Россия и ислам. Т.2. Монография

такие революционнодемократические мыслители, как Николай Чернышевский

.

И эта демонстративная атака на ислам в первую очередь слу жила главному тезису Чернышевского — о «европейском пути» России.

Надо тем не менее иметь в виду, что признание своеобразия русской истории было характерно в 40е годы XIX в. для пред ставителей различных направлений в русской историографии

. Н.П. ПавловСильванский писал, что своеобразие русской исто рии казалось тогда неоспоримым. По его словам, в этом пункте «западники» (в том числе К.Д. Кавелин) соглашались со славя нофилами

. Западник Кавелин настаивает на том, что между европейской и русской историей существует только поверхностное сходство

.

ся почти одно и то же, а если по времени и появлялось что#нибудь новое, то замирало или развивалось на европейской почве. Русская

история представляет постепенное изменение форм, а не повторе ние их (т.е. подчеркивается, как видим, принципиальное различие между вошедшей в систему «европейская цивилизация» Россией и «статичным Востоком». — М.Б.)... В этом смысле мы народ ев#

.

.

. Эта тенденция особенно усилилась в работах поздних славянофилов, в выступлениях «почвенников». Такой националистический вариант славяно фильской доктрины принимают за «истинное» славянофильство и некоторые исследователи. Однако представители классическо

что приметы обновления страны автор связывает не только с пе ременами в быту и в постепенном возвращении к национально му началу, ноисборьбой православной России против мусуль манской Турции, в ходе которой при содействии России в Евро пе появилось несколько православных государств — Греция, Сербия, Молдавия и Валахия, а также в объединении армян вос точного исповедания, в воссоединении унии с православной церковью, в «проповеди Евангелия язычникам, живущим в от даленных краях России», в создании православных школ на Востоке и т.п.

Так, крупнейший историк С.М. Соловьев (кстати говоря, од ним из первых начавший проповедовать в России культ арий цев — к числу которых он относил и русских) выдвигает (в вы шедшем в 1851 г. первом томе своей «Истории России с древней ших времен») теорию борьбы Азии, олицетворяемой «хищными ордами» кочевников, и Европы, представляемой оседлым населе нием. Он обосновывает проблему борьбы России против «сте пей», в которых обитают не только азиаты — «кочевые хищники», но еще и «казацкие толпы»

«...само собой разумеется, сойдись западники и славянофилы в понятии об основе (православной или истинно христианской) просвещения — между ними всякие споры и недоразумения кон чатся, и стремление «в Европу», т.е. на арену общей, всемирной, общечеловеческой деятельности народного духа — освящается. Вот почему, кстати сказать, тот только славянофил, кто признает умом и сердцем (последнее — святыня, не допускающая грубой проверки) Христа основой и конечной целью русского народно го бытия. А кто не признает — тот самозванец». Далее следует ис ключительно важный тезис: «Для русского человека родство пле# менное, физиологическое очень мало значит. Какойнибудь право славный Клюки фон Клюгенау (был такой генерал) ему совсем родной брат, а католик Голицын — чужд. Одним словом, для него

определение его национальности совпадает с православием, други# ми словами, с христианством, ибо в другой форме он его не зна

ет. Мудрено. Мудрено написать воззвание к русскому народу, как его пишут в других странах: «Francais!» или «Британцы!» — «Рус ские!» — не годится, самый язык не терпит. А на всех сходках еже дневно по всему пространству России держатся речи с воззвани ем: «православные». Вот как Р/русский / народ определяет свою национальность. Покойный брат мой (Константин. — М.Б.) назы вает также Р/усского / человека «человеком по преимуществу», не в том смысле, что он лучше всех, а в том, что он лучше выра жает общечеловеческое»

Ведь татары «не были испанские мавры, оставившие в насле дие бывшим христианским подданным довольно высоко разви тую арабскую культуру; это были азиатские кочевники, во всей неприкосновенности сохранившие свое полудикое состояние. Жестокие пытки и кнут, затворничество женщин, грубое отноше ние высших к низшим, рабское низших к высшим и тому подоб ные черты, усилившиеся у нас с того времени, суть несомненные черты татарского влияния»

Известный либералзападник Б.Н. Чичерин (в годы, когда он еще не трансформировался в своеобразного либералаконсерва тора; впоследствии он прямо признавал себя консерватором

«Уже печенеги и особенно половцы задержали успехи русской образованности. Затем, едва Русь справилась с этими врагами и начала обратное движение на степь, как из Азии надвинулись новые тучи степных варваров (т. е. татаромонголы. — М.Б.)... Русская гражданственность подвергалась жестокому погрому; а после него наступила тяжелая, долгая борьба за национальную самобытность»

«Мы полагаем, — заявлял он, — что даже теперь, после столь ких ошибок и превратных мер, была возможность настроить на иной лад дело нравственного приобщения иноплеменных про винций к России. Сила не во внешней русификации, а во внут ренней. Говори покамест на каком хочешь языке, исповедуй какую хочешь веру, только полюби Россию: вот что следовало бы дать по чувствовать нерусским членам Русского государства. Тогда бы русификация совершилась сама собою». И далее: «К чему, напри мер, возбуждали мы бесполезное недовольство на Кавказе, за Кавказом, в Придунайских княжествах и т. д. введением более или менее русского бюрократства и администрации? Неужели истинное государственное единство заключается в уничтожении всякой особенности, и цельность державы зависит от подведения всех под один уровень?»

«Но неужели мы пойдем на освобождение угнетенных в Тур ции, когда у нас у самих все общественное устройство основано на том же начале... тогда как наша Польша страдает под бременем не навистного ига?» И Чичерин добавляет: «Мы в Турции никогда не являлись либералами, напротив, мы всегда были против всех реформ, сделанных в последнее время турецкими султанами»

.

Чичерин полагал, что Россия могла бы привлечь славян Осман ской империи на свою сторону, подняв революционное знамя. Но для этого, замечал он, ей нужно было носить революционное начало в самой себе и к тому же самой обновиться с головы до ног, преобразовать все общественные учреждения, освободить Поль шу, отказаться от своего прошлого и пойти по совершенно новой дороге. В возможность такого внезапного изменения «коренных начал» русской государственной жизни Чичерин не верил и упо вал на то, что военные неудачи окажут благодетельное влияние на внутреннее развитие страны

. Таким образом, можно с уверенно стью фиксировать наличие особой — либеральной — точки зрения на «мусульманские проблемы» как вне России, так и внутри нее.

Различного рода мусульманским просветителям — о которых мы подробнее поговорим ниже — не могли не импонировать те требо вания, которые выдвигал русский либерализм

устами Чичерина, в частности — лозунги свободы совести, свободы общественного мнения, свободы книгопечатания, свободы преподавания и т.п.

Еще дальше шел (в конце 50х годов) другой видный либерал,

В 1829–1831 гг. были созданы его «Философические письма», содержавшие уникальную для тех лет — когда распалась «цепь времен» и многое стало многими существенно реинтерпретиро ваться

— трактовку прошлого и настоящего России, трактовку, и поныне поражающую своей смелостью, глубиной, дерзновен ностью.

Резко — зачастую даже излишне резко — отзываясь об истории России

, Чаадаев

, в частности, пишет: «...где наши мудрецы, на ши мыслители? Кто когданибудь мыслил за нас, кто теперь за нас мыслит? А ведь, стоя между двумя частями мира, Востоком и За падом, упираясь одним локтем в Китай, другим в Германию, мы должны были бы соединять в себе оба великих начала духовной природы: воображение (т. е. атрибут Востока. — М.Б.) и рассудок (т. е. атрибут Запада. — М.Б.), и совмещать в нашей цивилизации историю всего земного шара. Но не такова роль, определенная нам Провидением. Больше того: оно как бы совсем не было озабочено нашей судьбой. Исключив нас из своего благодетельного воздей ствия на человеческий разум, оно всецело предоставило нас самим

касается вопроса о роли в русской истории татаромонгольского владычества, то Кавелин не склонен придавать ему решающего негативного значения. По его мнению, «татарское владычество было горестным, тяжелым и несчастным эпизодом русской исто рии; оно нас разорило, унизило, сдавило, замедлило, пожалуй, на ше развитие, легло тяжким бременем на наши плечи, но напрас но станем мы отыскивать следов органического влияния диких кочевников на нашу жизнь»

дит характернейший признак восточных социумов. — М.Б.), впредь до покорения другим народом или до внутреннего распа да вследствие собственной дряхлости».

.

Ведь, «несмотря на всю неполноту, несовершенство и пороч ность, присущие европейскому миру в его современной форме, нельзя отрицать, что царство Божие до известной степени осуще ствлено в нем, ибо он содержит в себе начало бесконечного раз вития и обладает в зародышах и элементах всем, что необходимо для его окончательного водворения на земле»

. Это общество не только не утратило своей жиз ненности, но, напротив, постоянно усиливается, в том числе и в ходе своей конфронтации с мусульманским миром: «Так, мы видим, что арабы, татары и турки не только не могли его уничто жить, но, напротив, лишь способствовали его укреплению. Надо заметить, что первые два народа напали на Европу до изобрете ния пороха, что, следовательно, вовсе не огнестрельное оружие спасло ее от гибели, и что нашествию одного из них («татар». — М.Б.) в то же самое время подверглись оба уцелевших до сих пор государства древнего мира»

Заметьте, что Китай с незапамятных времен обладал тремя ве ликими орудиями, которые, как говорят, всего более ускорили у нас прогресс человеческого ума: компасом, книгопечатанием и порохом. Между тем, к чему послужили они? Совершили ли ки тайцы кругосветное путешествие, открыли ли они новую часть света? Обладают ли они более обширной литературой, чем какою обладали мы до изобретения книгопечатания? В пагубном искус стве убивать были ли у них, как у нас, свои Фридрихи и Бонапар

Но Чаадаев, фиксируя срединное — между Востоком и Запа дом — положение России, видит для нее лишь один достойный подражания образец, европейскохристианский.

Чаадаев — яркий, страстный и глубокий апологет христианст ва и только христианства, но лишь такого, которое воплощено в европейской цивилизации

и которое одно в состоянии при близить день, когда «падут все стены, разъединяющие народы и исповедания»

го дня. На самом же деле история древнего мира... охватывает пе риод времени, не более как на одно столетие превышающий про должительность нашей эры, а собственно исторический период и того короче. И вот за такойто короткий промежуток времени сколько государств погибли в древнем мире, между тем как в ис тории новых народов вы видите лишь всевозможные перемеще ния географических границ, самое же общество и отдельные народы остаются нетронутыми!.. такие факты, как изгнание мавров из Испании, истребление американских племен и унич тожение власти татар в России, только подтверждают наше рас суждение. Точно так же и падение Оттоманской империи, напри мер, отголоски которого уже долетают до нашего слуха, снова представит зрелище одной из тех страшных катастроф, которые

.

, возлагая на Реформацию вину за то, что она «снова повергла мир в языческую разъединенность; она восстановила те огромные нравственные индивидуальности, ту обособленность умов и душ, которую Спаситель приходил раз рушать. Если она ускорила развитие человеческого духа, т. о., с другой стороны, она вытравила из сознания разумного сущест ва плодотворную и высокую идею всеобщности...»

, которая должна когданибудь спаять воедино человечество, независимо от их расовых и этнических параметров

— но в первую оче

ты? Что касается Индостана, то жалкая доля, на которую его об рекли сначала татарское, потом английское завоевания, ясно об наруживает, как мне кажется, то бессилие и ту мертвенность, ка кие присущи всякому обществу, не основанному на истине, непо средственно исходящей от высшего разума. Я лично думаю, что такое необыкновенное уничижение народа, являющегося носите лем древнейшего естественного просвещения и зачатков всех че ловеческих знаний, заключает в себе сверх этого еще какойто осо бый урок. Не вправе ли мы видеть здесь приложение к коллектив ному уму народов того закона, действие которого мы ежедневно наблюдаем на отдельных лицах, именно, что ум, по какой бы то ни было причине ничего не заимствовавший из массы распростра ненных среди человечества идей и не подчинившийся действию общего закона, но обособившийся от человеческой семьи и совер шенно замкнувшийся в самом себе, неизбежно приходит тем в больший упадок, чем своевольнее была его собственная деятель ность? В самом деле, была ли когдалибо какая другая нация до ведена до такого жалкого состояния, чтобы стать добычей не дру гого народа, но нескольких торговцев, которые в своей родной стране сами являются подданными, здесь же неограниченными властителями? Притом, помимо этого неслыханного уничижения индусов, явившегося следствием их покорения, самый упадок ин дусского общества начался, как известно, гораздо раньше. Его ли тература и философия и самый язык, на котором они изложены, относятся к давно уже исчезнувшему порядку вещей»

знать, что несмотря на дань, которую этот великий человек, без со мнения, заплатил своему времени и месту, где он родился, он

«Вполне понятно... что он (Аристотель. — М.Б.) пришелся так по вкусу арабам, которые первые откопали его. У этого внезапно возникшего народа не было ничего своего, на что он мог бы опе реться; естественно, что готовая мудрость была для него подхо дящим делом. Как бы то ни было, все это уже миновало — арабы, схоластики и их общий учитель, — все они выполнили свои раз личные назначения. Уму все это придало большую основатель ность и самонадеянность, ход его развития стал увереннее; он ус воил себе приемы, облегчающие его движение и ускоряющие его работу. Все сделалось к лучшему... зло (т.е. не только схоластики и Аристотель, но и арабы. — М.Б.) обратилось во благо...»

.

Однако опытное познание бессильно в мире духовном, объекты которого бесконечны и обладают свободой. Здесь должно полно властно царить лишь познание через откровение.

от которого он произошел. Самое существенное свойство нашей религии (христианства. — М.Б.) заключается в том, что оно мо# жет облекаться в самые разнообразные формы религиозной мыс# ли, способно даже комбинироваться с заблуждением (в частности,

М.Б.), чтобы достигнуть своего полного результата. В великом процессе развития откровенной религии (правильнее — «религии откровения». — М.Б.) учение Магомета необходимо должно быть рассматриваемо, как одна из ее ветвей. Самый исключительный

будут смотреть, как на ангела тьмы, в течение многих веков по давлявшего все силы добра в людях, в последнем же будут видеть

.

Но для этого надо фундаментально изменить структуры позна ния.