ему и очень
нравилась «Шакунтала» Калидасы. Именно поэтому немецкие поэтыроман
тики и основатель санскритской филологии А.В Шлегель обвиняли его
в том, что он был «новым фанатическим приверженцем Аллаха», что он иг
норировал Индию — «колыбель всего прекрасного» (Шиммель А. Икбал и Гё
те // Переведена на русский язык и опубликована в сбке «Творчество Му
хаммеда Икбала». М., 1982. С. 228). Пушкин же — да и никто другой из сколь
конибудь видных представителей русской культуры XIX в. — не был ни
исламо, ни индофилом. Ему вполне хватало его, русской, культуры, культур
других славянских народов, а также античной и западноевропейских. В пуш
кинских произведениях, выписанных четкими и лаконичными штриха
ми, и ислам, и все вообще восточное, остается только фоном, плацдармом,
на котором развивается Действие, всего более важное и понятное русской
в первую очередь культуре. Замечу также, что и проблема «Гёте и ислам» ока
зывается не столь простой, как это кажется Шиммелю. Гёте, для которого на
ивысшими и эстетическими, и нравственными, и философскими образцами
были Ветхий Завет (или некоторые его компоненты) и древнегреческое ис
кусство (Аветисян В.А И.В. Гёте и культура древнего Востока // Народы
Азии и Африки. 1982, № 3. С. 118), писал, что Мухаммед «накинул на /ко#
рейшитов/ мрачное покрывало религии и сумел подавить всякую надежду на
свободное развитие» (Цит. по: Восточная филология. Вып. I. Душанбе, 1978.
С. 151. Курсив мой. — М.Б.). Как видим, Гёте «дает негативную оценку рели
гиозной деятельности Магомета... В оценке деятельности основателя ислама
у Гёте произошли принципиальные изменения, ибо Магомет был одним из
кумиров молодого поэта и выступал рупором его бунтарских настроений
в 70х годах» (Там же. С. 119–120).
135
Combs B. Vision of the Voyage: Hart Crane and Psychology of Romanti
cism. Memphis, 1978. P. 1–3.
136
Bratu H., Marculescu I. Aesthetics and Phenomenology // Journal of
Aesthetics and Art Criticism. Baltimore, 1979. Vol. 37, № 3. P. 337.
Примечания
477
151
Вот русский образованный офицер, тщательно каждый раз подчерки
вающий свою принадлежность к Европе, Цивилизации, Образованнос
ти, описывает посещение им лагеря персидского шаха: «Я привык к нашим
стройным рядам однообразных палаток; к нашему классическому порядку
в лагере, где на каждый шаг есть свой закон, на каждый клочок земли — своя
форма; словом, я привык к нашей военной дисциплине, доведенной до совер#
шенства, исполняемой с точностью и говорящей сама за свою пользу! Вооб
рази же себе мое удивление (книга написана в форме писем к оставшемуся
в России другу. — М.Б.), когда я въехал в так называемый шахский лагерь:
сперва меня поразил ужасный шум; солдаты в разноцветных, изодранных
куртках и широких шальварах толпились перед палатками своих товарищей,
обратившихся в маркитанов и обративших палатки свои в мелочные лавки!
На ружьях висело мясо, на шамполах жарился шашлык» и т. п. (Н.М. Пись
ма Русского из Персии, часть первая. СПб., 1844. С. 121–122. Курсив мой. —
М.Б. Н.М. — псевдоним Н. Масальского).
152
И как раз восточномусульманский менталитет, всего ярче и последо
вательней запечатленный в литературе, казался наиболее явственным под
тверждением этой дискретности и индетерминированности. И Пушкину
и другим представителям русской интеллектуальной элиты были хорошо
знакомы такие, скажем, доминирующие оценки арабо и персоязычной по
эзии со стороны и западных, и русских ориенталистов. В опубликованной
в видном журнале «Вестник Европы» за 1815 г. (ч. XXXI, № 9. С. 37) ста
тье французского ученого А. Журдена «О языке персидском и словесности»
говорилось: «Заслуги персидской поэзии состоят почти в одних мыслях,
в подробностях, но не в составлении целого, и притом такого, которого бы
части были искусно расположены и зависели бы одна от другой. Но сей не
достаток есть общий всем восточным стихотворцам». J. Simondr de Simond
в книге об арабской литературе, которую читал и Пушкин и отрывки из ко
торой были помещены во все том же «Вестнике Европы» (1818, ч. CII,
№ 23), писал о Коране (как об образце арабской поэзии): «Коран написан
был не по правилам риторики; беспорядок в мыслях, натурально происшед
ший от излишнего исступления, темнота, противоречия делают, что книга
сия не имеет единства...» (Цит. по: Лобикова Н.М. Пушкин и Восток. С. 56.
Курсив мой. — М.Б.). Известный русский востоковед, современник Пушки
на, О.И. Сенковский видел прелесть и оригинальность древнеарабской по
эзии «в непостижимой быстроте поэтической речи, стремящейся с силой
горного потока, пропускающей все, что может быть дополнено воображени
ем, набрасывающей одне только краски, широко, резко, как в театральной де
корационной живописи, где художник старается единственно произвести
эффект в целом, посредством искусного освещения...» (Сенковский О.И. По
эзия пустыни // Собрание сочинений. Т. 7. СПб., 1859. С. 175. Курсив мой. —
М.Б.). Спустя почти сто лет другой исследователь укажет, что поэту — под
ражателю арабским стихам, приходится проделать трудную работу: «он дол
жен служить одновременно двум господам... В подражании арабскому поэту
приходится заботиться о сохранении европейской законченности компози#
ции, очень редко встречающейся в арабских стихах... Кроме того, для близо
сти к подлиннику поэтподражатель должен так построить каждый отдель
ный стих, чтобы он был законченным целым и мог рассматриваться незави
симо от предыдущих и последующих стихов...». В восточной литературе
Примечания
476
145
Надо иметь в виду и более глубокую, чем это кажется на первый
взгляд, причину культа «пророка» у многих романтиков — в том числе
и у русских. Их собратьяисторики (и прежде всегоЖ. Мишле) акцентиро
вали необходимость перейти от «прерывной» истории отдельных человече
ских индивидуальностей к истории родной стороны как целого, неделимого
организма. Они выдвигали понятие «народа», коллективного существа, ко
торое делалось предметом почти религиозного поклонения. Индивид,
по мнению Мишле (или Леру), способен обрести себя, познать свое предназ
начение, лишь осознав себя частью народного целого, слившись с тотально
стью (нацией, человечеством). И только пророку дано право на отдельное,
обособленное существование. Но такое решение вопроса о «спасении» от
дельной личности устраивало далеко не всех. Несомненно, и Пушкин, как и,
скажем, Жерар де Нерваль (см. подробно: Dann S. M. Nerval et le roman his
torique. Paris, 1981), основное внимание уделяли поиску своих собственных
духовных «архетипов» в истории человечества; он искал в ней не столько
«душу народа», сколько предшествовавшие воплощения своей собственной
души. Религия сакрализованного народа не удовлетворяла Пушкина: он хо
тел увидеть в истории залог собственного индивидуального бессмертия. По
эт стремился не просто найти в прошлом священные мифы, но и соотнести
их со своей собственной духовной сущностью, и потому в его произведени
ях история и биография сливались в единое целое. Описывая давно минув
шие события, Пушкин отожествлял себя с одним из тогдашних деятелей
и наделял его собственной душевной структурой. Добившись большей экс
прессии, Пушкин все чаще использовал прием «маски», позволявшей мно
жить авторское «Я» в галерее персонажей, в том числе и основателя ислама.
146
Warning W. Thomas Carlyle. N.Y. 1978. S. 94.
147
В романтическом понятии «гения» отразилась и ностальгия по утра
ченному единству с природой, и тяга к грядущей универсальности. Природа
гения, по мнению романтиков, представляет собой синтез разума и чувствен
ности. Именно гений является носителем особого «критического отноше
ния», делающим возможным проверку рефлексии созерцанием и созерца
ния — рефлексией.
148
И в этом плане его оригинальность заключалась не столько в отходе от
идей современников и предшественников, сколько в глубине познавательного
опыта, в той силе, с которой он трактовал общеизвестные цели и стремления.
149
И американские трансценденталисты (Эмерсон, Торо, Теодор Паркер
и др.) превратили поэта во вдохновенного демиурга, который в своем творче
стве уподобляется Богу (см. подробно: Buell L.Literary Тranscendalism. Style
and Vision in the American Renaissance. Ithaca — London, 1973. P. 30). Вместе
с тем, Христос и пророки (а «тем более» Мухаммед!) — это, в представлении
трансценденталистов, всего лишь поэты. Их слова следует воспринимать не
буквально, как сумму религиозной премудрости, а метафорически — как тво
рение, исполненное поэтического вдохновения.
150
Но Пушкин неоднократно подчеркивал, что не только среда опреде
ляет человека, поэта, но и великий поэт «очеловечивает», преобразует исто
рию (см. подробно: Лотман Ю.М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография
писателя. Л., 1981).
Примечания
479
теории он выдвигает культурносозидательную функцию искусства. Да и во
обще романтизм — «движение к новой рациональности, которая не только не
исключает чувственность, но для которой освобождение чувств становится
высшей потребностью» (Haslinger J. Die A
3
stetik des Novalis. Kmnigstein, 1981.
S. 24). Именно этим аспектом эстетической программы романтизм отличает
ся от всех других концепций рефлексии в искусстве, логическим завершени
ем которых стал натурализм. С точки зрения Новалиса, история, например,
является процессом взаимного развития разума и нравственности, процес
сом становления человека, целью которого является единство чувственнос
ти и рассудка (Там же. С. 28).
156
Перед нами, очевидно, еще одно проявление, как выражается Jaeques
Derrida, «Трансцендентального Означаемого» плода «западной логоцентри
ческой традиции», стремящейся во всем найти порядок и смысл, во всем оты
скать первопричину (или, как чаще выражается Деррида, навязать смысл или
упорядоченность всему, на что направлена мысль человека). Для Дерриды —
как и для Ницше, на которого он часто ссылается, — это стремление обнару
живает присущую западному сознанию «силу желания» и «волю к власти».
В частности, вся восходящая к гуманистам традиция работы с текстом выгля
дит в глазах Дерриды как порочная практика насильственного «овладения»
текстом, вызванного ностальгией по утерянным первоисточникам и жаждой
обретения истинного смысла. Понять текст для них означало «овладеть им»,
«присвоить» его, подчинив его смысловым стереотипам, господствовавшим
в их сознании. Наш фактический материал показывает, что чтение в России
XIX в. восточных произведений — или произведений о Востоке, созданных
европейскими авторами, — действительно влекло за собой активную их ин
терпретацию читателями. Каждый читатель овладевал данным произведени
ем по той или иной причине и налагал на него определенную схему смысла.
Миллер замечает, — вслед за Ницше, что самосуществование бесчисленных
интерпретаций любого текста свидетельствует о том, что чтение никогда не
является объективным процессом обнаружения смысла, но вкладыванием его
в текст, который «сам по себе» не имеет смысла (H.J. Miller. Tradition and
Difference // Diacritiesm. Baltimore, 1966. V. 2, № 4. P. 6, 12).
157
Опятьтаки и в этом плане очень показателен Иван Киреевский. Вот
как энтузиастически он говорил о роли «просвещения» (т. е. западогенного
феномена) в истории России: «Начало девятнадцатого столетия в литератур
ном отношении представляет резкую противоположность с концом восем
надцатого. В течение немногих лет просвещение сделало столь быстрые
успехи, что с первого взгляда они кажутся неимоверными. Кажется, ктото
разбудил полусонную Россию» (Киреевский И.В. Т. II. С. 15). Борясь с «ино
странными влияниями», страстно ратуя за самобытное развитие русской
национальной литературы (см. подробно: Сахаров В.И. От «движущейся эс
тетики» к литературной теории // Контекст. 1980. М., 1981. С. 171 и след.),
Киреевский понимал «мировую литературу» (она же — «заграничная» и «ев
ропейская») как естественное соединение национальных литератур, имею
щих одну основу. Как бы он ни относился ко многим явлениям «загранич
ной литературы», этот ярчайший теоретик славянофильства тем не менее
не видел ничего принципиально чуждого в ней русской литературе, которая
также есть порождение общеевропейских культурных ценностей. Для Кире
Примечания
478
строки нанизаны «как бы независимо друг от друга» и т. д. (Эберман В. Ара
бы и персы в русской поэзии // Восток. Кн. 3. М.–Пг., 1923. С. 116, 121. Кур
сив мой. — М.Б.). А в 1973 г. особенностью газелей Хафиза объявлена «на
рочитая дезинтеграция стиха...» (Кессель Л.М. Гёте и «Западновосточный
диван». М., 1973. С. 48). Что такое «порядок» в европейском понимании это
го термина, хорошо сказал некогда известный славянофил Иван Киреев
ский в своем отзыве о прослушанных им (в 1830 г.) лекциях Гегеля, Шел
линга и ряда других немецких философов: «Все факты, все частности,
но в таком порядке, в такой связи, что каждая частность кажется общею
мыслию» (Киреевский И.В. Полное собрание сочинений в 2 т. М., 1911.
Т. I. С. 25).
153
Обычно романтикам (в первую очередь немецким) приписывается
(и это идет еще со времен Д. Лукача) прославление хаоса в противовес раци
ональному началу. Однако не стоит (см. подробно: Menhennet A. The
Romantic Movement. L., 1981) трактовать это прославление однозначно, как
безусловный разрыв с традицией Просвещения. Как достаточно убедитель
но показано в только что упомянутой книге, романтический «рационализм»
вовсе не вредит «фантазии и любви», а прославление хаоса сочеталось в не
мецком (да и не только в нем) романтизме с культом Разума (vernunft), пе
решедшем к нему от того же Просвещения, а от него — к Гегелю и XIX веку.
Послушаем А. Гелена: «Реальными предпосылками нашего духовного обли
ка, — пишет он, — являются два века Просвещения. Даже все иррационали
стические контртечения... развиваются в пространстве, завоеванном Просве
щением» (Gehlen A. Die Seele imtechnisenen Zeitalter. Hamburg, 1975. S. 75).
Впрочем, не будем ограничиваться лишь этими выводами о романтизме,
самая суть которого состоит в непрерывном «выхождении за пределы», в раз
воплощении объектов познания, в развеществлении исторических эпох. Во
прос о подлинной сущности романтизма — и в частности, его ориентофиль
ства, — настолько сложен, что требует серии исследований его конкретноис
торических особенностей и типологических признаков. Но хотелось бы здесь
же подчеркнуть целесообразность рассмотрения романтизма вообще как са
модостраивающейся системы, в качестве таковой стремившейся подчинить
себе все остальные элементы культуры, или, как выразился по иному пово
ду К. Маркс, «создать из них еще недостающие ей (системе. — М.Б.) органы»
(К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 46. Ч. I. С. 229). Было бы наиболее важным
обрисовать структуру романтизма, которая на высших ступенях развития
этого движения выступала не только системообразующим, но и системосо
храняющим фактором.
154
Таким образом, оно, это мышление, не было монополией одних лишь
либералов и прочих «западников», только на Западе искавших модели про
гресса и будущего (см. подробно: Leontovitsch V. Geschichte des Liberalismus
in Russland. FrankfurtaM., 1957).
155
И всетаки существовала глубинная связь идей романтизма с «рацио
налистической метафизикой» конца XVIII — начала XIX в., с проблемати
кой натурфилософии, философии истории и теории познания того времени.
Так, столь видного представителя раннего немецкого романтизма, как Nova
lis, нельзя считать сторонником и апологетом идей «творческой спонтанно
сти», «творческого озарения», «интуиции гения» и т. п. В своей эстетической
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]