Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Россия и ислам. Т.2. Монография
.pdf
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
181
ные окраины; полезно упрямое иноверчество; слава Богу, что ны#
нешней русификации дается отпор»
206
.
Если изложить все эти воззрения Леонтьева в иных терминах,
то можно утверждать: он стремился трансформировать Россию
таким образом, чтобы она функционировала как сложная, само
управляющаяся система (а ведь Леонтьев более всего был озабо
чен не столько ее наступлением на Европу, сколько в максималь
ной изоляции от последней!). Значит, точно такие же атрибуты
надобно было предоставить и ее составным частям, чтобы каждая
из них не являла себя в качестве некой бесструктурной прото
плазмы, способной, однако, с течением времени расти, размно
жаться и, главное, уклоняться в нежелательном с точки зрения
и целого (Российской империи), и остальных компонентов на
правлении. Словом, Леонтьев оперирует в первую очередь прин
ципом интегратизма, т. е. восхождением от отдельных конфесси
ональноэтнических единиц и всевозможных связей между ними
к целостной государственноидеологической конструкции со
специфическим для нее «избирательным действием» по отноше
нию к внешнему миру. Леонтьев уверен, что эффект такого дей
ствия был некогда
207
силен именно потому, что действовала муд
рая политика по отношению к нехристианским общинам.
«С упорными иноверцами окраин, — отмечает Леонтьев, — Рос
сия, со времен Иоаннов, все росла, все крепла и прославлялась,
а с «европейцами» великорусскими она в какихнибудь полвека
пришла... К чему она пришла — мы видим теперь! Между прочим
и к тому, что и русский старовер, и ксендз, и татарский мулла,
и самый дикий и злой черкес стали лучше и безвреднее для нас, на
ших единокровных и по названию (но не по духу, конечно) едино#
верных братьев!»
208
Итак, не надобно русификации — во всяком случае, в ее совре
менном Леонтьеву виде. К тому же: «...что такое «русификация»
я до сих пор не знаю! европеизация — вот это ясно. Если бы бы
ла гденибудь китаизация или японизация — тоже было бы понят
но. Древняя эллинизация тоже ясна»
209
.
Следовательно, не нужно, например, заменять на Кавказе
и в Туркестане шариатскую юридическую систему «светскими
общеевропейскими судами»
210
.
Аналогичный — интегрирующий — курс надо вести и в сфере
религиозной
211
, памятуя, однако, о том, что те или иные нехрис
тианские конструкты надо все же рассматривать функционально,
как более или менее удобные средства для грядущей универсали
ЧАСТЬ II
180
логическую ценность и во всех вообще иноверческих, инорусских
ментальных субстратах, подобных институционализированному
исламу своим консерватизмом, своим иммунитетом к злейшему
из зол — «либерализму», «эгалитаризму», «демократизму»
203
(и,
значит, совсем не приемлет тех, кто полагал, что лишь приобще
ние к христианству — или к русской культуре — может быть глав
ным фактором «социального прогресса национальных окраин
Российской империи»).
Уже один такой поворот открывал — независимо от субъектив
ных намерений Леонтьева — возможность многозначной детерми
нации эволюции российской разноконфессиональной разноэтни
ческой государственности
204
, — не говоря о том, что он начисто
снимал (пусть опятьтаки помимо собственно леонтьевских ин
тенций) любые попытки построения концептуальных иерархий
с приматом христианства или даже русской культуры.
Я уже обращал внимание на то обстоятельство, что Леонтьев
был — во многом хотя бы — «вульгарным материалистом» (напо
миная и в этом отношении Николая Данилевского) с имманент
ным таковому метафизическим стилем мышления. Но ведь он,
этот стиль, как раз и акцентирует несводимость одного феноме
на к другому и потомуто и позволял (Леонтьеву уж наверняка!)
выступать против ассимиляции как явления не только бесполез
ного, но и, более того, крайне опасного для судеб России. Леон
тьев тяготеет к совсем иной модели — модели комплементарного
взаимодействия русского и «инородческих» консерватизмов,
обеспечивающей возможность процессов их, говоря наисовре
менным научным языком, репликации, транскрипции и трансля
ции как первейшего условия в поединке с «источником глобаль
ной заразы» — романогерманской Европой.
Леонтьевский призыв «подморозить Россию, чтоб она не гни
ла» означал и озабоченность по поводу того, что и «инородцы»
должны быть оберегаемы от «торжества нигилистической про
поведи (ибо нет народа, который нельзя было бы развра
тить)»
205
. И Леонтьев обращает внимание на то, что «у всех на
ших инородцев наши охранительные начала крепче, чем у нас»
(русских. — М.Б.), «именно потому, что они завоеваны или, ина#
че, присоединены; примирение основательное, глубокое свершит
ься может поэтому не на почве взаимных и немыслимых религи
озных уступок, а в общем индифферентизме, который только бы
усилил наши отрицательные, либеральные начала... Поэтому для
нашего, слава Богу, еще пестрого государства полезны своеобыч#
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
183
Но так ли уж далеко ушли друг от друга в своих воззрениях на
мусульманство великий писатель Достоевский и, наверное,
не менее великий мыслитель
225
— Константин Леонтьев?
Я не стану заниматься скольнибудь детализированным ком
паративистским анализом, ибо вполне достаточно будет ограни
читься ознакомлением читателя с соответствующими мыслями
Достоевского, благо в целом они относятся ко времени, когда цар
ское правительство все уверенней стало руководствоваться ло
зунгом «Повернуться лицом к Востоку»
226
.
4. Федор Достоевский: поворот к евразийству
Достоевский уязвлен тем, что Запад упорно отождествляет
Россию с Азией, притом татарской: «...не хотят европейцы нас по
честь за своих ни за что... Gratez дескать, le russe et vous verrez le
tartare, и так доселе. Мы у них в пословицу вошли... Они именно
удивлялись тому, как это мы, будучи такими татарами (les tar
tarеs), никак не можем стать русскими; мы же никогда не могли
растолковать им, что хотим быть не русскими, а общечеловека
ми»
227
, что «...нам от Европы никак нельзя отказаться. Европа нам
второе отечество... Европа нам почти так же всем дорога, как Рос
сия»
228
. Ведь в ней «все Афетово племя
229
(Достоевский с гордос
тью декларировал принадлежность славян к «арийской ра
се»
230
.— М.Б.), а наша идея — объединение всех наций этого пле
мени, и даже дальше, гораздо дальше, до Сима и Хама»
231
.
Уже одна эта посылка («до Сима и Хама») требовала хоть ка
кихнибудь комплиментов в адрес представителей и «неАфетова
племени», в особенности тюркомусульманства. Достоевский так
и делает, притом полностью в духе уже известных читателю пасса
жей из трудов Николая Данилевского и Константина Леонтьева:
«Хоть и дико сказать, что четырехвековой гнет турок на Вос
токе с одной стороны был даже полезен там христианству и пра
вославию, — отрицательно, конечно, но однако же способствуя
его укреплению, а главное, его единению, его единству, точно так
же, как двухвековая татарщина способствовала некогда укрепле
нию церкви у нас в России»
232
.
Но этимто все, пожалуй и ограничилось.
Далее следуют:
— призывы освободить все христианство «от мусульманского
варварства и западного еретичества»
233
;
ЧАСТЬ II
182
зации православия (хотя, повторяю, эта задача — отнюдь не из
главных для Леонтьева). Так, «полезен», по Леонтьеву, «всякий
мистицизм» (в том числе и мусульманский) — как «вообще для
подъема приниженных помыслов наших, так и, в частности,
для переноса этих высшего порядка мыслей и ощущений в об
ласть православного мировоззрения. Ибо, чем больше я распола
гаюсь к вере в сверхчувствительное вообще, тем легче мне и к сво
ему православию возвратиться...»
212
.
Вообщето Леонтьев и здесь предельно откровенен в своих
симпатиях к тем, кто стойко держится за свои традиционные цен
ности: «...нам султан нравится больше, чем «чистый» европей
ский безбожник или даже деист, живущий почему#то невозмути#
мо со своей рациональной женой не «во славу Божию», а во сла
ву разума, почерпнутого из вчерашнего нумера какойнибудь
умеренной газеты. Мы и многоженца микадо очень уважали до
тех пор, пока он не надел цилиндр...»
213
Леонтьеву даже в 1877 г. претила широчайшей волной хлы
нувшая по всей России крикливая антитурецкая пропаганда:
«...только и слышалось: орда, орды, орде, ордою, об орде... (даже
читать было стыдно...)»
214
. Но более того, он не понимает, поче
му русские консерваторы во главе с Михаилом Катковым подня
лись на защиту сирийских арабовхристиан: «Это нам зачем?
Чем они лучше или ближе греков?»
215
Арабы «этнографически
нам не ближе греков, а исторически сравнительно с греками для
нас ничто...»
216
.
Леонтьев вообще против поддержки разного рода национализ
мов
217
(«движение современного политического национализма
есть не что иное, как видоизмененное только в приемах распро
странения космополитической демократизации»
218
), особенно
«пан»масштабных. Он отвергает панславянизм и объявляет се
бя приверженцем «православнокультурного русизма»
219
. По
следний же не склонен ни форсировать гибель Османской импе
рии (которой, как и России, все равно грозит «торжество либера
лизма и демократии»
220
— и, значит, неминуемая гибель
221
), ни тем
более, «оппозировать» отечественному традиционному исламу.
Напротив, в нем надобно видеть скорее союзника — пусть и вре
менного, но всетаки более надежного, чем западогенные идейные
движения, — нежели главного врага
222
.
Леонтьеву были совершенно не по душе не только классичес
кие западные формы либерализма и гуманизма
223
, но и «розовое
христианство» и Льва Толстого, и даже Федора Достоевского
224
.
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
185
рок
242
. Но тут главное в том, что эти любители порвали с народом
и не понимают его». А между тем русский «безграмотный мужик
вполне и незыблемо верует в Божие единство, в то, что Бог един
и нет другого Бога такого, как он»
243
, словом, народноправослав
ное монотеистическое представление куда выше и чище мусуль
манского
244
.
Но многочисленные филиппики в адрес ислама
245
вовсе не оз
начают традиционной азиатофобии.
Наоборот, вряд ли был в 70–80е годы XIX в. ктолибо другой
из русской культурной элиты, кто бы так страстно ратовал за «на
шу наступательную политику в Азии», кто бы так осуждал обще
ственное мнение за то, что у него нет «ясного сознания нашей
миссии в Азии и того, что собственно для нас значит и могла бы
значить впредь Азия», кто бы так красноречиво доказывал лож
ность, по его мнению, воззрений о том, что «мы, дескать, Европа,
что нам делать в Азии?» и т.п.
246
.
Взятию генералом Скобелевым ГеокТепе Достоевский придал
фундаментальное значение для судеб сакрализованного им ца
ризма: «Пусть... в миллионах народов, до самой Индии, даже
и в Индии, пожалуй, растет убеждение в непобедимости белого
царя, и в несокрушимости меча его... У этих народов могут быть
свои ханы и эмиры, в уме и воображении их может стоять грозой
Англия... Но имя белого царя должно стоять превыше ханов
и эмиров, превыше индейской императрицы (королевы Анг
лии. — М.Б.), превыше даже самого калифова имени. Пусть ка#
лиф, но белый царь есть царь и калифу»
247
.
Но дело не только — и не столько даже — во все новых и
новых военных и дипломатических триумфах императорской
власти.
«Грядущий захват Азии»
248
— это одна из принципиально важ
ных идей в общей созидаемой Достоевским программе динами
зации на какихто совершенно новых (и, быть может, им же са
мим далеко не всегда осознаваемых и потому не могущих более
или менее ясно эксплицироваться) основах всей гигантской Рос
сийской державы. Эта программа лишь внешне оснащена тем ти
пом логики, который зиждется на дихотомическом принципе мы
шления («Россия — Европа», «Россия — Азия»), на законе детер
минированной, причинноследственной связи, когда причина
и следствие выстраиваются в ряд и последующее вытекает из пре
дыдущего. Фактически же Достоевский чужд (хотя, конечно,
и не во всем и не всегда) линейного, альтернативного мышления
ЧАСТЬ II
184
— уверения в том, что народ русский непримиримо настроен
против «нечестивых агарян
234
, магометан, Турок»
235
, этой «подлой
нации»
236
;
— нападки на «любителей турок» (так называется одна из глав
«Дневника» за 1877 г.).
Последний сюжет кажется столь интересным в плане уяснения
различного рода противоречивых оценок российским обществен
ным мнением ислама и его всевозможных политических и куль
турных модификаций, что на нем стоит остановиться подробнее.
Ведь даже в период русскотурецкой войны
237
находилось, сви
детельствует Достоевский, множество русских же людей, кото
рые пытались утверждать нечто противоположное тем, возбуж
дающим ужас и омерзение к «агарянам» стереотипам, которая
преподносила им официальная и воинствующепанславянская
пропаганда
238
.
«Прежде, — с печалью констатирует Достоевский, — я не по
мню ни разу во всю мою жизнь, чтобы ктонибудь начинал раз
говор с тем, чтобы восхищаться турками. Теперь же очень часто
слышу про их защитников и даже сам встречался с такими...
239
Тут, разумеется, потребность отличиться оригинальностью (что,
однако, было бы немыслимым как сравнительно массовое явле
ние в предшествующие времена! — М.Б.)».
Но не только эти дюжинные «оригиналы»
240
возмущают Досто
евского: он бьет по главному источнику их в корне ложных, как
ему кажется, представлений, по тем «ученым, учителям, профес
сорам» (притом самым что ни на есть почитаемым во всем «ци
вилизованном мире» — Боклю и «даже Дреперу»), которые дока
зывали, что «мусульманский мир внес в христианскую науку.
Христианский потопал во мраке невежества, когда у арабов уже
сияла наука... Выходит... что у мусульманства есть свет, а христи
анство начало тьмы». И Достоевский с иронией комментирует:
«Оттогото, вероятно, магометанство так и просвещено в настоя
щее время сравнительно с христианством. Что ж они (мусульма
не. — М.Б.) свой светочто потушили рано!»
241
.
Он далее переходит к критике другого аргумента «любителей
турок» (аргумента, также в основном заимствованного из очень
популярных в России книг Бокля и Дрепера): «Да, но у них (му
сульман. — М.Б.) однако, монотеизм, а у христиан...
Это превознесение мусульман за монотеизм, т. е. за чистоту
учения о единстве Божием, будто бы высшую сравнительно с уче
нием христианским, — это конек очень многих любителей ту
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
187
ной мир одновременно и на уровне различий, и на уровне един
ства, — мир, который остается все же неопределенной спонтанно
стью. И в этом его и величие и ничтожество.
***
Попробуем же в свете сказанного проанализировать метафи
зические компоненты удивительно настойчивых призывов До
стоевского к перманентному российскому «Drang nach Osten».
На вопрос «что нам в ней (Азии) делать?» он отвечает: «Пото
му необходимость, что русский не только европеец, но и азиат
250
.
Мало того: в Азии, может быть, еще больше наших надежд, чем
в Европе. Мало того: в грядущих судьбах наших, может быть,
Азия#то и есть наш главный исход!... если есть один из важней
ших корней, который надо бы у нас оздоровить, так это именно
взгляд наш на Азию. Надо прогнать лакейскую боязнь, что нас на
зовут в Европе азиатскими варварами и скажут про нас, что мы
азиаты еще более, чем европейцы. Этот стыд, что нас Европа со
чтет азиатами, преследует нас уже чуть ли не два века. Но особен
но этот стыд усилился у нас в нынешнем, девятнадцатом веке...
Этот ошибочный стыд наш, этот ошибочный наш взгляд на себя
единственно как только на европейцев, а не азиатов (каковыми мы
никогда не переставали пребывать), — этот стыд и этот ошибоч
ный взгляд дорого, очень дорого стоили нам в эти два века, и мы
поплатились за него и утратою духовной самостоятельности на
шей и, наконец, деньгами, деньгами, которых бог знает сколько
ушло у нас на то, чтобы доказать Европе, что мы только европей
цы, а не азиаты»
251
.
Достоевский сожалеет, что в свое время Россия не помирилась
с Наполеоном, который «за условие, что мы не будем ему мешать
в Европе... отдал бы нам Восток, и теперешний Восточный во
прос, — гроза и беда нашего текущего и нашего будущего был бы
уже теперь давно разрешен»
252
. Но тем не менее продвигаться
в Азию жизненно необходимо — и не только потому только, что
европейские народы «...признали нас чуждыми своей цивилиза
ции, самозванцами», что (и это всего обидней!) «турки, семиты
им ближе по духу, чем мы, арийцы»
253
.
От «окна в Европу» отвернуться трудно, тут факт: Европа —
«нам тоже мать, как и Россия, вторая мать наша...»
254
. Но Азия,
Азия — да ведь она «и впрямь может быть нашим исходом в на
шем будущем»; Азия, «азиатская наша Россия, — ведь это тоже
наш большой корень, который не то что освежить, а совсем вос
ЧАСТЬ II
186
(«или то, или это»), ибо оно не дает решения беспрестанно им вы
двигаемых сложнейших проблем.
В то же время я бы поостерегся определить истинную суть ис
ториософии Достоевского какойлибо однозначной формулой
(вроде бахтинской «полифонии») — или даже обширным набором
таковых
249
. Она, эта суть, не поддается рациональному толкова
нию, формальнологическому анализу; она аморфна, беспредель
на и в общемто ничему не противостоит, исключает — как я уже,
впрочем, только что отметил — альтернативную постановку во
проса в принципе. «Всечеловечность» Достоевского — это такой
туманный и неопределенный мыслительный конструкт, который
позволяет предполагать, что, скажем, «российское» и «азиатское»
могут быть взаимопроницаемы, могут находиться в единстве, при
сутствовать друг в друге — точно так же, как «российское» и «ев
ропейское». В круговорот, беспрестанно творимый «всечеловече
ским» — хотя оно и должно ориентироваться лишь на православ
норусский идеал, — включается то, что с точки зрения любого
ортодоксального национализма, западо или востокоцентризма
и т. п. несопоставимо, суть явления разного порядка. Все, однако,
оказывается взаимосвязанным, взаимообусловленным, подчинен
ным какимто единым, хотя и трудно определимым (или просто
напросто никогда не могущим и быть удовлетворительно выра
женными) закономерностям. Это — вовсе не смена одного типа
культуры другим, например азиатского европейским (или наобо
рот), — во времени и пространстве, в некоей временной и прост
ранственной протяженности, последовательности, но скорее их
одновременность, их постоянный взаимопереход, настолько, од
нако, бурный и многогранный, что в конце концов должны исчез
нуть всякое противопоставление, всякое разделение, всякая ду
альность.
Как «почвеннику» Достоевскому следовало бы лепить образ
России как самодостаточной единицы, которая внутри себя со
держит весь необходимый для благого мироустройства комплекс
ценностных идеалов, норм, ожиданий, лояльностей, — комплекс,
не нуждающийся поэтому ни в «западных», ни, тем более, в «ази
атских» приращениях. Но как проповедник «всечеловечности»
Достоевский вынужден признать онтологический статус множе
ства разновекторных культурных кругов и экзистенции каждого
из них — как реальное (или потенциальное) отражение всех ос
тальных и, значит, их (латентную, по крайней мере) структурную
близость. Только так «всечеловеческое» способно охватить зем
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
189
В широкомасштабном завоевании Азии Достоевский видит
эффективнейшее средство спасения России от идущего из Евро
пы ненавистного ему коммунизма:
«...когда в Европе, уже от тесноты одной только заведется не
избежный и претящий им самим унизительный коммунизм, ког
да целыми толпами станут толпиться около одного очага и, мало
помалу, пойдут разрушаться отдельные хозяйства, а семейства
начнут бросать свои углы и заживут сообща коммунами; когда де
тей будут растить в воспитательных домах (на три четверти под
кидышами), тогда — тогда у нас все еще будет простор и ширь,
поля и леса, и дети наши будут расти у отцов своих, не в камен
ных мешках, а среди садов и засеянных полей, видя над собою чи
стое небо. Да, много (в Азии. — М.Б.) наших надежд заключено
и много возможностей, о которых мы здесь и понятия еще соста
вить не можем во всем объеме! Не одно только золото там в поч
ве спрятано. Но нужен новый принцип»
259
. А потому: «Да здрав
ствует победа у ГеокТепе! Да здравствует Скобелев и его солда
тики!..»
260
.
Однако «чисто азиатский» путь развития России Достоевским
полностью отрицается.
Еще в 1876 г. все в том же «Дневнике писателя» он следующим
образом охарактеризовал ситуацию, которая могла бы сложить
ся в случае, если бы Петр I вместо основания Петербурга захва
тил Константинополь. Царь неминуемо подпал бы под влияние
греков. Они же «...овладели бы Россией политически, они стащи
ли бы ее на какуюнибудь новую азиатскую дорогу, на какуюни
будь опять замкнутость и уж, конечно, этого не вынесла бы тог
дашняя Россия»
261
.
Я уже отмечал, Достоевского, при всех его проазиатских тен
денциях, выводит из себя любое проявление более или менее объ
ективного подхода к мусульманству — особенно в периоды войн
с ним России.
А ведь сторонников такой позиции было немало даже в пери
од Крымской войны. Так, в самый разгар ее, в 1855 г., столп ли
беральной, западоориентированной интеллигенции, видный ис
торик Тимофей Грановский
262
писал (изза этих слов с ним поссо
рился В. Григорьев):
«Прежде всего надо устранить мысль, что эта война — священ
ная; правительство старалось уверить народ, что оно идет на за
щиту прав народов (христианских подданных Турции. — М.Б.)
и христианской церкви. Защитники православия и славянской
ЧАСТЬ II
188
кресить и пересоздать надо! Принцип, новый принцип, новый
взгляд, на дело — вот что необходимо!»
255
.
Ведь, обретая Азию, Россия получит то же, что и Европа от
крытием Америки, притом, самое главное, не одни лишь матери
альные блага (хотя и о них Достоевский не упускает случая на
помнить): с стремлением в Азию у нас возродится подъем духа
и сил, и Россия раз и навсегда утеряет комплекс неполноценнос
ти: «В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азии явимся
господами. В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы.
Миссия, миссия наша цивилизаторская в Азии подкрепит наш дух
и увлечет нас туда, только бы началось движение. Постройте
только две железные дороги... одну в Сибирь, а другую в Сред
нюю Азию и увидите тотчас последствия»
256
.
Достоевский продолжает спор об Азии, пытаясь ответить на
вопрос, который могли бы задать ему ревнители ориентации на
Европу и только на Европу: «...как же вы восклицаете про науку,
а сами склоняете нас к измене науке и просвещению, приглашая
нас стать азиатами?».
И следует такой ответ: «Да наукато там (в Азии. — М.Б.) еще
больше потребуется... ибо что мы теперь в науке — недоучки и ди
летанты. А там станем деятелями, сама необходимость прижмет
и заставит... и в науке явимся господами, а не прихвостнями...
А главное — цивилизаторская миссия наша в Азии, с самых первых
шагов... поймется и усвоится нами. Она возвысит наш дух, она
придаст нам достоинства и самосознания...»
257
.
Но завоевание и освоение азиатских земель кажется Достоев
скому заманчивым и с политической точки зрения:
«Стремление в Азию, если б только оно зародилось между
нами, послужило бы, сверх того, исходом многочисленным бес#
покойным умам, всем стосковавшимся, всем обленившимся,
всем без дела уставшим. Устройте поток воде — и исчезнет пле#
сень и вонь... Это часто и в европейских колониях происходит.
И не опустеет Россия, не бойтесь... Освободите муху из патоки,
расправьте ей даже как можно крылья, и всетаки потянется ту
да самый ничтожный процент населения, будет даже и непри
метно. А там (в Азии. — М.Б.), — ух, как там будет приметно!
Где в Азии поселится «Урус», там сейчас становится земля
русскою. Создалась бы Россия новая, которая и старую бы воз
родила и воскресила бы со временем и ей же пути ее разъясни
ла... в будущем Азии наш исход... Там наши богатства... там у нас
океан...»
258
.
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
191
ме самого хорошего и самого подходящего, ни самомалейшего по
трясения, и... ни единого даже турчонка не пришлось бы выселить
из Европы...»
267
.
Да и на Востоке все бы осталось попрежнему.
«Калифат, пожалуй, — продолжает Достоевский, — и объявил
ся гденибудь в азиатской степи, в песках; но чтоб низринуться
на Европу, в наш век потребно столько денег, столько орудий но
вого образца, столько ружей, заряжающихся с казенной части,
столько обоза, столько предварительных фабрик и заводов, что не
только мусульманский фанатизм, но даже самый английский фа#
натизм (как видим, «фанатизм» Достоевский не склонен резер
вировать лишь за исламом! — М.Б.) не в состоянии был бы ничем
помочь новому калифату. Одним словом, решительно ничего не
будет кроме хорошего. И дай бы бог поскорее это хорошее, а то
ведь так много дурного!»
268
И в то же время Достоевский спешит откреститься от обвине
ний в том, что он ненавидит ислам как религию.
Он цитирует либеральный «Вестник Европы», который в дни
русскотурецкой войны 1877–1878 гг., «войны за славян с турка
мимусульманами», призывал (как помним, и Тимофей Гранов
ский, в 1855 г., в период Крымской войны) «к особой осторожно
сти в отношении всех национальностей, входящих в общую рус#
скую (sic!) народность... вообще движению в пользу славян не
следует придавать слишком вероисповедный характер, беспрес
танно упоминая о «наших единоверцах». С явно секуляристских
позиций «Вестник Европы» доказывал, что «для возбуждения
русского общества к оказанию славянам помощи, совершенно до
статочны те мотивы, которые могут соединять всех русских граж#
дан (в том числе значит, и мусульман. — М.Б.) и излишни те мо
тивы, которые могут разъединять их... /надо помнить, что/... пра#
вославный великорусс живет в семье, что он не единственный,
хотя и старший сын России»
269
.
В общемто Достоевский и сам считает излишним разжигание
межконфессиональной вражды, особенно в пределах самой Рос
сии: «Помогая славянам, я не только не нападаю на веру тата#
рина (т. е. «собственного мусульманина». — М.Б.), но мне и до му#
сульманства#то самого турки нет дела: оставайся он мусульма
нином сколько хочет, лишь бы он славян не трогал»
270
.
Но это вовсе не значит, что Достоевский во всем согласен
с «Вестником Европы». Он задает ему — вполне резонный, впро
чем, — вопрос: если б Франция воевала с Турцией «и при этом за
ЧАСТЬ II
190
народности с радостью подняли это знамя и проповедовали кре
стовый поход против мусульман. Но век крестовых походов про#
шел; в наше время никто не поднимется на защиту гроба Господ#
ня... Никто не смотрит на магометан как на вечных врагов хрис#
тианства; ключи Вифлеемского храма служат только предлогом
для достижения целей политических...»
263
.
Достоевский же пытается — вопреки Грановскому — найти
у русского самодержавия идеальные, «нематериальные» цели
264
,
доказывая, что лишь отождествляемый им с царизмом «русский
путь — путь единого порыва братской любви во Христе» есть вме
сте с тем «единый путь и мирового спасения (в том числе и му
сульман? — М.Б.)». Сначала должно, согласно его «многоступен
чатой» схеме, воссоединить славянство, а потомто произойдет
«единение всего мира под благословляющей рукой кроткого рус#
ского Христа. Все проблемы будут тогда разрешены весьма про
сто: турки будут мылом и халатами торговать, как казанские
татары — русский народ никому не мешает»
265
.
Тема торговли «халатами и мылом» как наиболее подходящей
сферы деятельности не только для давнымдавно покоренных та
тар, но и для кичливых турок настолько занимает Достоевского,
что он даже посвятил ей целый раздел «Дневника» (так прямо
и озаглавленный — «Халаты и мыло»). Достоевский начинает
здесь с опровержения — надо заметить, прочно укоренившего
ся — мнения о том, что если уничтожат Турцию и «выкинут ее об
ратно в Азию», то «...в Азии, гденибудь в Аравии, явится новый
Халифат, воскреснет вновь фанатизм, и мусульманский мир низ
ринется опять на Европу»
266
. Ничего подобного, заверяет Досто
евский, не произойдет — Россия, во всяком случае, не станет за
ниматься переселением целой нации (турок); это вообще проти
воречит ее принципам и традициям.
Так, когда Иван Грозный взял Казань, то «переселил ли казан
цев куданибудь в степь, в Азию? Ничуть; даже ни одного татар
чонка не выселил, все осталось попрежнему, и геройские, столь
опасные прежде казанцы, присмирели навеки... Немного спус
тя — и казанцы начали нам продавать халаты, еще немного — ста
ли продавать и мыло... Тем дело и кончилось. Точьвточь, и точ
но так же дело кончилось бы в Турции, если б пришла благая
мысль уничтожить, наконец, этот Калифат политически... Про
шло бы немного — и турки тотчас же принялись бы нам прода
вать халаты, а еще немного, — и мыло, и, может быть, даже луч
ше казанского... Одним словом, ровно ничего бы не вышло, кро
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
193
Как видим, если Достоевский и может считаться одним из
предтеч «евразийства», то очень, как бы сказать, условным, полу
фиктивным. Во всяком случае, Константин Леонтьев больше
имеет оснований претендовать на такой сан.
5. Протоевразийцы: неудачная попытка
диалогического общения с мусульманством
Чтобы не распылять материал на тему «Предшественники ев
разийства» — движения, как известно, оформившегося в качест
ве автономного лишь в 20е годы XX в., — рассмотрим труды не
когда популярного публициста (и крупного дельца, активно раз
вернувшего финансовые операции на Востоке) князя Эспера
Ухтомского, человека, предельно расширившего в конце XIX —
начале XX в. «протоевразийские» идеи и образы как Достоевско
го, так и Леонтьева.
Уже в одной из своих первых книг («От калмыцкой степи до
Бухары». СПб., 1891) Ухтомский с умилением писал о — и это
было явным вызовом классическому национализму и даже про
пагандируемой Достоевским (и, конечно, другими авторами ка
либром поменьше) трактовке славян как «истинных арийцев» —
о «нашей (русской. — М.Б.) смешанной, полуславянской, полу
инородческой натуре». В ней (и это, по Ухтомскому, конечно, бла
го) «столько неуловимых противоречий, такое изумительное бо
гатство психических свойств, точно несколько совершенно осо
бых миров сочеталось в ней для воссоздания в ней чегото
невиданного, небывалого»
273
.
На Восток надо двигаться быстро, решительно, с «удалью», ибо
«нормальное медлительное саморазвитие для нас почти равно
сильно смерти»
274
. Не отказываясь — хотя в общемто и не наста
ивая на этом категорически — от программы русификации (и по
тому призывая к «разумному Modus Vivendi русских элементов
с неподдающимися пока обрусению инородцами»
275
), Ухтомский
акцентирует мысль (во многом вторя аналогичным декларациям
Достоевского) о том, что «истинное призвание России» — «прий
ти к возрождающимся (в данном случае восточным. — М.Б.) ми
рам и самой обновиться, самой помолодеть среди очагов вековеч
ной восточной культуры»
276
. И он вовсе не протестует против «ут
верждения немцев», что «славянское призвание — углубляться на
восток»
277
. Ведь там, на Востоке, теперь «суть мировой истории»,
ЧАСТЬ II
192
волновались бы принадлежащие французам мусульмане, алжир
ские арабы, то неужели вы думаете, что французы не усмирили
бы их тотчас самым энергическим образом?». Что же касается уг
розы конфликтов внутри российского социума на религиозной
основе, то и этот сюжет в принципе решен категорически, с уни
кальными даже по тем временам шовинистическими обертонами.
Но и тут Достоевский пытается всячески восславить подлинно
христианское великодушие и полнейшую веротерпимость рус
ского народа
271
:
«Вы (авторлиберал из «Вестника Европы». — М.Б.) тревожи
тесь, чтобы «старший брат в семье» (великорусс) не оскорбил
какнибудь сердца младшего брата (татарина или кавказца). Ка
кая, в самом деле, гуманная и полная просвещенного взгляда тре
вога! Вы напираете на то, что православный великорусс не
«единственный, хотя и старший сын России». Позвольте, что ж
это такое? Русская земля принадлежит русским, одним русским,
и есть земля русская, ни клочка в ней нет татарской земли. Та
тары, бывшие мучители земли русской, на этой земле пришель
цы. Но, усмирив их, отвоевав у них назад свою землю и завоевав
их самих, русские не отомстили татарину за его двухвековое му
чительство, не унизили его, подобно как мусульманинтурка из
мучил и унизил райю, ничем и прежде его не обидевшего, — а,
напротив, дал ему с собой такое полное гражданское равнопра
вие, которого вы, может быть, не встретите в самых цивилизо
ванных землях, столь просвещенного, повашему, Запада. Даже,
может быть, русский мусульманин пользовался иногда и высши
ми льготами против самого русского, против самого владетеля
и хозяина русской земли... Веру татарина никогда тоже не уни
жал русский, никогда не притеснял и не гнал и — поверьте, что
нигде на Западе и даже в целом мире не найдете вы такой широ
кой, такой гуманной веротерпимости, как в душе настоящего
русского человека...» Пожалуй, более виновны в разобщенности
населяющих Россию конфессий и этносов сами же мусульмане,
например: «...скорей... татарин любит сторониться от русского
(именно вследствие своего мусульманства), а не русский от тата
рина... Тем не менее, хозяин земли русской есть один лишь русский
(великорусс, малорусс, белорусс — это все одно) — и так будет
всегда, и уж если православному русскому придет нужда воевать
с мусульманамитурками, то верьте, что никогда никакой рус
ский не позволит кому бы то ни было сказать себе на своей зем
ле veto!»
272
.
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
195
и мертвы, не сказали своего последнего слова на арене мирового
развития и мировых событий...»
286
.
Ведь Россия — неотъемлемая часть этого Востока, столь пре
зираемого надменным Западом. И потому «согласиться с триви
альной европейской точкой зрения на инородческие миры, зна
чит подписать жалкий приговор самим себе, как государству и как
племени с преобладающими над всеми остальными мистически
(и здесь акцентируется принадлежность России к «мистическо
му» преимущественно Востоку! — М.Б.) окрашенными высокими
идеалами. Там, за Алтаем и за Памиром, та же неоглядная, неис
следованная, никакими еще мыслителями не сознанная, допет#
ровская Русь с ее непочатой ширью предания и неиссякающей
любовью к чудесному, с ее смиренной покорностью насылаемым
за греховность стихийным и прочим бедствиям, с отпечатком, на
конец, строгого величия на всем своем духовном облике»
287
.
При всей своей доминирующей симпатии к индийскому духов
ному субстрату Ухтомский, отождествляя понятия «Россия»
и «Восток», четко подразумевает под последним «совокупность
культурных особенностей ислама, браманизма, буддийских раз
ветвлений конфуцианства и т.п.». Все они «поставлены будут
историософами в одну органическую цельную группу жизненно
стойких народов, — их (т.е. и русского народа. — М.Б.) одинаково
резкое отличие от западных наций с их минувшим и настоя
щим...»
288
.
Но Восток все же неоднороден.
Ухтомский славит «арийский дух» (категорически относя к его
носителям и русских), который «неискоренимо жил и живет
в сердцах большинства ее (Индии. — М.Б.) обитателей»
289
. У «вос
точных арийцев» — и прежде всего русских, индийцев и персов —
есть на том же Востоке общий, давний и упорный враг — «гроз
ный и трудно примиримый степной Туран, единовременно дви
гавший свои варварско#хищные орды на удельную Русь...».
Еще хуже пошли дела, когда Туран стал исламизироваться:
под влиянием «басурманских обычаев» и Индия и Московское
царство «слегка потеряли арийский облик». Потом обе «арийские
страны» — столь близкие друг другу не только по расовому со
ставу, но и по ценностнонормативным системам, культурным
конфигурациям, психологическому складу, религии и т. д. — про
будились, и «Средняя Азия, в течение веков тревожившая и нас,
и Пятиречье немолчным прибоем беспокойных степей, мало
помалу почувствовала незыблемую стену перед собой, — живую
ЧАСТЬ II
194
и в самом разгаре — уходящая в глубь веков борьба «между веч
но нападающим варварским Тураном и вечно обороняющимся
просвещенным Ираном»
278
.
Ислам Ухтомский, судя по всему, относит к «варварскому Ту
рану» и вообще откровенно боится возможности усиления как
отечественных, так и зарубежных (в первую очередь — в форме
панисламизма
279
) мусульманских явных или неявных импульсов,
ориентаций и символов.
Так, он бьет тревогу по поводу того, что «пока нами не были раз
венчаны Самарканд и Бухара, — «правоверные» считали их весь
ма важным и незыблемым оплотом своей религии. Но за послед
нее время центр тяжести мусульманского мира всецело перенес
ся в Мекку», — и это опасно для России, в особенности и потому,
что в Мекке и Медине обосновались окруженные там почетом ко
лонии эмигрантовсамаркандцев, «мухаджиров», «религиозных
изгнанников»
280
.
И вообще, доказывает Ухтомский, «мы (имелось в виду цар
ское правительство. — М.Б.) бессознательно (многие же другие
ретивые русификаторы и христианизаторы уверяли, что, напро
тив, «сознательно». — М.Б.) обусловливаем усиление ислама».
Покорение и «замирение края» за Каспием и Туркестана имело
своим следствием то, что «оседлые мусульмане несут ислам в не
когда враждебную и им степь»
281
.
Спустя девять лет вышла еще одна книга Ухтомского — «К со
бытиям в Китае. Об отношении Запада и России к Востоку»
(СПб., 1900), — книга, еще более превосхищающая и основные,
и даже немалое количество второстепенных параметров уже
классического евразийства.
Ухтомский предвещает в ней дальнейшие конфликты Запада
с Востоком, конфликты, куда более тяжкие, чем прежде, ибо на
мечается союз Дальнего Востока с «объединяющимся общей (т. е.
панисламистской. — М.Б.) фанатической идеею мусульманским
миром»
282
. Тем не менее Запад всегда был и остается для Востока
враждебным чужаком, тогда как для России Азия — «родная
и близкая нам по духу»
283
, особенно ее «аванпост»
284
— Индия (Ух
томский даже написал статью так прямо и названную «О сродст
ве Индии и России»
285
).
Как и следовало ожидать, Ухтомский потому выступает как не
примиримый враг западоцентризма, его экстремистского посту
лата, что «две трети человечества, в силу какогото фатализма
и прирожденной косности, чуть ли не вечно останутся немы
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
197
гии, но в смысле крови необыкновенно пестрая и смешанная с ино#
родческими элементами...»
299
. Но именно этото обстоятельство
придает русской культуре мощный трансдендентальнорегуля
тивный и трансцендентальнопрактический потенциал для дей
ствия на всем буквально — буддийском, браманистском, ислам
ском, конфуцианском и т. д. — Востоке, для создания вкупе с ним
(но под российским духовным и политическим лидерством!)
уникальной за всю мировую историю органической системы,
полной, правильно сконструированной и цельной. Она и только
она имеет основания выступать от имени самого бытия, способ
на разрешить все «проклятые вопросы» и сделать осмысленным
существование и громадных людских коллективов, и каждого ин
дивида.
Русь, пророчит Ухтомский, «еще сознательно проснется в ка
честве обновленного «восточного» мира, с которым не только
у ближайших азиатов, а и у индуса, и у китайца в сущности есть
и будет неизмеримо больше общих интересов и симпатий, чем
с колонизаторами иного типа, выработанного европейской исто
рией за последние четыре века»
300
. И если Запад всегда был ино
родным феноменом для Востока, то Россия (а значит, и ее нынеш
няя и будущая власть над различными азиатскими регионами), —
это свое, родное, давнымдавно ставшее интимноблизким вос
точным культурам
301
, и в то же время — надежный гарант сохра
нения равновесия в беспрестанных коллизиях между Востоком
и Западом. Она, Россия, эта «древняя, туманно очерченная Ски
фия, родина непобедимых завоевателей и мироправителей, арена
передвижения разнообразнейших племен — неизменно сохраня
ет равновесие среди враждебно настроенных и противополож
ных... миров восточного и западного типа...»
302
.
Из этого явствует, что все же Россия не принадлежит исключи
тельно к «восточному миру». Но подобного рода противоречия не
смущают барда русского империализма Ухтомского. Ему всего
важней универсализировать тезис о том, что царь — вот кто «един
ственный настоящий вершитель судеб Востока»
303
, и лишь «в ор
ганической связи с этими благодатными (восточными. — М.Б.)
краями — залог нашего будущего»
304
.
Власть над Востоком «белого царя»
305
не может идти, заверяет
Ухтомский, ни в какое сравнение с западным колониализмом:
«русская вольница, надвигающаяся на Восток» — это образец гу
манности в сравнении, скажем, с первыми появившимися в Ин
дии европейцами — португальцами, которые, хотя и смешивались
ЧАСТЬ II
196
стену сплотившихся бойцоварийцев, решивших отбросить
и умалить ненавистный Туран»
290
. Ухтомский поэтому с радостью
отмечает, что в Индии «от престижа Монголов, от преобладания
тюркской расы вскоре сохранилась одна (да и та расплывающая
ся!) тень»
291
.
Индия могла бы воспрянуть, но место туранцев — Моголов —
заняли «Эксплуататоры с Запада»
292
, т.е. в этой стране вновь во
царились взаимоисключающие категориальные схемы и типы
этики. И однако, рано или поздно Индии поможет Россия. Ведь,
вновь и вновь подчеркивает Ухтомский, есть «коренное сродство
(усилившееся благодаря хищному степному Турану) нашего пес
трого по составу населения с еще значительно сложнейшими эле
ментами той Азии, где таинственно пошел в толпу посыпанный
пеплом нищий Шива и где вырос исторический Будда»
293
. Россия
и этот (арийский прежде всего) Восток — вот те регионы земно
го шара, которым будет принадлежать ведущая роль в судьбах
всего человечества: «...все сознательное и разумное определяет со
бою славяно#инородческий восточный мир, выступающий резкой,
но еще весьма хаотической противоположностью, государствам
западного типа (с иной организацией, с иной культурой). На
сколько они (западные государства. — М.Б.) отличаются ярко вы
разившимся прошедшим, настолько Русь и органически с ней свя#
занный Восток — область будущего»
294
: они должны единым
фронтом выступить против «материалистически настроенного
человека Запада»
295
. Ведь «для нас, для нетронутого в его недрах
русского Востока, для Азии, основу жизни составляет вера: вера
в непостижимое, преклонение перед единой богоустановленною
властью, жажда нравственного подвига и обновления»
296
.
И здесь уже начинают исчезать какиелибо выпады против ис
лама, и даже против Турана (в пользу «арийского Ирана»). На
против: «Узы, соединяющие нашу часть Европы с Ирано#Тураном
(а через него — и с родственными им во многих чертах Индией,
Небесной империей)... предвечны и прочны»
297
.
И даже былые владыки России — татаромонголы (они же —
«хищный Туран») теперь восхваляются Ухтомским (как и после
дующим, «чистым», евразийством). Он говорит о «наследии...
весьма нам бывших полезными Чингизов и Тамерланов...»
298
.
При всем своем преклонении перед «арийским духом» Ухтом
ский вынужден подчеркивать (и это опятьтаки сделали в 20е го
ды создатели более или менее цельных евразийских концепций),
что Русь — «славянская (т. е. арийская. — М.Б.) по языку и рели#
ГЛАВА 4 Усиление концептуального плюрализма...
199
вую очередь за их веротерпимость
314
, ибо таковая всегда была
свойственна и русским с их «завещанной предками миссией гла
варей Востока»
315
. Но чтобы воистину стать «главарем Востока»,
Россия должна придерживаться позиций «радующегося третье
го» в поединке Востока (итак, опять Ухтомский остерегается пол
ностью отождествлять Россию с Востоком!) с Западом
316
. Россия
будет «незримо крепнуть среди северных и степных пустырей
в ожидании спора двух миров, где не им обоим (а России, и толь
ко ей! — М.Б.) будет принадлежать решение»
317
.
В любом случае, однако, Россия не растворится в Востоке и не
только не утеряет непревзойденного совершенства своих духов
ных ценностей, но, напротив, лишь благодаря им вдохнет новую
жизнь в Восток — чего уже не в состоянии сделать его традици
онные верования.
Она даст, энтузиастически восклицает Ухтомский, исключи
тельно «деятельную веру», которая принесет «сердцам умиротво
рение (не меньше, чем дает усыпляющий мятежную волю буд
дизм) и жизнерадостный, возрождающий человека рассвет — че
го нет или, точнее, что слишком затаено в скорбном культе
«царевичамудреца» Будды, в узком рационализме Конфуция,
в сухом отражении монотеистических истин Ислама. Вот разгад
ка нашего по масштабу единственного в истории успеха покорять
себе царство за царством — не столько силой, сколько гуманиз
мом, умением видеть в лице каждой религии, каждой расы «мень
шого товарища и брата», равноправного перед Богом и Царем»
318
.
А ведь и Востоку — «зыбкому в своих формах, но непоколебимо
му в своих основах»
319
, — и России нужен лишь «помазанник бо
жий», и лучше русского царя нет никакой другой кандидатуры.
И Востоку и России одинаково чужд поэтому «конституционный
Запад»
320
. И потомуто «ничего нет легче для русских людей, чем
ладить с азиатами», — дар, которого закономерно лишены евро
пейцы
321
с их либеральноантиавтократическими установками
322
.
Россия не только относилась к Азии «без предрассудков»
323
—
что, в частности, отразилось в благожелательном отношении
к смешанным бракам (Ухтомский призывает и впредь поощрять
таковые
324
). Она всегда должна быть благодарна Азии за то, что
та дала ей сам принцип благонесущего царизма: Азия «нас кру
шила, она же нас и обновляла. Исключительно благодаря ей рус
ское мировоззрение выработало образ христианского Самодерж
ца, поставленного Провидением превыше суеты земной, среди
сонмища иноверных, но сочувствующих ему народностей». Они
ЧАСТЬ II
198
с аборигенами, тем не менее были беспощадны к исламу (и Вас
ко да Гама даже сжег корабль с мусульманскими паломниками
306
).
Что касается английского господства над Индией, то это очеред
ной вариант «западной разрушительной... цивилизации»
307
.
Русское же завоевание Азии — это, согласно Ухтомскому, во
все не завоевание в традиционном смысле данного слова: «втяги
вающийся в нас инородческий (т. е. восточный. — М.Б.) люд —
нам брат по крови, по традициям, по взглядам. Мы только теснее
скрепляемся и роднимся с тем, что всегда было наше...»
308
; «... нель
зя назвать естественное слияние (России. — М.Б.) с Туркестаном
и Приамурьем политическими захватами»
309
; для Запада Вос
ток — не родина, какою, например, «русскому быстро делается
любая окраина, — это им (западоевропейцам. — М.Б.) не братья
по Божественному и людскому закону...»
310
.
Между тем англосаксы, например, не имеют никаких прав име
новать себя кровнородственными арийцам Индии: «Когда кро
потливыми филологическими умствованиями пытаются устано
вить братство англосаксонской расы с арийскими элементами
Индии, это — сентиментальная фикция». Но «если уже загово
рить об узах, скреплявших русский народ с ИраноТураном (от
Каспия до Ганга и Деккана), то вопрос совершенно правильно
и законно обоснован минувшей и настоящей жизнью земель,
о которых собственно идет речь»
311
. И поскольку даже в мелочах
русское бытие подобно восточному, постольку «кто же... кроме за
коснелых западников, хоть на минуту затруднится у нас считать
не сознанный еще нами Восток такой же органической по духу
принадлежностью Мономаховой державы, какою по самой приро#
де вещей в урочный час стали Заволжье и Сибирь?»
312
.
Все ширящаяся (не только «арийцы Востока», но и тюркиму
сульмане, китайцыконфуцианцы и т. д.) под пером Ухтомского
предметная область требовала для своего историософокультуро
логического обоснования выработки во многом нового категори
ального аппарата. Он же предполагал максимальное лимитирова
ние скольконибудь последовательных — явных или неявных —
нападок на любой этническорасовый и конфессиональный ком
понент макропонятия «Восток» («...христианская Россия начала
складываться в стройное целое загадочнопривлекательною
амальгамою Ирана и Турана»
313
).
Вот почему Ухтомский — вопреки собственным же предшест
вующим словам — вдруг начинает хвалить мусульманоиндий
скую династию Великих Моголов (Бабура и Акбара) — и в пер
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]