Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Россия и ислам. Т.2. Монография
.pdf
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
141
Дистанционирование друг от друга прагматических мотивов
и отрицательных — антиисламских — идеалов и нормативов по
вышало значение саморефлексии, сложных сцеплений индивиду
альных результатов познания мусульманского мира и устойчивых
стереотипов, ставивших барьеры как перед абстрактнорассудоч
ными, так и перед интуитивноэмоциональными его репрезента
циями. Мифологические интенции как шовинистов и миссионе
ров, с одной стороны, так и догматических евроцентристов —
с другой, конструировали образ доменов Ислама как «тотально
иного бытия», как оплота субстанциональной, либо пассивносо
зерцательной, либо фанатичновоинственной иррациональности,
деструктивной хаотичности, постоянно репродуцирующегося ин
детерминизма. Это была, таким образом, методология, отказыва
ющаяся постичь и адекватно интерпретировать собственно имма
нентную меру и сущность мусульманского Востока, и потому мы
вправе назвать ее недиалогической методологией.
В описываемые нами времена, когда беспрестанно множились
различные трактовки Ислама, плод глубоко различных видений
мировой реальности как таковой, Николаю Добролюбову пока
зался единственно верным путь распространить и на всю исто
рию мусульманской религии жесткую каузальную модель — точ
но ту же, что и для Запада, да и вообще для любой иной части
земного шара.
В 1858 г. в № 2 журнала «Современник» была помещена нося
щая в значительной мере стимулирующую и корректирующую
функции статья Добролюбова об основателе ислама. Написанная
в форме рецензии на русский перевод (1857 г.) знаменитой кни
ги Вашингтона Ирвинга «Жизнь Магомета», она, однако, претен
довала на существенную реинтерпретацию и социальнонорма
тивного, и личностноэкзистенциального, и отобразительноре
продуктивного, и творческополагающего, и истинностного
и целостного, и содержательного и формального (структурного)
аспектов первоначальной истории мусульманского Востока.
Но в сравнительно многомерном поле возникающих при этом
смысловых связей Добролюбов настойчиво ищет такой ведущий
концептуальный мотив, который позволил бы отчетливо осознать
несостоятельность традиций «ультраидеалистических» понима
ний эволюции мира, закладывая потенциал для иных — «матери
алистических» (а вернее — для редукционистскоматериалисти
ческих), «объективных», «естественных» и т. п. — дискретизаций
и интеграций. Вслед за Герценом — и даже намного решительнее
1. Вновь о левых радикалах и консервативных
славянофилах (Добролюбов и Данилевский)
Независимо от сущностной и символической привер
женности авторов типа Базили к строго ортодоксальной догме,
все же даже такие, как он, создатели «прагматических текстов»:
– вводили крупный фактор вариабельности в размышления
о судьбах ислама и его приверженцев;
— давали возможность описывать их разными моделями и во
обще превращать наборы равновероятных утверждений в наборы
утверждений с различной степенью вероятности, что уже само по
себе есть убедительный признак закрепления элементов «научно
го знания»1;
— делали алгоритм информационного и концептуального по
иска более оперативным и многомерным;
— заставляли критически подходить к аксиоматическим
структурам «христианской теории ислама».
Правда, одновременно сужались потенции к его, ислама, глу
бинному познанию. Ведь сам по себе отказ от какойлибо «абсо
лютной точки отсчета» не позволяет уловить специфичности ана
лизируемой — в данном случае мусульманской — системы2.
И тем не менее и в XIX в. именно «прагматикам» (при всем от
личии, скажем, Базили от Чихачева, Клингена от Березина и т.д.)
всего ярче удалось показать, что мусульманский Восток не гомо
генен, а представляет собой ряды перекрывающих друг друга
структур, причем будущее каждой их них вовсе не обязано повто
рять грядущие пути остальных.
ГЛАВА 4
Усиление концептуального
плюрализма и
методологического
релятивизма в оценках
мусульманского Востока
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
143
ни большего динамизма, ни большего числа стимуляторов воле
вой активности, деятельной, тотальнотрансформирующей спо
собности.
А коль живая творящая личность оказывается не более как
призрачным эпифеноменом абстрактной механики предметных
и событийных структур, то и речи быть не могло о маломальски
серьезном внимании к интенции самодвижения «содержания»
в сфере субъективной реальности4.
Ведь, согласно Добролюбову, историю создают не личности.
Какими бы великими они ни были, они потому и выдвигаются
вперед, что выражают в себе подготовленные всеми предшеству
ющими обстоятельствами потребности «общества и времени».
«Без сомнения, — пишет Добролюбов в своей специальной ра
боте о Петре I, — великие исторические преобразователи имеют
большое влияние на развитие и ход исторических событий в свое
время и в своем народе; но не нужно забывать, что прежде чем
начнется их влияние, сами они находятся под влиянием понятий
и нравов того времени и того общества, на которое потом начи
нают они действовать силою своего гения»5.
И далее: «Значение великих исторических деятелей можно
уподобить значению дождя, который благотворно освежает зем
лю, но который, однако, составляется всетаки из испарений, под
нимающихся с той же земли»6.
Под этимто углом Добролюбов смотрит и на Мухаммеда. Уве
ренный, что жизнь основателя ислама «в главных ее фактах» всем
в России известна7, Добролюбов обрушивается на своих соотече
ственниковисториков. По их мнению, «захотела великая лич
ность совершить чтонибудь — и совершила: ей честь и слава! Ес
ли же она произвела чтонибудь не по нраву нашим историкам,
беда исторической личности! Окажется, что это был обманщик,
безнравственный человек, злодей и т.д.»8. «Не хотят понять (они,
эти историки. — М.Б.), что ведь историческая личность даже и ве#
ликая, составляет не более как искру, которая может взорвать
порох, но не воспламенит камней, и сама тотчас потухнет, если не
встретит материала, скоро загорающегося. Не хотят понять, что
этот материал всегда подготовляется обстоятельствами истори
ческого развития народа и что вследствие исторических какихто
обстоятельств и являются личности, выражающие в себе потреб
ности общества и времени»9.
Тут же Добролюбов переходит к мусульманскому пророку:
«Вот, например, хотя бы Магомет: как он рисуется в наших исто
ЧАСТЬ II
142
его — Добролюбов гипостазирует «необходимое» и «закономер
ное», запирая в их жестких рамках все мыслимое и возможное.
В этом стерильном храме Строгой Закономерности:
— все навечно алгоритмизовано; в нем нет онтологически дей
ственного места беспокойству духа, творческой устремленности,
капризным историческим образованиям, нет подлинно личност
ной перспективы, всегда полагающей иное всеобщее и иное необ#
ходимое;
— в нем элиминированы все основные «измерения» идеально
го — отражательнопознавательное, ценностноэкзистенциаль
ное, творческидеятельное;
— в нем закрыта дорога для описания и осмысления содержа
тельноаксиологических и структурных характеристик сознания;
— в нем отсутствует понятийный аппарат для скольконибудь
развернутой реконструкции и абстрактнодискурсивных, чувст
веннообразных, эмоциональных, интуитивных составляющих
такого сложного и динамичного образования, как реальный про
цесс мышления, осуществляемый конкретным индивидом — ка
ким бы воистину великим он ни был, — и целеобразующих, воле
вых и санкционирующих факторов;
— в нем раз и навсегда сожгли мосты между субъективным
и интерсубъективным, между внутренним миром личности, ее
познавательноэтическим напряжением и духовной жизнью че
ловечества (или какоголибо одного народа);
— в нем движение исследовательской мысли (и прежде всего
ее структурнооперативного регистра) замыкается в узком кругу
инвариантных абстракций, обедняющих рефлексируемые зоны
человеческого существования и предельно лимитирующих дина
мический контур модальностей типа «Христианство» — «Ис
лам», «Русскоправославные» — «Мусульмане» и т. д. и т. п.;
— в нем поэтому нет интеллектуального простора для форми
рования векторов всесокрушающей активности, для реализации
внутреннего механизма оценки и выбора между конкурирующи
ми конфессиями, идеологиями, мировоззрениями.
Гипостазированное Всеобщее удушило Единичное, лишив его
какойлибо самобытности и самоценности, какойлибо четкой со
держательной и функциональной специфики, и стало торжеству
ющепервичным и в онтологическом, и в гносеологическом,
и в аксиологическом измерениях3. И в то же время оно не суме
ло придать историософскому категориальному каркасу ни боль
шей содержательности, ни ценностносмысловой емкости,
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
145
едко заметил критик, «в своем задорном стремлении доказать
зловредность ислама, Богушевич, истощив или все силы своей
мыслительной способности, прибег к подобию риторики, которая
увлекла его к тирадам...». Между прочим «подобные тирады бы
вают роковыми для их авторов...»; «от всякого, кто пускается
в высокие взгляды, всегда требуются не громкие фразы, а ясное,
отчетливое убеждение... Для такого изложения нужно в самом де
ле овладеть предметом».
Это, кстати говоря, удачно показал сам же Добролюбов в ана
лизе мюридизма и восстания под руководством Шамиля14.
***
Славянофильство особенно оживилось в 60–70е годы XIX в.:
тогда в России развернулось — как одно из проявлений общест
венного подъема — широкое движение в поддержку балканских
народов. Да и на Западе — в частности, в Англии, где кампанию
в защиту жертв Апрельского восстания 1876 г. в Болгарии возгла
вил У. Гладстон15, — борьба южных славян вызывала широкое со
чувствие. Но там оно носило прежде всего гуманистический ха
рактер и не пользовалось скольконибудь значительным полити
ческим влиянием. В России же дело обстояло совсем иначе.
Традиционное сочувствие христианским народам Балкан, среди
которых были южные славяне, этнически близкие русским, укра
инцам и белорусам, «вошло в сознание широких народных
масс, их психологию»16. Это движение приобрело ярко выражен
ный социальный оттенок. Как точно заметил известный писатель
Владимир Короленко, «в России возникла иллюзия единения
широких слоев русского народа на почве чужой свободы, за ко
торой, казалось, просвечивают свои собственные перспективы»17.
Но панславизм нес в себе и иной, яркоантимусульманский
прежде всего, настрой18(легко, разумеется, комбинировавшийся
с антизападничеством).
Рассмотрим этот вопрос по материалам книги одного из идей
ных вождей и организаторов панславизма, Михаила Погодина, —
«Собрание статей, писем и речей по поводу славянского вопро
са» (М., 1878), охватывающей соответствующие работы этого
видного историка периода 1860–1876 гг. (т.е. уже после Крым
ской войны).
Он не только скорбит по поводу того, что «град Константинов
давно уже томится под властью турок, над Святой Софией вы
сится полумесяц»19, но и постоянно указывает и на других врагов
ЧАСТЬ II
144
риях (в первую очередь имеются в виду учебники. — М.Б.)? Во
первых, как обманщик, ни с того, ни с сего вдруг сочинивший но
вую веру и морочивший людей ложными чудесами; вовторых, —
как завоеватель, внезапно принесший, неизвестно из каких тай
ных источников, новые силы народу слабому и ленивому, и мгно
венно превративший мирных пастухов в хищных завоевателей.
Почтенным историкам не представляется ни малейшей надобно
сти подумать серьезно, как же это, однако, обманщик мог увлечь
столько миллионов людей и не быть уличенным в обмане? Что
же это за сверхъестественные силы мог он вдруг сообщить наро
ду? Откуда взялись в немто самом такие силы?»
10
Возражая против прочно укоренившегося в массовом созна
нии тезиса, согласно которому «учение Магомета быстро распро
странилось посредством огня и меча», и тому подобного «тума
на», Добролюбов — изложив соответствующие воззрения В. Ир
винга на личность Мухаммеда — все же радуется тому, что «у нас
начинают переводить хорошие исторические сочинения, и мож
но надеяться, что это будет иметь влияние вообще на изложение
истории в наших кругах» и, в частности, подорвет влияние тех
пишущих об исламе авторов, оказывающихся (в особенности тог
да, когда они повествуют о мнимых чудесах Мухаммеда) «детски
легковерными, несравненно легковернее даже многих из поклон
ников пророка» с их «восточной фантазией»11.
Но решительный курс Добролюбова на реабилитацию осново
положника ислама (который не был «грубым обманщиком»
и т. п.) вовсе не означал, что он стал поклонником этой конфес
сии или классически азиатских феноменов вообще12.
Добролюбов критикует мусульманское учение о предопреде
лении, ибо оно «много задержало... развитие мусульманского
Востока впоследствии, но нельзя обвинять в этом только Маго
мета. Мысль о предопределении, явившаяся в голове Магомета
со всей определенностью, была вполне естественна в голове каж
дого араба того времени, да и вообще всякого восточного челове#
ка, столь ленивого на деятельность мысли. На первый же раз, по#
ка продолжались завоевания, она была очень полезна исламу»13.
Но, с другой стороны, очень важно иметь в виду следующее.
В рецензии на Сборник (вып. I, 1857 г.) работ студентов Петер
бургского университета Добролюбов, как говорится, камня на
камне не оставил от тезиса (автора статьи «Гюлистан Саади»
Ю. Богушевича) о том, что для Востока характерен умственный
застой и что все зло в исламе, стоящем ниже христианства. Как
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
147
Погодин недоумевает: почему «христианские народы (Запад
ной Европы. — М.Б.), не краснея, становятся под ненавистным не
когда знаменем луны...? Откуда такая симпатия к Магомету?»37.
Но Погодин напрасно винил в симпатиях к исламу и Осман
ской империи только западных государственных деятелей38.
Отношение к Турции даже Николая I и его сановников вовсе
не всегда было таким непримиримым, как его часто изображали
в западной и русской литературе.
Как бы ни хотел, наверное, русский царь сравнить — по приме
ру Каннинга, сказавшего эти слова о Великобритании, — свою
страну с Эоловой пещерой (дующие откуда ветры возбуждают
бури во всех концах Вселенной), он все же понимал, что это еще
не означает тотальной власти не только над всем миром, но даже
и над одним лишь Востоком.
Между тем Николай признал, тотчас после своего вступления
на престол: «Брат мой (Александр I) завещал мне крайне важные
дела, и самое важное из всех: восточное дело (т. е. всецело почти
русскотурецкие отношения»39.
Уже в 1827 г. министр иностранных дел К. Нессельроде пи
сал — в точном соответствии со взглядами своего монарха, — что
вовсе не в интересах России падение Османской империи. В то
же время надлежит зорко следить за всеми признаками, предве
щающими ее катастрофу, дабы «заблаговременно предоставить
императору возможность принять свои меры и действовать с вли
янием, подобающим достоинству и потребностям России, на по
литические комбинации, которые заменили бы царство полуме
сяца»40.
Николаевская Россия не только воевала — притом обычно с ус
пехом для себя — с Турцией, не только забирала себе ее европей
ские и азиатские владения41, но порой приходила султану на по
мощь, опасаясь (далее излагается составленная в 1829 г., сразу по
сле окончания войны с Османской империей, записка Дашкова
«Обозрение главнейших сношений России с Турцией и начал,
на коих долженствует оные быть установлены на будущее вре
мя»), что:
— распад Турции неминуемо привел бы к общеевропейскому
вооруженному конфликту42;
— изгнание турок в Малую Азию, где сконцентрировано му
сульманское население, имело бы результатом «обновление ту
рецкого государства», которое стало бы крайне опасным для рус
ских владений на Кавказе и в Закавказье. И потому прошло вре
ЧАСТЬ II
146
славянских народов, в том числе на греческих патриархов, пре
следующих (в Османской империи) «язык Кирилла и Мефодия
гораздо жестче римских пап во время оно»20, и на Пруссию (где
«все население питает враждебные чувства к славянам, там воз
дух носится антиславянский»21) и на Австрию22, и на Францию,
и на Англию, ибо они «первые друзья турок»23, и на католицизм24,
и на греков и венгров25, и на поляков26. И потому Погодин вос
клицает со слезой в голосе: «Отчаянное положение славян в Ев
ропе! Здесь угнетается их вера, и они вынуждены искать себе по
кровительство у Магомета или у папы. Там вместо пастырей на
сылаются на них волки в одежде овечьей... Здесь вырывается
у них язык, и они принуждены в судорогах извлекать из своей
груди чужие, противные звуки. Там они должны кланяться ис
конным врагам Христова имени (туркаммусульманам. — М.Б.)
и подвергаться их беззаконному пути без прекословия»27.
Но «славяне» ведь белые, ведь они христиане, ведь они древ
нейшие европейские старожилы и принадлежат вместе с вами
(западноевропейцами) к потомству Иафетову!
28
«Вспомните, сколько великих услуг оказали они всем вам, при
нимая на себя удары грозных азиатских варваров, даже до ново
го времени... Дело славян чисто, праведно и свято29. Европа долж
на принять его к сердцу, должна внять их горестным воплям, и по
дать им помощь действенную, а не отвлеченную...»
30
Запад же предает славян31и потому:
«Будь проклята, думал я, варвар32, та европейская цивилизация,
которая... так нагло и неистово празднует, роскошествует и весе
лится, между тем как тысячи христиан гибнут в муках на острове
Крите, и другие тысячи и тьмы ожидают со страхом той же учас
ти... Блистательные плоды своей цивилизации, нечего сказать, со
бирает Европа в XIX веке! О, святая Русь! О, мое отечество! Ка
кую славу приобретешь ты в Истории, омывая свои руки от этих
грязных, смрадных, плачевных, шулерских проделок!»
33
И это она, Западная Европа, развязала против России Крым
скую войну — хотя император Николай I ничего якобы от Турции
не требовал, «кроме предоставления славянам прав, подобающих
европейским гражданам XIX столетия»34.
Но этому — т. е. «миссии, нам предназначенной со времени ос
нования нашего государства»35, — помешали «европейские при#
верженцы Мохаммеда, испугавшись, что вместо луны воссияет на
храме святой Софии крест Христов, воздвигнутый руками пра
вославной России»36.
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
149
и других инородцев» (причем на Востоке доминировали лица
греческого происхождения, вызывающие у Татищева особую не
приязнь53).
У главы российской дипломатии Нессельроде «все внимание
было устремлено на Запад, на борьбу с революцией и на утверж
дение самых тесных отношений русского двора с союзными дво
рами венским и берлинским. Восток являлся ему предметом вто
ростепенным, а часто и помехой, так как именно на Востоке ре
лигиозные и национальные интересы России шли вразрез
с австрийскими»54. Татищев же, горя великодержавными устрем
лениями именно востокобежного характера, продолжает негодо
вать по поводу «нерусского человека» Нессельроде: «О призна
нии нашем, более того, о нашем праве покровительствовать пра
вославной вере на всем пространстве владений султана, мы
тщательно умалчивали, боясь возбудить ревнивые подозрения
австрийского правительства. Тем менее принимали мы в расчет
племенное родство наше со славянами»55ит.п.
И если и удалось достигнуть крупных успехов на восточном
направлении56, то лишь благодаря императору Николаю, кото
рый «был русским человеком в полном, лучшем смысле этого
слова и, следовательно, верным сыном православной церкви»57.
Но и Николай оказался в конце концов бессильным перед Нес
сельроде и ему подобными: «...восточная политика России по
текла не по тому руслу, которое мы сами признали соответству
ющим нашим нуждам, пользам и достоинству, а по другому, про
рытому руками наших недругов, явных и тайных, наших вековых
соперников»58, всячески стремившихся «отвлекать внимание
государя (Николая I. — М.Б.) с Востока на Запад»59(государя,
только о томде и мечтавшего, по его же собственным словам,
чтобы «Европа и европейская политика» восприняли «снова
христианский образ»60, не желая при этом для России ничего из
«турецкого наследства»61).
***
И все же куда большее, чем Татищев и другие историки его при
мерно калибра, влияние на формирование взглядов русского об
щества касательно мусульманского мира оказывали такие извест
ные авторы, как культуролог Николай Яковлевич Данилевский,
писатель Федор Михайлович Достоевский и, наконец, столь яр
кий, одаренный и сложный при всей своей кажущейся однознач
ности мыслитель, как Константин Николаевич Леонтьев62.
ЧАСТЬ II
148
мя, «когда раздел Турции входит в тайные расчеты российской
политики. Ныне, когда пределы империи распространены от Бе
лого моря до Дуная и Аракса, от Камчатки до Вислы, весьма не
многие приобретения могут быть ей полезны»43. (Мотив этот не
раз будет еще настойчивей акцентироваться множеством самых
разных русских авторов). А по словам Нессельроде — и на сей раз
лишь повторявшего мнение Николая, — дело не только в опасно
сти чрезмерного (правда, на деле царизм никогда не боялся ни
какой такой «чрезмерности», если, конечно, возникали соответ
ствующие возможности) расширения пределов Российской им
перии, но и в угрозе появления на развалинах Турции таких
государств, которые «не замедлили бы (при поддержке Запада. —
М.Б.) соперничать с нами в могуществе, цивилизации, промыш
ленности и богатстве»44.
Это был резонный довод, ибо уже в 1816 г. император Алек
сандр I «недоверчиво относился к последствиям всякого движе
ния на Востоке, опасаясь, как бы оно не послужило целям все
мирной революции»45, — что, конечно, никак не мешало ни ему,
ни его преемнику постоянно настаивать на «своем праве на пре
обладающее значение при решении участи Востока»46.
Николай I «не верил в долговечность Оттоманской империи,
конец которой казался ему близким и неизбежным»47, но в силу
вышеуказанных причин он, повторяю, далеко не всегда стремил
ся ускорить такой финал48(в то же время не желая усиления «ага
рян»49).
Далее нас уже не будет интересовать ни длительная и сложней
шая история русскотурецких отношений — приведшая в конце
концов к Крымской войне, этой, по словам Льва Толстого, «гру
бой и жалкой ошибке деспотического одуревшего правительства»
(Николая I. — М.Б.)50, — ни даже вопрос об истинном отношении
русского монарха к Османской империи51, а только взгляды само
го Сергея Спиридоновича Татищева — дипломата, историка, шо
виниста, консерватора, подобострастного монархиста.
Татищев восхваляет русскотурецкий договор от 26.VI (8.VIII)
1833 г., который, узаконив «наше преобладание в Турции», стал
символом того, что «вековая, историческая, народная политика
на Востоке достигла своего высшего выражения»52.
И в этом, согласно Татищеву, заслуга лишь царя Николая
(следовавшего заветам своих «державных предков» — прежде
всего Петра I и Екатерины II), но отнюдь не российской дипло
матической службы, которая комплектовалась из «немцев
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
151
и служить к увеличению разнообразия ее исторических проявле#
ний. Эти племена имеют, без сомнения, право на ту же степень
личной, гражданской и общественной свободы, как господствую
щая историческая народность, но не на политическую самостоя#
тельность; ибо не имея ее в сознании, и потребности в ней не чув
ствуют, и даже чувствовать не могут»73.
Далеко не все мусульмане, однако, кажутся Данилевскому под
ходящими для его модели гомогенизации, ибо даже в своей, так
сказать, эмбриональной стадии ими продемонстрированы качест
ва, никак не позволяющие надеяться на их отказ от упований на
политическую самостоятельность. Таковы кавказские горцы —
и «по своей фанатической религии, и по образу жизни, и по при
вычкам, и по самому свойству обитаемой ими страны, — природ#
ные хищники и грабители»74.
Уязвленный тем, что Запад, присваивая себе в той или иной
форме самые богатые азиатские страны, одновременно осуждает
Россию за ее продвижение на Кавказ и отводит ей роль носителя
и распространителя европейской цивилизации на Востоке, ис
ключая, однако, из сферы ее действий Турцию, Китай, Индию,
Персию75, Данилевский категорически возражает против того,
чтобы его страна ограничивала свою культуртрегерскую миссию
среднеазиатскими землями.
Ведь «тысячу лет строиться, обливаясь кровью, и составить го
сударство в восемьдесят миллионов... для того, чтобы подчинить
европейской цивилизации пять или шесть миллионов коканд
ских, бухарских или хивинских оборванцев, да, пожалуй, еще два
три миллиона монгольских кочевников, — ибо таков настоящий
смысл громкой фразы о распространении цивилизации в глубь
азиатского материка»76(благо, с горечью фиксирует Данилев
ский, вследствие оказавшегося неугасимым «чувства народнос
ти», страны, присоединенные к России после Петра I, «не русе
ют, несмотря... на желания правительства достигнуть этого...»77).
Но Данилевский отнюдь не склонен считать лишь Европу
оазисом упорядоченного бытия, наделяя Азию одними отрица
тельными параметрами. Его культурологический схематизм
имеет гораздо более многослойный, многоуровневый характер,
он значительно динамичнее, чем это кажется на первый взгляд78.
И потому появление в нем нередко образов Запада и Востока
с преобладанием в этих образах сильных чувственных и эмоци
ональных элементов («застой» — «прогресс», «дегенерация» —
«возрождение» и т. д.) не должно заслонять от нас того факта,
ЧАСТЬ II
150
Начнем с Данилевского, «общие идеи» которого оказали силь
ное воздействие и на концепции Константина Леонтьева и оказа
лись удивительно близки шпенглеровскому «Закату Европы»63.
По Данилевскому (здесь и далее речь будет идти всецело о его
основном труде, впервые опубликованном в 1869 г., — «Россия
и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения Сла
вянского мира к ГерманоРоманскому»), убежденному славяно
филу и потому ставшему одной из излюбленных мишеней для
атак либералов64, — история человечества есть не прогресс неко
го общего ряда, единой цивилизации, а существование частных
цивилизаций, развитие отдельных культурноисторических ти
пов65. Среди них есть и такой, как славянство. Но все это само по
себе снимало вопрос о мессианской роли славянства вообще и
России в частности66. Тем не менее именно в России Данилевский
усматривал первый и самый полный, пользуясь его терминологи
ей, «четырехосновной» тип, т. е. синтезирующий, гармонизиру
ющий четыре начала: религию, культуру, политику, экономику.
Этот тип развития неизбежно предполагал свободу: «Русский на
род и русское общество во всех слоях своих способно принять
и выдержать всякую дозу свободы»67.
Но ее, этой свободы, совершенно нет — и, главное, не будет ни
когда — в мусульманских странах. Конечно, всего более достает
ся Османской империи — «государству варварскому, завоеватель
ному, которое хотя уже и расслаблено, но все еще одним только
насилием поддерживает свое незаконное и несправедливое гос
подство...»68, — и Западу, где царит «симпатия к варварской, дес
потической Турции»69.
В России же — полнейшая терпимость; ее «магометанские под
данные никогда никаких притеснений не терпели»70, ибо вообще
русский народ начисто лишен злопамятности71, и если уж асси
милировал другие «племена», то исключительно путем мирным.
Эта ассимиляция исторически неизбежна (позитивист и пропа
гандист, Данилевский только и мыслит категориями «закон»,
«причинность» и т. п.), и ей должны будут поэтому покориться
самые что ни на есть разнородные этнические коллективы, в том
числе и мусульманские72.
«Такие племена, — пишет Данилевский, — как, например, бас
ки... кельты... и наши многочисленные финские, татарские, само
едские, остяцкие и другие племена, — предназначены к тому, что
бы сливаться постепенно и нечувствительно с той исторической
народностью, среди которой они рассеяны, ассимилироваться ею
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
153
лизации, что вне ея даже никакой цивилизации быть не может,
потому что вне ея нет прогресса. Утверждать противное — зло
вредная ересь, обрекающая еретика если не на сожжение, то,
во всяком случае, на отлучение от общества мыслящих...»83.
Между тем по множеству важнейших признаков Европа ни
чуть не лучше Азии.
Вопервых, в географическом смысле она — лишь часть Азии,
«не более отличная от других частей ее, чем эти части между со
бою и... она поэтому не может противополагаться своему неодно
родному целому, без нарушения всех правил логики».
Вовторых, нет скольконибудь радикальных отличий и в эт
ническом составе: «...хотя почти вся Европа заселена арийскими
племенами, эти же племена, в немного меньшем числе, заселяют
и значительную часть Азии».
Втретьих — и это уже кардинальный тезис Данилевского, —
«мнимая привилегия» на «прогрессивность» вовсе не составляет
какойлибо особенности Европы», ибо «во всех частях света есть
страны очень способные, менее способные и вовсе неспособные
к гражданскому развитию человеческих обществ», что «европей
ский полуостров в этом отношении весьма хорошо наделен, хотя
не обделена и остальная Азия, которая абсолютно (подчеркнуто
Данилевским. — М.Б.) имеет больше годных для культуры стран,
чем ее (Азии! — М.Б.) западный полуостров, и только в смысле
относительном (подчеркнуто Данилевским. — М.Б.) должна ему
уступить. Везде же, где только гражданственность и культура
могли развиваться, они имели тот же прогрессивный характер,
как и в Европе»84.
Данилевский хвалит даже — я говорю «даже», поскольку в те
времена эту страну считали, как правило, наиболее ярким образ
чиком «чисто восточного застоя», — Китай85.
Онде, несмотря на свое примерно 400миллионное население,
не добился не только «гражданского благоустройства», но и «вы
сокой производительности труда»; многие отрасли китайской
промышленности «находятся на недосягаемой для европейских
мануфактур степени совершенства»; китайское земледелие зани
мает «первое место на земном шаре», и вообще «во многих отно
шениях китайская жизнь не уступает европейской».
Правда, в том же Китае «прогресс... давно прекратился», и во
обще оттуда отлетел «дух жизни»; он ныне «замирает под тяжес
тью прожитых (им) веков». Но, тут же вопрошает Данилевский,
«разве это не общая судьба человечества, и разве один только
ЧАСТЬ II
152
что в конечном счете Данилевский принципиально отказывает
ся описывать европейские и неевропейские культуры посредст
вом различных перцептивных, символических и вербальных
языков. Убежденный в том, что вообще «деление на части света
есть деление искусственное»79(и потому, следовательно, нет воз
можности получить отдельную эмпирическую верификацию ка
койлибо культуры, а надо всегда оперировать комплексом Азия
+ Европа), Данилевский делает громадный шаг в сторону при
знания некоей единой для человечества фундаментальной суб
станции. Тем самым отвергается имманентная традиционному
европоцентризму стойкая дихотомичность образноконцепту
альных моделей западного и незападного социумов80. Этим же
Данилевский пытается одним махом решить вековечный спор —
принадлежит ли Россия к Западу или к Востоку. Порой в пылу
полемики он забывает о том, что: для негото самого понятие
«Россия» должно выступать как автономное, обладающее мно
гобразием уникальных логических связей, неповторимых содер
жательных взаимодействий, совершенно особыми формами ус
тановления отношений кооперации и субординации с другими
компонентами функционирующей в ойкумене концептуальной
иерархии. Наконец, в любой славянофильской историософии
все, символизируемое словом «Россия», сакрально и таким об
разом сопричастно вечности81.
А между тем, пишет Данилевский, «Запад и Восток, Европа
и Азия, представляются нашему уму какимито противополож
ностями, полярностями. Запад, Европа, составляют полюс про
гресса, неустанного усовершенствования, непрерывного движе
ния вперед; Восток, Азия — полюс застоя и коснения, столь нена
вистных современному человеку. Это историкогеографическая
аксиома, в которой никто не сомневается, — и всякого русского
правоверного последователя современной науки (а значит, и, как
правило, энтузиастического поклонника европейской цивилиза
ции. — М.Б.) дрожь пробирает при мысли о возможности быть
причислену к сфере застоя и коснения (Востоку. — М.Б.). Ибо, ес
ли не Запад, так Восток, не Европа, так Азия — середины тут нет;
нет Европоазии82, Западовостока, и если бы они и были, то сред
нее междуумочное положение также невыносимо. Всякая при
месь застоя и коснения уже вред и гибель. Итак, как можно гром
че заявим, что наш край (Россия. — М.Б.) европейский... что про
гресс нам пуще жизни мил, застой пуще смерти противен, что нет
спасения вне прогрессивной, европейской всечеловеческой циви
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
155
Данилевский различает целых 10 культурноисторических
типов88: 1) египетский; 2) китайский; 3) ассирийсковавилоно
финикийский (халдейский, или «древнесемитический»); 4) ин
дийский; 5) иранский; 6) еврейский (он, как ни странно, не вклю
чен в категорию «семитический»); 7) греческий; 8) римский;
9) «новосемитический», или «аравийский»; 10) германороман
ский, или европейский89.
Из этих десяти типов семь — восточные. И ни один не облада
ет скольконибудь значимыми и ахронными преимуществами
над другими, ибо все они лишены «привилегии бесконечного
прогресса»90. Но они, эти десять «типов», достойны внимания.
Только создавшие их народы, считает Данилевский (в том чис
ле, как видим, и мусульманеарабы. — М.Б.), были «положитель
ными деятелями в истории человечества; каждый развивал само
стоятельным путем начало, заключавшееся как в особенностях
его духовной природы, так и в особенных внешних условиях жиз
ни, в которые они были поставлены, и этим вносил свой вклад
в общую сокровищницу»91.
Но ведь есть и «бесполезные» и простонапросто «вредные»
народы (даже если у них может быть одна и та же религия, что
и у народов — «положительных деятелей в истории человечест
ва»). Это в первую очередь турки и монголы: «...в мире человече
ства, кроме положительнодеятельных культурных типов или са
мобытных цивилизаций, есть еще временно появляющиеся фено
мены, смущающие современников, как гунны, монголы, турки,
которые, совершив свой разрушительный подвиг, помогли испу
стить дух борющимся со смертью цивилизациям (явный отголо
сок средневековых представлений о монголах, туркахмусульма
нах и т.д. как «биче Божьем»92. — М.Б.) и, разнеся их остатки,
скрываются в прежнее время. Назовем их отрицательными дея#
телями человечества. Иногда, впрочем, и зиждительная и разру
шительная роль достается тому же племени, как это было с гер#
манцами («племенем», весьма не любимым Данилевским) и ара#
витянами»93.
Примат в сконструированной Данилевским иерархии отдан
«семитическим (в том числе арабам. — М.Б.) и арийским (в том
числе славянским. — М.Б.) племенам»; вне их только «два другие
самобытные племени, хамитское, или египетское, и китайское, то
же сформировали своеобразные культурноисторические типы».
Все же прочие скольконибудь значительные племена «не обра
зовали самобытных цивилизаций» или потому, что были погло
ЧАСТЬ II
154
Восток представляет подобное явление? Не в числе ли прогрес
сивных западных, как говорят, европейских народов считаются
древние греки и римляне, и, однако же, не совершенно ли то же
явление, что и Китай, представляла Греческая Византийская Им
перия (ход немыслимый для какогонибудь унылоортодоксаль
ного славянофила! — М.Б.)? С лишком тысячу лет прожила она
после отделения от своей римской, западной, сестры; каким же
прогрессом ознаменовалась ее жизнь после последнего великого
дела эллинского народа — утверждения православной христиан
ской догматики?».
Причина вся в том, доказывает Данилевский, что любому «на
роду одряхлевшему, отжившему, свое дело сделавшему, и которо
му пришла пора со сцены долой, ничто не поможет, совершенно
не поможет... независимо от того, где он живет — на Востоке или
на Западе...».
Место «одряхлевшего» должен занять «новый, свежий на
род»86. Это, подчеркивает вновь и вновь Данилевский, универ
сальная закономерность, и все дело лишь в том, что «эта преем
ственность замещения одних племен другими придает истории
более прогрессивный вид на Западе, чем на Востоке, а не какое
либо особенное свойство духа, которое давало бы западным на
родам монополию исторического движения. Прогресс, следова
тельно, не составляет исключительной привилегии Запада или Ев#
ропы, а застой — исключительного клейма Востока или Азии; тот
и другой («застой» и «прогресс». — М.Б.) суть только характери
стические признаки того возраста, в котором находится народ, где
бы он ни жил, где бы ни развивалась его гражданственность
и к какому бы племени он ни принадлежал. Следовательно, если
бы и в самом деле Азия и Европа, Восток и Запад, составили са
мостоятельные, резко определенные целые, то и тогда принад#
лежность к Востоку и Азии (эти понятия не всегда отчетливо
дифференцируются Данилевским. — М.Б.) не могла считаться
какою#то печатью отвержения»87.
В своих усилиях всячески развенчать Запад Данилевский, как
видим, в невиданных доселе масштабах расширяет круг его куль
турных антагонистов: это даже не только Россия, но и Китай,
и множество иных, совсем уже, казалось бы, неожиданных ареа
лов. Но в то же время иерархия среди них жестока и неумолима —
и потому прежде всего, что всегда были, есть и будут, по Дани
левскому, этносы «очень способные», «менее способные» и «во
все неспособные».
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
157
и красноречиво прославляющие его будущее — одновременно, ес
тественно, пророча мрачную судьбу ненавистному Западу
102
.
Культурология Данилевского не приемлет мысль историка
Сергея Соловьева о том, что «Восточный вопрос» — это один из
фазисов «исконной борьбы между Европой и Азией, из которых
первая олицетворяет собой благотворное и животворное влия
ние мира, а вторая — мертвящее влияние степи, и обе суть как
бы исторические Ормузд и Ариман, борьба между которыми со
ставляет существеннейшее содержание истории». Для примене
ния этого взгляда к «восточному вопросу», иронически коммен
тирует Данилевский, «понадобилась, конечно, измена Ормуз
да — Европы своим естественным целям...»
103
. Данилевский
встревожен тем, что подобного рода мнения типичны для всех,
кто желает принизить «самобытную роль России и славянства
с их европейским характером, — в противность коренной проти#
воположности между интересами славянского и романо#герман#
ского мира»
104
.
Акцентирование «общеевропейского» характера России опас
но еще и потому, резонно напоминает Данилевский, что оно по
ведет к пролиферации не и антирусских национализмов, делая
тем самым невозможной скольконибудь широкую и перманент
ную христианизацию и русификацию.
Появятся, предупреждает он, «молодая Армения, молодая Гру
зия..., а, может быть, народятся и молодая Мордва, молодая Чу
вашия, молодая Якутия, молодая Юкагирия...»
105
.
И здесь Данилевский опять атакует классические постулаты
современного ему западоцентризма.
Он пытается сконцентрировать свои аргументы в следующих
трех небезынтересных тезисах:
«1) Борьбы между Европой и Азией никогда не существовало,
да и существовать не могло, потому что Европа, а еще более Азия,
никогда не сознавали себя чемто целым, могущим вступать
в борьбу, — как, однако же, сознавали себя не только борющиеся
между собой государства, но и целые группы государств и наро
дов, связанных между собой политическим и культурноистори
ческим единством;
2) никогда не было войны, в которой бы, даже случайно и бес
сознательно, все народы Европы ополчились против всех наро
дов Азии — или наоборот;
3) Европа и Азия суть: или понятия географические, или по
нятия этнографические, или понятия культурноисторические.
ЧАСТЬ II
156
щены другими этносами, оказавшимися способными создавать
«культурноисторические типы», или потому, что «живя в стра
нах, малоудобных для культуры («географический детерминизм»
у волей или неволей тянущегося к откровенному расизму Дани
левского, конечно, занимает весьма видное место. — М.Б.)94,
не вышли из состояния дикости или кочевничества (как вся чер#
ная раса, как монгольские и тюркские племена). Эти племена ос
тались на степени этнографического материала, т.е. вовсе не уча#
ствовали в исторической жизни или возвышались только до сте#
пени разрушительных исторических элементов»95.
В свете сказанного становится понятным, почему Данилевский
совсем не хочет придавать религии абсолютноавтономного ста
туса, рассматривая ее лишь как одну из составных частей циви
лизации96. Хотя и более значимая, чем наука и искусство, — по
скольку она есть «нравственная основа деятельности», «основа
народной жизни»97, — религия, однако, менее важна, чем «граж
данское, экономическое и политическое устройство»98, т. е. по
рождения того или иного «племенного духа» (или «народного ха
рактера»). Но он один лишь в состоянии придать общий и для це
лого ряда наций то позитивный, то негативный характер.
Впрочем, этот тезис верен, утверждает Данилевский, относитель
но, например, лишь христианства, но никак не ислама, олицетво
ряющего антитолерантный дух:
«...Что же такое... сам католицизм, как не христианское учение,
подвергнувшееся искажению под влиянием романо#германского
народного характера? Само христианское учение не содержит
никаких зародышей нетерпимости; следовательно, нельзя ска
зать, чтобы оно придало насильственность характеру народов, его
исповедующих, как, например, это можно с полным правом ут#
верждать относительно влияния исламизма. Если, следователь
но, католичество выказало свойства нетерпимости и насильст#
венности, то, конечно, неоткуда заимствовать их как из характе#
ра народов, его исповедующих»99.
Но куда же в конце концов отнести Россию — коль, и по Да
нилевскому, скоро «нету Востока и Запада нет», — Россию с ее
уникальной, но вовсе не детерминированной религией, толе
рантностью
100
как важнейшим, пожалуй, атрибутом российского
национального характера, который так бесстыдно охаивают ев
ропейцы?
101
Данилевский дважды цитирует знаменитые стихи Хомякова,
явственнейше включающие Россию в категорию «Восток»
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
159
ного, от которого ничего нового уже ожидать нельзя, совершенно
понятны. С общей идеей, со смыслом исторического факта я не
соединяю никакого мистического представления, а разумею под
этим именем только тот самый общий результат, в котором соеди
няется наисущественнейшее содержание факта, — точно так же,
как под общею идеей целого ряда естественных явлений разуме
ется тот закон природы, который все их в себе содержит».
От этих абстракций Данилевский — в мышлении которого
прагматизм играл нередко очень большую роль — тут же перехо
дит к самым что ни на есть конкретным выводам и рекомендаци
ям (вроде только что процитированного — о необходимости «вы
гнать турок» из Европы).
Он прежде всего доказывает совершенную бесполезность ис
лама, «запоздалость» и даже вред его «общего смысла». Право же,
стоит полностью привести соответствующую цитату из «России
и Европы».
«Заключается ли, — пишет Данилевский, — этот общий смысл
магометанства в том религиозном прогрессе, который оно заста
вило сделать человечество? Но оно явилось шесть веков спустя
после того, как абсолютная и вселенская религиозная истина бы#
ла уже открыта. Какой же смысл могло иметь мусульманское уче#
ние после христианства?
111
Некоторые утверждают, что оно со
ставляет форму религиозного сознания, хотя и уступающую вы
сотой своего учения христианству, но зато лучше применимую
к одаренным пылкими страстями народам Востока. Не останав
ливаясь на том, что такое понятие несообразно с достоинством
христианства (которое имело такие же заблуждения, как и про
чие верования человечества, или имеет характер истины вселен
ской, применимой ко всем векам и ко всем народам), мы видим,
что такому взгляду противоречит история. Христианство по
лучило свое начало на том же самом Востоке, по которому разли
лось учение Магометово, и на нем распространилось с вели
чайшим успехом... Каким же образом страны, где достигло хрис
тианство такого распространения и такого процветания, могли
чувствовать потребность в учении менее высоком, более потакав#
шем чувственным стремлениям человеческой природы? Главным
поприщем жизни и деятельности магометанства были не страны,
населенные язычниками, для грубости которых учение Христово
было бы слишком высоко, а, напротив того, страны, давно уже
просвещенные этим учением, воспринявшие его и принесшие
плоды, никак не менее обильные и не менее совершенные, чем
ЧАСТЬ II
158
Как понятия географические, и притом весьма неестественные,
они ни в какую борьбу между собою вступать не могли. Как по
нятия этнографические, они могли бы соответствовать только:
Европа — племени Арийскому, а Азия — племенам Семитичес
кому, Туранскому и другим. Но, — не говоря уже о том, что эт
нографическое деление не совпадает с делением географичес
ким, как ни расширяй и ни суживай этого последнего, — при эт
нографическом смысле понятий Европа и Азия пришлось бы
видеть в одном и том же племени то Европу, то Азию, смотря
по тому, с кем пришлось бы ему бороться... Так, если принять
племя Иранское за представителя Азии при борьбе его с Греци
ей, то пришлось бы видеть в нем представителя Европы при
борьбе с Тураном или Скифами
106
, истинными представителя
ми степи.
Как понятие культурноисторическое, Европа действительно
составляет самостоятельное, культурноисторическое целое, — но
зато Азия ничему подобному не соответствует, никакого единст
ва в этом смысле не имеет»
107
.
Это, отмечу тут же, и позволило бы проделывать с ней любые
политические и культурные манипуляции — если бы не мусуль
манство.
Итак, мы убедились, что и Данилевский не дает четкого отве
та на вопрос, относится ли Россия к Западу или к Востоку. Ско
рее всего, к Востоку, но «особому», «христианскому», который,
приемля в себя (как и Запад, Европа) многое «азиатское», в то же
время враждебен и романогерманскому (католическому в пер
вую очередь) Западу и мусульманскому (тюркскому прежде все
го) Востоку.
Магометанство (так Данилевский предпочитает именовать ис
лам) — это «загадочное явление»
108
.
Заинтересованный читатель ждет, пока автор объяснит причи
ны столь действительно странной характеристики. Но в общем
то все оказывается — по тому же Данилевскому, конечно, — как
нельзя более простым и очень знакомым (хотя бы тем, кто был
осведомлен еще о гегелевской, скажем, оценке современного ему
мусульманского мира). Главная задача России ясна: «...выгнать
турок из славянской и греческой земли»
109
. Почему?
Да потому, что «оно (магометанство. — М.Б.) совершило теперь
весь цикл своего развития и, без всякого сомнения, находится
уже в периоде совершенного изнеможения и разложения
110
;
смысл его, общая его идея, как явления совершенно уже закончен#
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]